Тутубалин В.Н. и др. Математическое моделирование в экологии
Подождите немного. Документ загружается.
Вот и в Чернобыле люди гибли ради того, чтобы подать охлаждающую воду в реактор,
которого уже не существовало. Все коммуникации были оторваны взрывом, и вода затопляла
кабельные полуэтажи, вызывая короткие замыкания и нарушая тем самым работу
оставшихся энергоблоков. В плавящуюся активную зону не попадало ни единой капли этой
воды. Легенду доложили в Москву, и из ЦК последовал приказ: «Организуйте аварийное
охлаждение реактора». Гибельная и вредная деятельность вроде бы получила смысл.
Рассвело, и на дворе станции можно было видеть кучи реакторного графита, который
ни с чем нельзя спутать, но своим глазам не верили. Колоссальную радиацию нечем было
измерить: под руками были лишь приборы на 3,6 рентгена в час, которые зашкаливали. Был
один прибор на 1000 рентген в час, но он сгорел в момент включения. Другой находился в
каптерке, но ее завалило взрывом. Правда, у начальника гражданской обороны был прибор
на 250 рентген, который во многих местах зашкаливал, но ему не верили. В результате
население города Припять, где жили люди, работавшие на станции, с семьями, было
эвакуировано на сутки позже, чем это было бы технически возможно.
2.4. Идеологическое осмысливание происшедшего
Нужно ли объяснять, что происшедшее в Чернобыле однозначно доказывает, что все
научно-технические достижения неспособны обеспечить полную безопасность атомной
энергетики? Наши знания о процессах, происходящих в ядерном реакторе, настолько
фрагментарны и неполны, что толком не известно — послужило или нет сбрасывание
стержней защиты непосредственной причиной взрыва. Но любой современный человек,
будучи специалистом в какой-нибудь области, рассчитывает, что специалисты в других
областях обеспечат ему безопасное удовлетворение скромных потребностей, как, например,
в электроэнергии. В большинстве случаев это действительно так, но, к сожалению,
неизбежны исключения.
С иллюзией того, что всё можно устроить хорошо, так трудно расстаться, что самые
уважаемые люди продолжали — по модели В. Пелевина — этот обряд затыкания пулевого
отверстия в голове колпачком от авторучки. А. Д. Сахаров — воплощенная совесть нашей
эпохи — представляя и горячо рекомендуя читателям «Нового Мира» повесть
Г. У. Медведева, настойчиво рекомендовал строить атомные электростанции под землей.
А персонал станции эта мера разве спасет? А что спасет персонал обычной, не атомной,
а тепловой станции? Например, авария в Балакове, когда погибло четырнадцать человек,
не была ядерной. Вырвало предохранительный клапан, и перегретый пар наполнил
помещение, где работали люди. На обычной станции масса паропроводов, вентили, фланцы,
сальники, задвижки... Ни одному куску металла нельзя безоговорочно доверять,
а температура и давление пара даже выше, чем на атомных станциях, где параметры
выбраны более низкими с целью повышения безопасности, но с потерей коэффициента
полезного действия.
В рамках того же сценария — затыкания пулевого отверстия колпачком
от авторучки — был проведен в Чернобыле идиотский судебный процесс над бывшими
руководителями АЭС. Простые советские люди должны были узнать, что виноватые
наказаны и теперь случившееся безобразие больше не повторится. Обвинение должно было
выдвинуть какие-нибудь резоны. И вот оказалось, что подсудимые грубо нарушили
бюрократические формальности: отослали в высшие эшелоны власти программу
эксперимента, а оттуда ни ответа, ни привета — так как же они смели провести испытания?
А сколько раз был нарушен регламент эксплуатации ядерного реактора? Однако без
нарушения регламента нельзя эксплуатировать не только ядерный реактор, но и
обыкновенную электроплиту на квартирной кухне. В самом деле, корпус электроплиты
31
занулен, а рядом может стоять электрический чайник или утюг без зануления металлических
частей корпуса. Ситуация строго запрещается правилами устройства электроустановок, она
действительно потенциально опасна, но существует в миллионных масштабах. Между
прочим, если бы оператор не уронил мощность реактора, то все бы в Чернобыле обошлось
благополучно и о бюрократических нарушениях никто бы и не вспомнил.
Скверно, что руководство станции с большим опозданием поняло, что реактор
разрушен, но по всему, что мы знаем, здесь не было намеренного обмана, хотя бы потому,
что подобный обман совершенно лишен смысла: взрыв реактора не скроешь.
Еще несколько слов о позиции средств массовой информации. Показательна книга
А. В. Иллеша и А. Е. Пральникова [32]. Авторы — корреспонденты «Известий», которые
всю жизнь подавали информацию определенным образом, а теперь вдруг новые
требования — говорить правду, однако с оптимизмом. Действительно, факты о размерах
аварии, о числе пострадавших, о количестве эвакуированных и т. д. подаются верно, по
крайней мере, без грубых сознательных искажений. Но с приправой оптимизма получается
нечто до невозможности странное. Вот станция возрождается: пускается первый энергоблок,
готовится к пуску второй (конец сентября 1986 г.; саркофаг над четвертым блоком уже
возведен). Зачем они вообще пускаются — потому ли, что без них зимой действительно
нельзя обойтись, или потому, что нужно утвердить победу советских людей над ядерной
стихией? Кажется, верно первое, но акцент делается на второе.
Немного всмотримся в детали. Усовершенствована система защиты, и, конечно,
результат налицо: ложное срабатывание. «Само отключение цепочки — дело десяти минут,
но на согласование этой операции потребовалось около двух дней». (Стр. 133). Усилена
дисциплина; корреспонденту пришлось подождать в вестибюле станции, пока оформляли
пропуск. От скуки он начал читать приказы. Первый приказ касался праздношатающихся,
которые из вестибюля станции устраивают клуб. Их предписывалось «удалять». Остальные
приказы имели один общий мотив: «на рабочем месте в состоянии опьянения...», «в
состоянии глубокого похмелья...» (стр. 135). Каких же нужно еще гарантий безопасности
атомных станций?
Последнее замечание по поводу качества информации. В 1996 г. в связи с десятилетием
катастрофы прошло следующее сообщение. В ликвидации чернобыльской аварии
участвовало 800 тысяч человек, из которых в течение 10 лет умерло 8 тысяч, т. е. порядка
1%. Авторы сообщения не заметили, что из этой цифры вытекает, что радиация полезна для
здоровья. Действительно, для Советского Союза и России смертность за год для мужчин ни
в одной возрастной группе не опускается ниже 1,5 случая на тысячу. За десять лет,
следовательно, среднестатистическая смертность не может быть ниже 1,5%, т. е. 12 тысяч
случаев. Такое различие с чисто статистической точки зрения абсолютно достоверно, так как
демография имеет дело с огромным числом наблюдений. Объясняется ли этот парадокс
попросту тем, что статистические данные о смертности чернобыльских ликвидаторов
собирались неаккуратно и потому элементарно ложны? Или имеет место более сложный
статистический артефакт, объясняющийся тем, что в ликвидаторы попадала более здоровая
часть населения? В любом случае к демографическим оценкам последствий катастрофы надо
подходить с осторожностью.
Какие же общие выводы представляются нам разумными теперь, более чем через десять
лет после катастрофы? Положение атомной энергетики находится в таком же неустойчивом
режиме, в котором находился чернобыльский реактор перед взрывом. Например, парламент
может сначала проголосовать за консервацию АЭС, находящейся в сейсмически опасном
районе, а потом, когда выяснится, что в таких условиях нормальное снабжение
32
электроэнергией невозможно, проголосовать за обратный пуск АЭС. Собственно говоря, нет
ни необходимости, ни смысла теоретически решать вопрос — быть или не быть атомной
энергетике, потому что этот вопрос, как и другие теоретически неразрешимые вопросы,
будут решаться сравнительно мелкими практическими шагами на протяжении жизни целых
поколений. На одной из пресс-конференций в мае 1986 года ответственный чиновник
допустил неловкое высказывание «Наука требует жертв». На самом деле, в данном случае
жертв требует не наука, а та высокая концентрация энергии, без которой мы не можем
обойтись. Было бы хорошо, если бы частью общественных взглядов на эти вещи стало
понимание того, что какому-нибудь Минотавру всё равно придется приносить жертвы: сидит
ли этот Минотавр в угольной шахте, в урановом руднике или в ядерном реакторе. Экономия
энергии, прекращение ее использования для военного производства, борьба против
строительства новых АЭС и заводов по производству и переработке топлива — это
прекрасное направление общественной деятельности, которое может принести много
полезного. Такое направление близко массовому сознанию, потому что каждому человеку
кажется очевидным, что авария в неядерной технике не может принести таких бедствий, как
ядерная авария. Но не дай Бог доиграться всему этому «зеленому движению» до чего-то
серьезного, например, до развала энергосистемы.
Сам пуск энергосистемы в случае развала, вероятно, возможен в течение нескольких
часов. Но наименее устойчивой работа системы бывает при максимальных нагрузках, т. е.
зимой, особенно в сильный мороз. Городские системы отопления не только в значительной
степени завязаны на теплоцентрали как источник тепловой энергии пара, отработанного на
электростанциях, но и вообще не могут работать без электричества. Система отопления
многоэтажного дома необходимо включает циркуляционные насосы (это в небольшом
сельском доме можно делать отопление на естественной циркуляции). Опять-таки, толком
не известно, через сколько времени замерзнут и полопаются трубы системы отопления, если
прекратится циркуляция. Условно считается, что два часа стоять можно, а больше — опасно.
Само собой понятно, что если лопнет труба отопления в одном месте, то без отопления
останутся десятки квартир: электроэнергия, допустим, снова имеется, а отопление запустить
нельзя. Вот и получается, что если перейти меру разумного в борьбе с атомной опасностью,
то можно создать такую аварию, которую не переживет население больших городов, в массе
своей лишенное необходимых средств и навыков выживания.
На примере энергетики отлично видно, как минимальная философия оказывается
связанной с вопросами жизни и смерти. Начав с разговора о том, как лучше обеспечить
безопасность в энергетике, мы отчетливо увидели, что вся наука и техника не могут
определенно ответить на этот вопрос: причина опасности лежит в высокой концентрации
энергии. Тогда естественно спросить себя, а зачем же человечество создало такую
концентрацию энергии? Очевидный ответ состоит в том, что без этого невозможна
современная городская цивилизация. Но тогда позволительно спросить — зачем же
человечество создало столь высокую концентрацию населения в городах, где экологическая
обстановка настолько неблагоприятна, что вполне можно сказать, что экологическая
катастрофа уже произошла. Люди, правда, еще не вымерли, но это только потому, что
человек является самым выносливым из животных (это особенно подчеркивает В. Шаламов
в «Колымских рассказах»). Как вообще следует оценить жизнь современного городского
жителя, которая делится между службой в бюрократическом учреждении и вечерним
смотрением в телевизор — как прекрасную и достойную или как отвратительную и
презренную, которая годится только на то, чтобы ее принести в жертву какому-нибудь
идолу?
33
Это всё вопросы максимальной философии, которая смыкается с религией.
12
В этой
области существует своя наука, которая называется теологией (по-русски — богословием).
Как нам кажется, очень интересно проследить соотношение между запросами,
предъявляемыми этой науке со стороны общества, и ее реальными возможностями. Только
что мы использовали источник — «Чернобыльскую тетрадь» Г. У. Медведева, который
является блестящим в чисто литературном отношении и высоко нравственным в отношении
человеческом. Теперь мы переходим к источнику не меньших достоинств — «Критике
догматического богословия» Л. Н. Толстого.
2.5. Проблема «наука и общество» у Л. Н. Толстого
Жизнь и жизненная драма Л. Н. Толстого исключительно полно и подробно
документированы. Сохранились и опубликованы не только дневники и письма самого Льва
Николаевича; не только автобиографические элементы легко и надежно выделяются в его
художественных произведениях, но и многие из людей, в каком-то смысле близких к
Л. Н. Толстому, опубликовали свои воспоминания или исследования жизни Льва
Николаевича ([28], [31], [57]). Не следует недооценивать здесь определенного элемента
экономической заинтересованности. Сам Л. Н. Толстой был относительно богатым
человеком — в том смысле, что ему не грозила голодная смерть (как Ф. М. Достоевскому),
если он не предоставит в срок издателю обещанной рукописи. Но сельским хозяином,
владельцем поместья он был плохим. Временами он пытался увлечься сельским хозяйством:
так, увидев раз у знакомого помещика очень замечательных свиней, он написал своему
тестю, что не может быть вполне счастлив, пока и у него таких же не будет. Но ухаживать за
свиньями он приставил спившегося мелкого крестьянского начальника, как бы из милости:
чтобы у того был заработок. Бывшему начальнику зазорно было ходить за свиньями, и он их
не кормил, отчего все свиньи передохли. Литературный заработок был очень существенным
для якобы богатого помещика и даже одно время позволял делать ему покупки земель в
надежде обеспечить будущее своих детей. Но, разумеется, полученные Толстым от
издателей (т. е. в конечном счете — от читающей публики) деньги являются совершенно
ничтожными в сравнении с непреходящими литературными шедеврами, которыми тот
расплачивался. Удивительно, что все мемуары, написанные о Толстом, также обладают
прекрасными литературными достоинствами.
С самых ранних лет жизни Л. Н. Толстого, о каких только имеются свидетельства,
центральная проблема для него — это проблема религиозная, если религию понимать так,
как ее понимал сам Лев Николаевич: «Вера — это знание того, что такое человек и для чего
он живет на свете.» Из имеющихся источников различные комментаторы жизни
Л. Н. Толстого отбирают разное, в соответствии со своими взглядами и вкусом. Например,
в 1988 году издательство «Московский рабочий» адресовало молодежи «Дневник молодости
Л. Н. Толстого» [28], в котором можно прочитать следующее.
1847 г., 11 марта (Казань). «Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику, и вот шесть
дней, как я почти доволен собою... Главная же польза состоит в том, что я ясно усмотрел, что
беспорядочная жизнь, которую большая часть светских людей принимают за следствие
молодости, есть не что иное, как следствие раннего разврата души».
12
Неправильно было бы, конечно, отождествлять максимальную философию и религию: если мы обратимся к
философскому эгрегору (Сократ, Платон...) и к религиозному эгрегору (Будда, Христос...), то станет
совершенно ясным, что эгрегоры различны. Остроумный Рассел говорил, что философия находится между
наукой и религией и потому подвергается атакам с обеих сторон. Впрочем, дискуссия о том, что и как
правильно называть, завела бы нас слишком далеко.
34
17 апреля. «... И так я, кажется, без ошибки за цель моей жизни могу принять
сознательное стремление к всестороннему развитию всего существующего».
1853 г., 25 июня. «Будь прям, хотя и резок, но откровенен со всеми, но не детски
откровенен без необходимости. Воздерживайся от вина и женщин. Наслаждение так мало,
неясно, а раскаяние так велико!»
8 июля. «Когда влечение души приходит в столкновение с влечением плоти, то первое
должно брать верх, ибо душа бессмертна, так же как и счастие, которое она приобретает».
Другой автор — В. А. Жданов [31] — дает несколько иной подбор цитат из дневников
Толстого.
26 августа 1851 г. «Пьяный Епишка вчера сказал, что дело с Соломонидой на лад идет.
Хотелось бы мне ее взять».
18 апреля 1853 г. «После обеда был у Епишки и говорил с Соломонидой. Груди у нее
подурнели, однако мне еще очень нравится. Впрочем, весна [?] сильно действует на меня.
Каждая женская голая нога, мне кажется, принадлежит красавице.»
26 июня. «Ходил несколько раз к Епишке. Насчет Соломониды дело не подвигается
вперед, а Мих. уже намеревается, кажется, подкарауливать. Я решился во что бы то ни стало
иметь ее».
27 июня. «Непоследователен насчет Соломониды. Епишка, кажется, надует меня.
Завтра... после обеда, что бы ни было, пойти искать доброе дело и о Соломониде.»
2 июля. «С[оломонида?] уехала совсем, а Ф[едосья], в которую я, как будто, влюблен,
не соглашается под предлогом, что я уезжаю... Завтра пересилить свой стыд и решительно
действовать насчет Ф.»
5 июля. «Ничего не говорил с Федосьей, несмотря на представлявшиеся случаи. У нее
рожа разбита.»
6 июля. «Решить во что бы то ни стало дело с Федосьей.»
Как мы видели выше, 8 июля дело решилось в пользу счастия, приобретаемого
бессмертной душой. Справедливости ради, отметим, что «Московский рабочий» не сам
придумал подбор цитат, а следовал редакции В. Г. Черткова 1917 г.
Предмет нашей книги — разного рода поездки в ад, и в данном случае речь идет об аде
сексуальной одержимости, в котором пребывал молодой Толстой. Этот ад продолжался для
него еще 9 лет, когда, наконец, 34-летний Лев Николаевич с трудом из него вырвался и
женился на 18-летней Софье Андреевне, которую поначалу немало огорчило чтение его
дневников. В первые годы брак был счастливым в целом, но затем началась долгая
жизненная драма с известным печальным концом. Одна из ее существенных причин
заключалась в том, что здоровье Софьи Андреевны не было идеальным в чисто медицинском
смысле. Она вынуждена была отказаться от кормления грудью собственных детей, что
вызвало серьезное неудовольствие Льва Николаевича. Беременность и роды проходили у нее
довольно трудно, а после особенно тяжелых родов пятого ребенка стало ясно, что
следующая беременность не только нежелательна, но и вообще медицински
противопоказана. Между тем, Лев Николаевич, по-видимому, не допускал и мысли об
35
использовании какой-либо контрацептивной техники. А ведь это как раз тот случай, когда
техника может быть очень полезной, снимая некоторую существенную проблему. Если уж
говорить об экологии, то при тогдашней и нынешней чрезмерной концентрации населения в
условиях нашей цивилизации нечто подобное совершенно необходимо. За
«нецивилизованность», естественно, приходилось дорогой ценой расплачиваться:
напрягались отношения между супругами.
Вторая проблема заключалась в очень ярком чувстве краткости человеческой жизни,
которое было у Л. Н. Толстого. Биографы отмечают «арзамасский» приступ страха смерти,
который Лев Николаевич пережил, будучи в отъезде из дома как раз по делам о покупке
имений в начале сентября 1869 г. В общем, в возрасте примерно пятидесяти лет Толстой
пережил глубокий душевный кризис. Некоторым даже кажется уместным термин «душевное
заболевание», но, как всякое заболевание, заболевание психиатрическое подразумевает
бурное цветение различных симптомов и синдромов, результатом которого является
деградация личности. Давайте перечитаем вдохновенный текст «Исповеди» и оценим,
уместно ли в данном случае говорить о деградации автора как художника слова.
«И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый
вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и
перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом
избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от
нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее.» ([68], стр. 12)
В этих двух предложениях замечательно всё, вплоть до погрешностей против
стандартного русского языка. В самом деле, в первом предложении неправильный порядок
слов, а во втором глагол «надеяться» требует иного предлога. Но уберите эти ошибки — и
текст станет несравненно хуже. Великий мастер в полном обладании своим искусством знал,
когда и какую ошибку сделать!
И вот, переживая духовный кризис, но находясь при этом не только в полном
интеллектуальном здравии, но и на вершине мастерства, Толстой в поисках выхода
обращается к науке. В данном случае это — теология, а по-русски — богословие. Еще в
1849–1853 гг. отец Макарий (в миру Михаил Петрович Булгаков, 1816–1882) опубликовал
учебник «Православно-догматическое богословие», за который в 1854 г. Академия Наук
присудила ему полную демидовскую премию.
Дорогой ценой оплатил несчастный старец, митрополит московский полученную им
почти тридцать лет назад премию, когда в начале 80-х годов граф Толстой сделал из него
всероссийскую и общемировую плевательницу. Но прежде чем входить в подробности этой
немилосердной операции, следует остановиться на отношении Толстого к науке вообще.
Напомним чеканный текст из книги «Путь жизни»
[57]:
«Суеверие науки состоит в вере в то, что единое и истинное и необходимое для жизни
всех людей знание заключается только в тех случайно избранных из всей безграничной
области знаний отрывках разных, большей частью ненужных знаний, которые в известное
время обратили на себя внимание небольшого числа освободивших себя от необходимого
для жизни труда людей и потому живущих безнравственной и неразумной жизнью.»
Да, не любил Лев Николаевич науки. И из Казанского университета был отчислен за
академическую неуспеваемость, от чего произошли плохие последствия. Казанский
университет лишился чести числиться воспитателем гордости русского народа, а гордость
эта от избытка науки готова была бежать куда угодно и действительно убежала на
36
кавказскую колониальную войну солдатом в действующую армию. Не любил, а тем
не менее, изучал, преподавал и даже сам в каком-то смысле разрабатывал, и не какую-нибудь
гуманитарную юриспруденцию, за которую его выгнали из университета, а физику. Злые
языки говорят (впрочем, бездоказательно, да и как такое докажешь), что занятия Толстого
школами для крестьянских детей мотивированы родительскими чувствами. Нужно было дать
какое-то образование собственным (генетически) детям, которых, якобы, немало подросло в
Ясной Поляне и по окрестным деревням. Якобы, появление этих детей продолжалось и после
женитьбы на Софье Андреевне, что хотя ничем и не доказано, но не выглядит совершенно
неправдоподобным в свете упоминавшихся медицинских и сексологических затруднений.
Так или иначе, Толстой организует школу и преподает в ней не только грамоту, арифметику
и Закон Божий, но не может избежать и преподавания физики, ввиду ее очевидного
технического значения.
В дневниках Толстого можно найти попытки самостоятельного создания физической
теории с помощью неких «лучей». Эти лучи, если сказать вежливо, научно мало интересны,
а если сказать попросту, стилем учебных книг самого Льва Николаевича, просто дурацкие,
с точки зрения той физики, которая ко временам Толстого уже вполне сложилась и еще в
седой древности преодолела «модели» типа этих самых лучей. Некоторые рассказы из его
учебных книг тоже должны быть квалифицированы подобным образом, например, рассказ
«Как в городе Париже починили дом». В некоем доме разошлись кирпичные стены; как же
их вернуть на место? Призвали умельца: тот вделал в стены кольца, изготовил железный
прут с крюками на концах немного короче расстояния между кольцами. Потом нагрел прут
(тот от нагревания удлинился), зацепил крюками за кольца и дал пруту остыть. Остывая,
прут стянул стены.
Рассказ прекрасно написан, переиздается до настоящего времени и запоминается сразу
на всю жизнь, но совершенно нелеп по технической сути. Есть в нем что-то от хозяина, у
которого свиньи дохнут с голоду. Ведь раскаленное железо не имеет прочности и вряд ли
может что-либо стянуть при остывании, да и кирпичная кладка рассыплется при подобном
обращении. Впрочем, в городе Москве действительно несколько сходным образом починили
дом — это здание Института радиотехники и электроники (бывший физфак МГУ на
Моховой). Но умельцы обвели стальные пояса вокруг дома, а для натяжения связей
использовали винтовую нарезку. Вообще-то в таких случаях используют встречные
резьбы — левую и правую, но видно это искусство в недавние времена утерялось: обошлись
одной правой резьбой и электросваркой. Топорно, но здание перестало разваливаться. Может
быть, сама идея подобного ремонта все-таки почерпнута когда-то в детстве из рассказа
Толстого?
Школы для крестьянских детей — это увлечение тридцатилетнего Толстого.
Промелькнули двадцать с лишком лет, дети так или иначе подросли. Семья переезжает в
Москву, чтобы старшие дети могли нормально учиться. Софья Андреевна с дочерьми
увлеченно шьет туалеты и ездит на балы, а ведь светская жизнь — это, прежде всего,
утонченная и сублимированная эротика, секрет которой в наше время, пожалуй, утерян.
С недоверием (которое хорошо понятно, если вспомнить приведенные выше цитаты)
смотрит Лев Николаевич на то, как его дети втягиваются в эти игры: намного было бы лучше
жить с детьми в деревне, со старшими детьми возить навоз, косить сено и чинить крышу на
избе бедной крестьянки по новейшей технологии — сначала вымачивая солому в глиняном
растворе. (История умалчивает, хороша ли оказалась эта крыша — не так ли, как с
поросятами?) Городская обстановка вообще угнетает Толстого — уже тогда крупный город
фактически являлся зоной экологического бедствия, см. хотя бы описание городской весны в
«Воскресении». Лев Николаевич учится шить сапоги, ходит пилить дрова, изучает
Священное Писание, сам пишет божественное, чем в материальном смысле не очень
37
довольна хранительница очага Софья Андреевна. В общем, духовный кризис
разворачивается по тому сценарию, какой описывают современные нам психиатры С. Гроф и
К. Гроф в [23].
В какой-то момент Толстой прочитывает «Православно-догматическое богословие»
Макария и предъявляет счет: раз ты получил демидовскую премию, так ответь мне, в чем
смысл жизни и как лично мне следует жить. Что же он узнает из этой книги?
Мир и человека в нем сотворил всеблагой и всесовершенный Бог. Но почему же в этом
мире так скверно жить? Потому что Адам и Ева согрешили, не устояли перед дьявольским
искушением, и теперь их грех — первородный — передается от поколения к поколению
самим фактом зачатия во грехе. Но Толстой не чувствует ни малейшей личной
ответственности за Адама и Еву, так что догмат первородного греха представляется ему
чистым вздором. Он читает учебник богословия, как историко-фактографическое описание.
Конечно, такая «фактография» никак не соответствует культурному уровню прошлого века,
но православие, неся на себе проклятие официальной идеологии, не может меняться и
должно держаться традиций, сложившихся еще в незапамятные времена. Другое дело, если
смотреть на Священное Писание, скажем, как на текст для медитации: тогда Адам и Ева
стали бы несравненно ближе. Но в официальном учебнике Макарий никак не мог так
изменить точку зрения.
Словом, не только предъявленный Толстым счет остался не оплаченным, но у него
возникло некое чувство личной обиды, заставившее написать опровержение Макария,
которое потом получило название «Критика догматического богословия». Скучно было
Толстому писать это сочинение: уж слишком различны позиции его и Макария. Какое
высказывание ни возьми, все выходит вздор. Например, сказано «Не убий», а по Макарию
убивать можно — на войне или по приговору суда. Короче говоря, вместо разрешения
духовного кризиса вышел колоссальный скандал с официальной церковью. В конце концов
Толстой выработал свою теологию, которая резюмирована в книге «Путь жизни». Между
прочим, эта книга и задумана как сборник текстов для медитаций.
Возвращаясь к методическим проблемам обучения студентов, заметим, что рядовой
студент может не понимать (если ему об этом не сказать явно), что учебник по любой науке
не должен восприниматься фактографически. Возьмем, например, такую простую науку, как
математика. Что означают такие слова, которые часто приходится говорить начинающему:
«Ты вызубрил доказательство теоремы, но ты его не понял». Очевидно, речь идет о том, что
математика представляет собой некоторое знание, не полностью выразимое в словах и
формулах, которые только и можно вызубрить. Мы с ужасом думаем о судьбе студентов
рабфаков, которые должны были штурмом взять эту буржуазную науку, а как ее возьмешь:
как подступишь поближе, так и брать вроде бы нечего. (Многие, впрочем, взяли, но только
не штурмом, а любовью.) Но и простейшие тексты («Как в городе Париже починили дом»)
тоже полезны лишь как тексты для своеобразной медитации: если к ним подойти, как к
фактографическому описанию, то получается нелепость.
Проблема — запросы общества и реальные возможности науки — стара как мир и
остается вечно юной. Толстой сердится на Макария за то, что он не дал ему просимого.
Проходит век, происходит чернобыльская катастрофа, и общество требует от науки
абсолютно безопасной атомной энергетики. Как Толстой превратил в процессе дискуссии
Макария в идиота, так и теперь в глазах общественного мнения превращаются в идиотов
академики, ответственные за атомную науку. Осознается опасность экологического кризиса,
и общество требует от науки, носящей название «экологии», мер спасения. Но наука
38
экология не в большей мере способна решить проблему, чем Макарий удовлетворить
Толстого. Опять наука оказывается несостоятельной.
Однако и теология, и атомная энергетика, и экология (и прочие науки) существуют
такими, какими им удалось сложиться. Не следует забывать о том, что других, более
совершенных наук нет.
Глава 3. Колодки мышления
3.1. Пересадка философской терминологии на славянскую почву
В своих попытках понять принципиально непостижимое, выразить словами
принципиально невыразимое и совершить принципиально неосуществимое человеческое
мышление следует некоторой общей форме, которая примерно одинакова во всех
конкретных случаях — идет ли речь о религии, о науке, о технике или о сравнительно
мелких бытовых проблемах. В результате появляется возможность каких-то действий,
которые хотя и не решают проблему в полном объеме, но во многих случаях позволяют
сделать что-нибудь хорошее или хотя бы лучшее, чем ничего (возможны, к сожалению, и
такие варианты, когда делается нечто худшее, чем ничего). Например, люди с давних пор
мечтали о создании вечного двигателя, что невозможно, но электромотор, включенный в
настенную розетку, вполне способен усладить наше эстетическое чувство зрелищем
практически вечного движения (в том смысле, что нам гораздо скорее надоест смотреть на
эту картину, чем он остановится по какой-либо причине). В предыдущих главах мы
суммировали достаточно фактического материала — от атомной энергетики в критической
ситуации до православно-догматической теологии — чтобы можно было на примерах
увидеть эту общую форму мышления, но возникает вопрос, какой же для нее выбрать
термин.
Поскольку объявлено, что речь идет о чем-то совершенно общем, ясно, что предстоит
ввести философское понятие. Философская терминология имеет свои корни, естественно,
в древнегреческой философии, а тем самым и в древнегреческом языке, но поскольку
первыми заимствовали древнегреческую философию римляне, то сильно влияние и
латинского языка. Будем иметь в виду то простейшее следствие из вероятностной модели
языка В. В. Налимова, что каждое слово имеет определенный спектр значений, которые
встречаются с определенными вероятностями. В свете этой модели совершенно понятно, что
при переводе с одного языка на другой — а также и при заимствовании иноязычных
терминов — со спектрами их значений (а тем более с вероятностями отдельных значений)
могут происходить самые причудливые вещи. Например, такие признанные специалисты,
как Лосев и Тахо-Годи утверждают, что платоновский термин «идея» переводился на
латинский язык словом «форма» (см.
[42], стр. 318). А что означает слово «форма» в
современном русском языке? Несколькими строчками выше мы говорили о «формах
мышления» в смысле некоторого внешнего сходства определенных процедур в самых
различных областях мышления. Внешнее сходство — это совсем не то, что «идея».
Тождество смысла русских слов «идея» и «форма» можно увидеть лишь где-то на самом
краю спектров их значений, например, в литейном производстве, когда литейная форма
определяет, что за деталь получится в результате отливки, и в этом смысле является
«материальным воплощением» идеи конструктора отливаемой детали.
В те времена, когда официальная философия интересовалась, казалось бы, одним
марксизмом при почти полной потере интереса к другим направлениям философии и вообще
культуры, где-то почти неприметно вызревали кадры философов нового поколения, а также
других гуманитариев, в частности, переводчиков высшей квалификации. Так среди физиков
39
вызрел С. С. Хоружий, который при первой возможности подарил нам замечательный
комментированный перевод «Улисса». Попробуем вдохновиться мнением переводчиков
недавнего издания «Размышлений» Марка Аврелия.
Марк Аврелий с большим чувством долга относился к исполняемой им должности
римского императора и проводил последние годы своей жизни на северо-восточной границе
империи, гоняясь за непокорными маркоманами и квадами, хотя это занятие было для него
лично крайне омерзительным. На второй книге его «Размышлений» имеется помета: «писано
в области квадов близ Грана» (левый приток Дуная). Третья книга «писана в Карнунте» (в
нынешней Австрии). Впрочем, записи о том, где что писано, возможно, следует относить
не к началам соответствующих книг, а к концам предыдущих — этого вопроса историческая
наука точно не решила. Не добившись окончательной победы над непокорными варварами,
император там же на севере империи и умер, то ли от чумы, то ли от язвы желудка.
«Размышления» представляют собой попытки императора осмыслить свою жизнь и вообще
все происходящее в терминах философии стоиков, духом которой император проникся с
юности.
Как же переводить эти «Размышления» на русский язык и притом для такого читателя,
который имеет мало понятия о стое? Процитируем [43], стр. 169.
«... в ... переводе используется философская терминология нового времени, а это ведет к
латинизмам, которые при воссоздании греческих текстов страшнее, чем крестоносцы в
Константинополе. В силу своего вызывающе западного обличия новая философская
терминология еще и слишком академична, полна анахронистических ассоциаций и вообще
чужда по стилю. Представляется, что лучше продолжить пересадку стоических понятий на
славянскую почву...»
Да, действительно, все мы в России при наличии свободы выбора между
западничеством и славянофильством выбираем славянофильство. Единственный способ
создать серьезную западническую тенденцию состоит в том, чтобы объявить
славянофильство государственной идеологией и насаждать его сверху.
Конечно, «пересадка стоических понятий на славянскую почву» иногда делает Марка
Аврелия автором таких, например, шедевров, как «невывернутый лучше, чем вправленный»
([43], стр. 7). Из комментария к этому месту текста можно узнать, что речь идет не о
хирургии телесных повреждений, а о проблемах разума. Оказывается, что стоики делили
всех людей на «негодных» и «мудрецов». Разум мудреца прям, мудрец все всегда делает
правильно, ну а разум негодного человека крив и подлежит исправлению. По прошествии
времени выяснилось, что мудрецов, к сожалению, нету ни одного; в частности, никто из глав
стоической школы за всю историю не считал себя мудрецом. Все оказались негодными,
но чтобы более негодных отличать от менее негодных, пришлось ввести понятие
«продвигающегося», т. е. не совсем уж никуда негодного.
Как же поступать. если речь идет не о пересадке на славянскую почву терминов
древнегреческой философии, а о попытке введения некоторого относительно нового
понятия? Во многих случаях используют греческое или латинское слово, придавая ему
несколько другой спектр значений. Таков, например, термин «парадигма», удачно введенный
в недавнее время («удачно» в том смысле, что он вошел во всеобщее употребление).
Чрезвычайно часто используется также латинский термин «модель». Но в свете
вышеизложенного отношения к латинским терминам, как к крестоносцам в
Константинополе, не мешает также вспомнить, что гоплиты македонской фаланги царя
40