Тутубалин В.Н. и др. Математическое моделирование в экологии
Подождите немного. Документ загружается.
Александра не меньше безобразничали во дворцах персидских царей, чем крестоносцы в
Константинополе. Ясно, что выход один — славянофильство.
Правда, для того, кто пишет не на старославянском, а на современном русском языке,
тут есть одна опасность. Желая возможно больше почтить славянство, можно ненароком
попасть на угро-финский, а то и на татаро-монгольский корень (кто же их теперь разберет?).
Но здесь нас выручит евразийство. Например, по мнению такого выдающегося историка, как
Л. Н. Гумилев, татарского ига на Руси вообще не было, а было взаимно выгодное
сотрудничество. Славяне — слабые и негодные воины — платили татарам не дань,
а зарплату, в обмен на внешнюю военную защиту. Настоящим же врагом славян (как и татар)
были генуэзские купцы, обосновавшиеся в Крыму.
Почему купцы? Тут у Л. Н. Гумилева имеется глубокая экономико-гигиеническая
концепция истории. Дело в том, что в древнем Китае производился шелк, а шелковое белье
обладает тем свойством, что в нем то ли вовсе не размножаются вши, то ли размножаются
значительно меньше (до Л. Н. Гумилева этот фундаментальный факт не получал должной
оценки в исторической науке, так как ее выдающимся деятелям не приходилось сидеть в
тюрьмах и лагерях, и они не представляли себе, как важно это свойство шелкового белья).
Поэтому западноевропейские феодалы (а в особенности — их жены) готовы были что угодно
отдать за шелк. Считается, что предмет экспорта, пользующийся высоким международным
спросом, способствует благоденствию страны-производителя, но, согласно Л. Н. Гумилеву,
в данном случае это не так. Китайские власти, стремясь нажиться на экспорте, обрекали свой
народ на голод, требуя производить шелк, а не хлеб. Если бы русские феодалы получили
через генуэзских купцов доступ к шелковому белью, они вынуждены были бы
расплачиваться за него мехами, а следовательно, требовали бы от своих крестьян, чтобы те
добывали меха охотой вместо производства хлеба. Так русский и китайский народы взаимно
обрекали бы друг друга на голодное существование, а купцы бы наживались на
комиссионных. Кроме того, генуэзские купцы были, естественно, католиками и
окончательно погубили бы Русь и православие, если бы крымские татары не грабили
прилежно их фактории.
Итак, уповая, с одной стороны, на славянофильство, а с другой стороны,
на евразийство, мы предлагаем термин «колодка мышления» для обозначения некоторой
общей процедуры, которая свойственна, по-видимому, любым вариантам человеческого
мышления, к чему бы конкретно оно ни относилось. Спектр значений русского слова
«колодка» включает в себя, во-первых, обувную колодку, с помощью которой делается
обувь. В этом смысле «колодка» — примерно то же самое, что греческая «парадигма» или
латинская «модель». Речь идет, конечно, об идеальной («мысленной» по-русски) модели
какого-то явления, о котором мы в данный момент собираемся подумать.
Надлежит объяснить, почему не воспользоваться хотя бы и латинским, но все же
общепринятым словом «модель», если речь идет о создании мысленной модели чего-то.
13
13
Следует подчеркнуть, что речь идет не о введении нового понятия, а лишь о введении термина для того
понятия, которое и ранее выделялось в литературе. Например, В. А. Шапошников в
[80] вводит понятие
«парадигмальной схемы» для характеристики некоторых ходов мысли П. А. Флоренского. Речь идет о том,
чтобы охарактеризовать, что П. А. Флоренский понимал под применением математики к теологии, в частности,
почему какую-то теорему математики он мог называть теологической. Один из примеров рассуждений
Флоренского состоит в следующем.
Пусть речь идет о скорости духовного роста человека, который можно также назвать приближением к Богу, или
«обожением». Как в математике не существует такой функции f(x), которая при x→∞ растет быстрее всех
других функций, так и скорость «обожения» может быть для разных людей различной, и нет такой скорости,
которую какой-то другой человек не мог бы превзойти.
41
Напомним другое значение из спектра значений слова «колодка» — это приспособление из
двух шарнирно соединенных кусков бревна с вырезом между ними, которым оно может
надеваться на руку, ногу или даже шею определенного лица, поведение которого подлежит
коррекции.
«Колода» — это, вообще говоря, часть древесного ствола (как в выражении «пни и
колоды» или колода, на которой рубят мясо). Поскольку нельзя же на шею надеть большое
бревно, для целей коррекции употреблялись сравнительно небольшие куски бревна, откуда и
уменьшительно-ласкательный суффикс «к». Теперь можно объяснить, чем же «колодка»
лучше «модели».
Дело в том, что в отношении модели всегда возникает вопрос об ее адекватности тому
явлению, которое мы собираемся моделировать, и вопрос этот обычно сложен. В отношении
же адекватности колодки можно пойти по пути, который, несомненно, одобрил бы Сократ.
Сократ сказал бы, что колодка, надеваемая, скажем, на шею, должна быть адекватна шее,
но лишь в том смысле, чтобы не задушить совсем того, чье поведение нужно лишь
скорригировать, а при этом нужно, конечно, чтобы ее нельзя было самостоятельно снять с
шеи до получения искомого эффекта. Колодка, надеваемая на ногу, должна быть примерно в
таком же смысле адекватна ноге. Никакой более тонкой адекватности от колодок и
не требуется.
Если угодно кратко, колодка мышления — это модель, не обязательно
формализованная, неадекватность которой осознана.
Итак, «колодка», с одной стороны, — это нечто направляющее и организующее.
Напомним, что старый термин русского языка для латинского «корпуса» какого-либо
прибора или инструмента — это как раз «колодка», например, колодка столярного рубанка.
За колодку рубанок держат и направляют его движение, опираясь «подошвой колодки» о
строгаемую поверхность. У современного электрического рубанка, конечно, имеется
не колодка, а корпус. С другой стороны, колодка — ограничитель излишней свободы.
Владельцы автомобилей хорошо знают, что такое «тормозные колодки».
Для того, чтобы сделать примерно ясным, какие мыслительные процессы предлагается
описывать с помощью вводимого термина, напомним две уже рассмотренные во второй
главе ситуации.
Первая ситуация: Чернобыль; в течение нескольких десятков секунд после
переключения циркуляционных насосов на электропитание от выбега турбины развивается
страшная авария, и наконец, персонал слышит мощный взрыв (или взрывы — никто толком
не знает, сколько именно их было). Надо как-то понять происходящее. Создается колодка
мышления: это (якобы) рванула гремучка в баке аварийной защиты, а сам реактор цел.
Начинается отчаянная борьба за то, чтобы подать охлаждающую воду в реактор, в этой
борьбе люди жертвуют своей жизнью. Та же версия возносится в Москву и возвращается в
виде приказа обеспечить охлаждение реактора (Москва ведь понятия не имеет о том, что
Понятно, что для подобных математических «моделей» уместно применение другого названия, и в [80]
предлагается термин «парадигмальная схема». Указывается также, что С. С. Хоружий в своем исследовании
творчества Флоренского
[79] ввел термины сходного содержания — «структурные парадигмы» и
«порождающие модели».
По изложенным выше причинам мы предпочитаем термин «колодка мышления», но такое предпочтение —
конечно, дело литературного вкуса. Единственное, что мы предлагаем нового (разумеется, нового лишь до
известной степени) — это утверждение, что «колодки» встречаются как правило, а что-то лучшее, чем
«колодка» — это лишь счастливое исключение.
42
реально произошло). А воду подавать уже некуда: реактор разрушен и коммуникации
оторваны взрывом.
Вторая ситуация: Л. Н. Толстой переживает духовный кризис и в поисках объяснения и
выхода обращается к учебнику богословия. В учебнике предлагается такая колодка
мышления: оттого людям так скверно жить, что Адам и Ева согрешили, а потом их грех стал
передаваться от поколения к поколению в качестве первородного греха, от которого никуда
не денешься. Такая колодка Толстому не нравится и с омерзением и художественными
издевательствами над автором учебника отвергается. Постепенно кризис преодолевается,
Толстому предстоит еще прожить около тридцати лет, в которые он создает много
замечательных художественных произведений и свою собственную теологию, в чем-то
главном сходную и с христианством, и с другими вероучениями, но значительно
отличающуюся от официального православия — настолько, что Толстого пришлось
отлучить от церкви с великим скандалом и соблазном.
Ближайшая наша цель состоит в том, чтобы показать, что колодки мышления создаются
не только в критических ситуациях, но и при решении любых, самых обычных задач,
которые могут возникнуть перед человеком.
3.2. Учение о колодках мышления
Термин «учение» в отличие от термина «теория» — не просто дань славянофильству.
Современный русский язык чувствует существенную разницу между этими двумя
терминами. Например, «всепобеждающее учение Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина» и
«буржуазные экономические теории» или «учение Мичурина-Лысенко о наследовании
признаков» и «теория наследственности Менделя-Моргана». «Учение» — это, с одной
стороны, нечто свое, близкое и родное, а с другой стороны — нечто не вполне развитое,
не вполне полноценное и, во всяком случае, осознаваемое (явно или в глубине души) как
непригодное для экспорта на мировой рынок.
Для «теории» колодок мышления следовало бы дать хоть какое-нибудь определение
основного понятия (хотя малый интерес игры в определения общих понятий осознавался уже
во времена Сократа), но для «учения» вполне можно ограничиться примерами.
Пример 1: практическая электротехника.
Представим себе, что в квартире ученого, интересующегося общими вопросами
философии или теологии, погас свет не по причине глобальной аварии, а вследствие чего-то,
случившегося в самой квартире. Ясно, что сам собой свет не загорится. Если электрика
вызвать невозможно, первое, что люди обычно делают в таких случаях, — это идут к
электрическому щитку и пытаются вновь включить отключившийся предохранитель. Как
правило, предохранитель тут же снова отключается, поскольку причина его отключения
не устранена. Тут уж для самого широкого ума весь мыслимый мир временно сокращается
до размеров квартирной электропроводки. На данный момент основная задача — это найти
место короткого замыкания и устранить его.
Итак, надо действовать, но человек ни в каких обстоятельствах не может действовать,
пока у него нет какой-либо мысленной модели ситуации. Для начала речь может идти даже
не о колодке мышления, а о полноценной физической модели короткого замыкания, и наша
задача состоит в том, чтобы проследить, как и почему эта модель будет постепенно
превращаться в колодку и хорошо это будет или плохо. Начнем с того, что в России для
бытовых целей применяется почти исключительно однофазный ток. Принципиально, для
43
однофазного тока нужны два провода — фазный и нулевой, но от этажного щитка могут
отходить и несколько пар проводов в одну квартиру: одна пара на освещение, другая на
стенные розетки, третья на электроплиту и т. д. Хорошо, конечно, если короткое замыкание
случилось в каком-то электроприборе, который можно просто отключить от сети. Но если
оно произошло где-то в розетке или в патроне электрической лампочки, то дело становится
серьезным: как это место найти?
Физическая модель явления состоит в том, что имеются два провода (фазный и
нулевой), причем на фазном проводе имеется напряжение порядка 220 вольт, а в нулевом
напряжение теоретически равно нулю. По фазному проводу электрическая энергия притекает
в квартиру, а по нулевому вытекает из нее, по дороге производя всю ту многообразную
пользу, к которой мы привыкли. Короткое замыкание бывает в том случае, если где-то
фазный и нулевой провод соединились без заметного электрического сопротивления. В этом
случае по проводам проходит слишком большой ток, который и вызывает отключение
предохранителя.
Если место короткого замыкания не находится сразу, то искать его может быть
достаточно сложно. Вовсе без приборов, пожалуй, и не найти места короткого замыкания,
если его сразу не видно, и мы допустим, что под руками имеется простейший прибор — так
называемая отвертка-индикатор. Действие прибора состоит в том, что если жало отвертки
прикасается к фазному проводу, то неонка светится, а если к нулевому — то нет.
Разумно производить всякие ремонты электрической проводки при ее отключении от
сети. Это, к сожалению, не всегда возможно. Если необходимо применение каких-то
приборов, то на отключенной от сети электропроводке приборы не покажут ничего.
Придется включить фазу: это возможно сделать, если сначала от сети отключить нулевой
провод — тогда предохранитель не сработает, после чего прикосновение индикатора к
любому проводу или любому гнезду розетки заставляет светиться неонку. Это понятно:
поскольку имеется короткое замыкание, то фазный и нулевой провода соединились, т. е.
фактически у нас есть один лишь фазный провод.
Что нам дал этот эксперимент? Теперь мы уверены в том, что диагноз короткого
замыкания правилен (предохранитель может отключаться еще по причине собственной
неисправности). Начинаем искать место короткого замыкания, и наконец, обнаруживаем, что
в одном осветительном патроне провода скрутились между собой, а изоляция между ними
выгорела. Победа близка — устраняем безобразие, разъединяем провода. Но прежде чем
присоединять обратно нулевой провод, все-таки пробуем провода индикатором, в надежде на
то, что от одного провода будет светиться, а от другого — нет. Как бы не так: опять светится
проклятый от обоих проводов! Что это — неужели в двух местах сразу замкнуло?
Житейский опыт говорит, что такого быть не может, поэтому отключаем предохранитель,
присоединяем нулевой провод обратно к сети и вновь включаем предохранитель. О счастье:
он не отключается. Пробуем провода индикатором — от одного светится, от другого — нет,
как и положено. Авария ликвидирована.
Что же происходило? Дело в том, что колодка мышления, с помощью которой мы
думали об индикаторе, оказалась ошибочной в той ситуации, которую мы сами и создали.
Индикатор неким не очень ясным образом реагирует на электрическое поле. Если фазный
провод и не имеет металлического контакта с нулевым, но последний отключен от нулевого
провода сети, то того электрического поля, которое распространяется по фазному проводу и
вокруг него, достаточно, чтобы навести в изолированном отрезке другого провода такое
электрическое поле, которого достаточно для зажигания неонки.
44
Интересная коллизия вышеописанного взятого из реальной жизни сценария
заключается в том, что на основе показаний определенного прибора сначала делается
правильный вывод о наличии короткого замыкания, однако, после того, как замыкание
ликвидировано, применение того же метода приводит к выводу, что замыкание (очевидно,
где-то в другом месте) осталось.
На этот раз вывод ложен, и спасение состоит в том, чтобы действовать нелогично.
«Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман» — возвышающий в том смысле,
что налицо победа над технической неисправностью. Свет в квартире опять есть, и можно
думать о возвышенном.
Пример 2: практическая топография.
Небольшая группа путешествует по берегам и островам Белого моря. Знающие люди
сказали, что на некотором довольно большом острове имеется пресноводное озеро,
в котором окунь прекрасно клюет на макароны. (В Карелии проблемой является не рыба,
а приманка для рыбной ловли, потому что червей там не найти.) Ставится задача разыскать
это озеро и наловить окуней. Из «научных» средств для этого имеется компас и грубая
выкопировка с топографической карты, на которой морские берега воспроизведены неплохо,
а все остальное — весьма приблизительно. На этой «карте» в пределах указанного острова
можно отыскать целых три озера и есть подозрение, что еще несколько более мелких были
пропущены при копировании.
Свое положение на берегу острова мы можем неплохо определить, поскольку береговая
линия воспроизведена достаточно точно. Можно было бы измерить по карте азимут от этой
точки на самое крупное озеро и двигаться по нему. Но примерно два километра по азимуту в
карельской тайге, перемежаемой горами и болотами, — малое удовольствие, и надо бы
придумать что-то получше. Строится следующая «научная теория».
Наверно, из озера вытекает какой-нибудь ручей (пропущенный при копировании или
даже вовсе, за малостью, не показанный на оригинальной карте), который впадает в море
(куда же ему еще деться?). Должна быть и какая-то тропа, по которой ведь ходят на озеро.
Действительно, в глубине залива, в котором мы находимся, оказался ручей, а вдоль него что-
то вроде тропы. Цели ясные, задачи определенные — начинаем подниматься вдоль ручья.
Вскоре ручей исчезает вовсе, тропа вместе с ним, и лезем мы куда-то на высокую гору,
с которой ничего, кроме леса, не видно. Некоторое время бродим без цели и смысла, вдруг
каким-то образом попадаем на тропу, которая и выводит к озеру. Там даже имеется плотик
для рыбной ловли и окунь ловится в достаточном количестве. Тут же формулируется вывод
о том, что научная теория нужна для того, чтобы начать как-то действовать, ну а если теория
оказывается неверной, то дальше видно будет.
Пример 3: практическая метеорология.
Этот пример тоже из опыта путешествий по Карелии. В городской жизни прогноз
погоды имеет довольно малое практическое значение: обычно есть, куда спрятаться от
дождя. Другое дело в путешествии, особенно в байдарочном плавании, когда снизу
поступает вода из продранной байдарки, а сверху поливает дождь. Прогноз погоды хотя бы
на ближайший час становится очень важным. Не проявленные в городских условиях
человеческие способности при необходимости вызываются к жизни. Вопрос в том, какое
словесное оформление получают прогнозы погоды, которые делаются за счет этих заново
проявленных способностей.
45
Сначала, конечно, мы пользуемся когда-то услышанными или вычитанными в книгах
погодными приметами, вроде того, что перистые облака — это к дождю на следующий день
и двуслойная облачность тоже (а в Карелии она бывает и трехслойная). Но вскоре замечаем,
что в некоторые дни, действительно, к дождю, а в другие дни — наоборот, к хорошей погоде.
Даже если небо уже покрыто низкими серыми облаками, то в иные дни дождь льет из них,
как из ведра, а в иные — едва накрапывает, а то и вовсе не идет.
Создается учение (чем «учение» отличается от «теории» — говорилось выше) о
погодном стихе: стих бывает мокрый или сухой. В первом случае все приметы, которые «к
дождю», действительно оказываются к дождю, а во втором случае дождь упорно не идет,
несмотря на приметы. Стих — это некоторая скрытая, т. е. не наблюдаемая непосредственно,
сущность или склонность (если угодно по-латыни, то субстанция или тенденция),
благоприятствующая (при мокром стихе) или препятствующая (при сухом стихе) выпадению
дождя. Впрочем, чтобы привести учение в безупречное соответствие с наблюдаемыми
фактами, вводится допущение о том, что в любой момент стих может измениться с мокрого
на сухой или наоборот. Однако это скрытая сущность столь благородна, что неуважительно
говорить «стих переменился», а следует говорить «стих преложился». Иногда, правда, стих
как целостная сущность не прелагается, а только поворачивается тем или иным бочком —
так возникают понятия «мокрый бочок сухого стиха» и наоборот. Сухой стих может
повернуться мокрым бочком, и тогда все-таки будет дождь, но недолгий и несильный (если,
конечно, стих в целом не преложился). Понятно, что подобное учение никогда
не противоречит фактам и обладает абсолютной объясняющей способностью.
Сложнее обстоит дело с его реальной прогностической ценностью. Казалось бы, речь
должна идти о статистическом сравнении оправдываемости прогнозов, которые даются
официальной метеорологией и, независимо, с помощью учения о стихе. Но дело в том, что
официальные прогнозы даются в столь расплывчатых и неопределенных терминах
(«переменная облачность, возможны кратковременные дожди и грозы»), что они почти
лишены практического значения, а правила, по которым судят, оправдался прогноз или нет,
определены произвольными соглашениями. Ведь практически нужно знать не то, что
«возможны дожди и грозы», а будет ли гроза из той конкретной тучи, которая прямо на
глазах формируется, и если будет, то с сильным ветром или нет, и будет ли этот ветер дуть
от тучи или с какого-то другого направления (такое тоже бывает), а тогда за каким укрытием
переждать ту волну, которую разводит этот ветер (если он будет). Если для официальных
прогнозов вырабатывают правила, по которым судят, оправдался прогноз или нет (и тогда
можно по статистическим данным вычислять процент оправдываемости), то в делах
практических не вполне ясно, что такое оправдавшийся или не оправдавшийся прогноз. Вот
и получается, что понятием стиха погоды приходится пользоваться не потому, что оно
приводит к относительно надежному прогнозу, а потому, что ничего другого нет. Так и в
серьезной науке те или иные колодки мышления используются просто потому, что ничего
другого нет.
Пример 4: коротко о практической медицине.
Вряд ли нужно подробно пояснять, что когда речь идет о попытках восстановить
здоровье, нарушенное в результате болезни, в ход идут самые разнообразные колодки
мышления. Лет двадцать-тридцать назад существовало понятие «научной медицины» —
научной в том смысле, что лишь она одна обладает необходимыми достаточно надежными
знаниями для правильного лечения. Например, по работам П. Фейерабенда можно
проследить, что на их полемический задор существенно повлияло то обстоятельство, что
автор долгое время болел, а «научная» медицина (которую теперь мы предпочитаем
46
называть «официальной» или «традиционной», в смысле западной традиции) ничем не могла
ему помочь. Облегчение наступило после обращения к «нетрадиционной» медицине.
На протяжении своей жизни каждому приходится сталкиваться с широким спектром
медицинских проблем — от хирургии до психиатрии. В настоящее время предложение
различных «нетрадиционных» методов столь велико, что уместнее подчеркивать, что
«традиционная», или «научная», медицина также имеет неоспоримые достижения. При
возникновении действительной необходимости в лечении (к счастью, во многих случаях
болезни проходят без активного лечения) проблема выбора если не конкретного метода, то
хотя бы общего направления лечения (к врачу какой школы лучше обратиться) реально
является делом самого больного. Тут в дело идут самые разнообразные колодки мышления,
которые было бы слишком печально описывать подробно. Более полезной, чем некоторые
другие, нам представляется следующая колодка. Хороший врач — это тот, кто владеет
разнообразными методами лечения — как научными, так и нетрадиционными (или хотя бы
принципиально считает допустимыми и те, и другие). При обращении к такому врачу
появляются некоторые возможности сравнительно удачного экспериментирования с
различными медицинскими методиками.
3.3 Колодка случайности
3.3.1. Критичность как черта российской ментальности
От бытовых проблем интересно перейти к каким-то фундаментальным для современной
науки взглядам. С этой целью мы выбрали понятие случайности, изучаемой методами теории
вероятностей, как потому, что это полезно при обсуждении конкретных экологических
моделей, так и потому, что эта проблема вообще весьма существенна в очень многих
вопросах.
Мы подаем проблему случайности через ее восприятие в России. Вообще, учение о
колодках мышления предназначено для внутрироссийского употребления не только потому,
что это — «учение» (в отличие от «теории»), но и потому, что это — учение критическое,
Например, вполне возможны изречения типа «Научная теория — это колодка» или
«Ученый — это колодник», в которых можно заметить известное сходство с лозунгами
Дж. Оруэлла «Свобода — это рабство», «Война — это мир». Но учение о колодках
не является антинаучным по своей направленности, так как вообще было бы смешно
включать каждый вечер электрический свет и при этом чувствовать себя идейным
противником науки. Наше убеждение состоит в том, что любую критику наука умеет
обратить себе на пользу. А направленность Дж. Оруэлла, несомненно, антитоталитарная,
антикоммунистическая. Российская традиция достаточно терпима к любой критике, чтобы
не перепутать конструктивную критику с глобальным отрицанием. Мы всегда помним, что
если та или иная научная концепция в чем-то нехороша, то, с другой стороны, никакой
другой, лучшей науки нет (если бы она существовала, то была бы и общепринятой). Опыт
последних лет, когда общение с Западом стало достаточно широким и свободным,
показывает, что приемлемое в России может оказаться слишком критическим на Западе.
14
14
Один из авторов вспоминает рецензию, которая была получена на статью по клинической физиологии,
написанную вместе со специалистом в данной области и направленную в один из ведущих американских
журналов. В статье статистическими данными обосновывалась гипотеза, состоящая в том, что гемоглобин в
крови больных, находящихся в тяжелом состоянии, проявляет иные свойства, чем можно наблюдать в опытах
in vitro. Рецензент написал, что предположение о том, что свойства in vivo не таковы, как свойства in vitro,
«подрывает основы клинической физиологии». Понятно, что подобное обвинение в «подрыве основ науки»
совершенно невозможно сейчас в России, так как напоминало бы по стилю сессию ВАСХНИЛ 1948 года.
Кроме того, нет занятия более безнадежного, чем подрыв основ какой-либо науки: всегда дело кончалось тем,
47
Вопрос о том, какова на самом деле критичность, свойственная российской
ментальности, и какой она представляется для наблюдателя с Запада, не мешает развить
подробнее. Для этого существует замечательный источник — «Россия в 1839 году» маркиза
А. де Кюстина [40], лишь недавно полностью выпущенный в русском переводе. Мы опять
имеем дело с первоклассным продуктом переводческого труда. Собственно говоря, дело не в
самом переводе. Русский язык со времен Петра I испытывал сильное влияние французского,
что привело к известной конвергенции смысла многих слов, т. е. к сходству или полному
совпадению спектров их значений. Поэтому с французского языка вообще переводить
не трудно. Дело в замечательных комментариях, которыми снабжен перевод книги
А. де Кюстина. Эти комментарии задают широкую панораму разных фактических
обстоятельств, связанных с эпохой, с личностью автора книги, с мнениями современников и
литературной борьбой, развернувшейся после выхода книги в свет — настолько, что можно
не только лучше понять взгляды А. де Кюстина, но частично заглянуть в подсознательные
основы этих взглядов.
В России А. де Кюстин испытывал чувство глубочайшего омерзения. Началось это
с момента нелепого допроса, когда чиновник никак не мог понять, что вот едет в Россию
иностранец неизвестно зачем, а заявляет, что путешествует ради собственного удовольствия.
Но главное было впереди: когда утомленный дорогой и таможенной процедурой
путешественник добрался, наконец, до гостиницы и прилег отдохнуть на диван, на него ...
напали полчища клопов. Естественно, что заснуть в таких обстоятельствах удалось лишь на
три минуты: за сравнительно приличным видом гостиницы скрывалась неспособность
русского народа извести паразитов (и так было во всех гостиницах и даже в императорском
дворце, за исключением лишь одного пансиона в Москве, который содержала англичанка).
Вообще вопрос о клопах в изложении Кюстина выглядит не вполне ясным: автор пишет, что
клопов удалось победить, поставив ножки его собственной кровати в сосуды с водой, а наши
современные учебники паразитологии указывают, что в таком случае клопы ползут на
потолок и падают на спящего сверху. Может быть, в 1839 году клопы еще не умели этого
делать?
Вторая черта российской реальности, вызвавшая омерзение А. де Кюстина, это частые
и бесчеловечные побои, которым подвергался русский народ. В те времена (сообщает
Кюстин) при встрече русские долго и церемонно приветствовали друг друга. Однако
каждого русского бьют не менее часто, чем приветствуют. Речь в данном случае идет не о
драках людей, равных по положению (Кюстин с крайним удивлением, которое и мы теперь
разделяем, пишет, что пьяные в России плачут и обнимаются, но никогда не дерутся),
а о побоях со стороны полиции и вообще начальства. Автор не просто проявляет
человеческое сочувствие к жертвам побоев, но как бы прилагает их к себе лично: странно,
но он испытывал страх, как бы самому не быть высеченным розгами и сосланным на вечные
времена в Сибирь. Ведь на российских просторах его никто никогда не найдет и не выручит.
Этот страх представляется совершенно нелепым: ведь во времена просвещенного
абсолютизма Николая I худшее, что могло ожидать иностранцев, — это высылка из России.
Чего же мог бояться А. де Кюстин, не совершивший никакого преступления?
Тут надо обратиться к комментариям. А. де Кюстин был известным в Европе
писателем. Россия всегда оглядывалась на европейское общественное мнение; в данном
случае настолько, что император лично принимал А. де Кюстина и поначалу даже очаровал
его. Но у себя на родине Кюстин считался человеком опозоренным. Дело в том, что после
ранней смерти его жены сексуальная ориентация А. де Кюстина эволюционировала к
что любую критику наука умела обратить себе на пользу, если дело даже и начиналось с каких-то
персональных конфликтов.
48
гомосексуализму. Комментаторы точно называют дату, когда Кюстин назначил свидание
молодому солдату, но вместо этого попал в засаду: товарищи солдата избили и ограбили его,
а история получила широкую огласку. До поездки в Россию А. де Кюстин жил в Испании.
Юноша, с которым он состоял в связи и жил в одном доме, устроил большое безобразие. Он
разорвал связь с Кюстином и бежал из Испании, похитив испанскую принцессу, а за
границей женился на ней. И все эти обстоятельства прохлопали русские шпионы и среди них
Я. Толстой, официально числившийся «корреспондентом» министерства народного
просвещения. Фактически они занялись Кюстином лишь после выхода в свет его книги. Но в
принципе информация от них могла поступить в любую минуту еще во время пребывания
Кюстина в России, и, конечно, император не был бы обрадован, узнав, какого он гостя
принимал. Разумеется, и в этом случае реально не могло быть ничего, кроме высылки,
но субъективные опасения А. де Кюстина становятся теперь более понятными.
И вот Кюстин, в душе которого происходит борьба между отвагой и страхом, всё-таки
совершает путешествие по России (хотя значительно сокращает предполагавшийся сначала
срок из-за ужаса перед русской зимой) и по-своему оценивает свойства русской
ментальности. Хваленое русское гостеприимство оказывается лишь способом заманить
иностранца в Россию и дать ему расслабиться, чтобы в этот момент завязать с ним спор на
любую тему (например, что лучше: конституционная монархия или абсолютизм). Этот спор
ведется с особым злобным остроумием, перед которым путешественник в известной степени
пасует в том смысле, что не может полностью отразить нападки. Тогда русские счастливы,
потому что им удалось в какой-то мере компенсировать чувство своей неполноценности в
сравнении с Западом. Вообще русская нация не способна создать ничего оригинального,
но зато гениальна в смысле заимствований у других народов. В доказательство приводится
ложноклассическая архитектура Петербурга, нелепая в условиях русского климата.
Для целей данной книги основной интерес представляет культурно-психологический
портрет русской нации, созданный Кюстином: неспособность создать ничего оригинального,
особая склонность (и способность) к заимствованиям (в сфере культуры и технологии) и при
этом чрезвычайно остроумная язвительность по отношению к тому, что заимствуется.
Но не лишним представляется заметить, что политические выводы Кюстина оказались
вещью весьма серьезной по своим последствиям. Кратко остановимся на них, хотя политика
вовсе не является предметом данной книги.
Основной вывод Кюстина в политическом смысле — тоталитарная Россия представляет
большую военную опасность для Европы. «Россия в 1839 году» представляет собой
чрезвычайно успешный наезд четвертой власти на три другие, воплотившиеся в одном лице
императора Николая I. Когда в 1853 году встал вопрос о военном вмешательстве Англии и
Франции в русско-турецкую войну, то общественному мнению этих стран нужно было,
конечно, объяснить, почему такие жертвы необходимы. Несомненно, книга Кюстина сыграла
здесь большую роль. Ее, разумеется, опровергали и по прямому заказу русского
правительства, и из патриотических чувств бесплатно. Фактические опровержения отражены
в комментариях к книге и во многих случаях ошибки или предвзятость Кюстина бесспорны.
Но ведь общественному мнению маловажны фактические опровержения.
Если принять на веру тот исторический слух, что император Николай I покончил
самоубийством, чтобы развязать руки наследнику для мирных переговоров в видах
неминуемого поражения в Крымской войне, то можно сказать, что книга Кюстина в
значительной мере предопределила самоубийство императора. Конечно, чтобы литературное
произведение могло иметь подобные последствия, нужно стечение роковых условий: в
данном случае крайне неосторожная война с Турцией.
49
В то же самое время, когда маркиз де Кюстин ездил по России и готовил к печати свою
книгу, в Московском университете учился студент Пафнутий Чебышев, который немало
потрудился для того, чтобы Россия произвела очередное культурно-научное заимствование с
Запада: в данном случае речь идет о теории вероятностей. Рассмотрим в деталях процесс
этого заимствования.
3.3.2. «Опыт элементарного анализа теории вероятностей»
Сама по себе идея случайного выбора, в том числе жеребьевки, азартной игры (т. е.
игры, связанной с результатами каких-то случайных экспериментов), гадания, т. е. узнавания
воли богов опять-таки с помощью случайных экспериментов и т. д. вовсе не является
математической: это что-то вроде древнего психологического архетипа. Но подсчеты шансов
осуществления тех или иных случайных событий в самых (казалось бы) простых случаях
очень часто могут быть трудными, и тут уже требуется математика. Поэтому исторически
получилось так, что не только о чисто математических задачах, но и о прикладных и
философских вопросах теории вероятностей обычно рассуждают математики или физики
(напомним, что в данной книге под «философией» понимается минимальная философия в
смысле той пользы и удовольствия, которых в конкретных случаях можно ожидать от
применения тех или иных научных методов).
В 1844 году октября 17 дня кандидат Чебышев отнес в типографию Августа Семена,
что была на Кузнецком Мосту в доме Суровщикова, сочинение «Опыт элементарного
анализа теории вероятностей». По-современному говоря, П. Л. Чебышев по окончании
университета был рекомендован в аспирантуру, и сочинение это было его диссертацией (она
тогда называлась магистерской). Эта диссертация имеет введение, с нашей точки зрения,
в высшей степени философское. Из этого введения извлекается некоторая важная
информация, которую удобнее изложить не прямо цитируя Чебышева, а переизлагая текст
введения в другом порядке.
В те времена попечителем Московского учебного округа был граф С. Г. Строганов.
Известно, что он был очень хорошим попечителем, и Чебышев, в частности, пишет, что сама
задача его диссертации была поставлена Строгановым. Что же это за задача?
Тогда считалось, что теория вероятностей является (или призвана быть) опорой всем
знаниям, основанным на наблюдениях и свидетельствах. Дело в том, что в конце 18-го —
начале 19-го веков теория вероятностей сделала огромный скачок в своем развитии, причем
основными деятелями этого скачка были такие первоклассные и авторитетные ученые, как
Лаплас и Гаусс. Правда, в отношении знаний, основанных на свидетельствах (т. е. когда и
каким свидетельствам можно доверять) сделано было не очень много. Речь шла о расчетах
вероятностей того, что некое свидетельство верно, исходя из простых и довольно
произвольных моделей для вероятности ошибки в отдельном акте сообщения информации.
Например, если склонность отдельного свидетеля к правде (т. е. вероятность того, что он
не лжет) равна 0,9, но, однако, утверждение доходит к нам по цепочке из 10 свидетелей, то
вполне вероятно, что из 10 человек хотя бы один соврет, и цена свидетельства в конечном
счете невысока. У Лапласа подобные расчеты имеют (не выраженную явно) импликацию,
что евангельским чудесам доверять нельзя. Мы, собственно, уже обсуждали то
обстоятельство, что религиозные тексты не следует понимать как фактографию реальных
событий, а только как тексты для медитации. Если угодно, Лаплас внес вклад в установление
этого понимания.
Но, что касается научных наблюдений и их обработки с помощью теории вероятностей,
то тут речь шла о полном перевороте. Предлагался способ установить точность, с которой
50