Доброхотов А.Л. Избранное

Подождите немного. Документ загружается.

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

делается необходимостью не просто отрицание культуры, но актив-

ная

война с ней:

«...борьба

против

культуры

есть одна из характер-

ных черт типично русского интеллигентского

духа;

культ

опрощения

есть не специфически толстовская идея, а некоторое общее свойст-

во интеллигентского умонастроения, логически вытекающее из ни-

гилистического морализма»

. Франк—учитывая влиятельность со-

циалистической мифологии

—

иллюстрирует многообразие форм

войны

с культурой феноменом ненависти к

богатству.

«...Матери-

альная обеспеченность есть лишь спутник и символический показа-

тель духовной мощи

духовной производительности.

этом смысле

метафизическая идея богатства совпадает с идеей

культуры

как со-

вокупности идеальных ценностей, воплощаемых в исторической

жизни.

Отсюда, в связи с вышесказанным, ясно, что забвение ин-

теллигенцией начала производительности или творчества ради на-

чала борьбы и распределения есть не теоретическая ошибка, не про-

сто неправильный расчет путей к осуществлению народного блага,

а опирается на моральное или религиозно-философское

заблужде-

ние.

Оно вытекает в последнем

счете

из нигилистического морализ-

ма, из

непризнания

абсолютных ценностей и отвращения

основан-

ной

на них идее

культуры»

Мысли

С.

Н.

Булгакова

культуре

можно рассматривать

как

конкре-

тизацию франковского

понятия

«абсолютных

ценностей».

Свою пре-

дельную

ценность

культура

обретает, обращаясь

заложенным

ходе

истории религиозным основам. «В настоящее время нередко забы-

вают, что западноевропейская

культура

имеет религиозные корни,

по

крайней мере, наполовину построена на религиозном фундамен-

те, заложенном средневековьем и реформацией. Каково бы ни было

наше отношение к реформационной догматике и вообще к протес-

тантизму, но нельзя отрицать, что реформация вызвала огромный

религиозный подъем во всем западном мире, не исключая и той его

части, которая осталась верна католицизму,

но

тоже была принуждена

обновиться для борьбы с врагами. Новая личность европейского че-

ловека, в этом смысле, родилась

реформации (и это происхождение

ее наложило на нее свой отпечаток), политическая свобода, свобода

совести, права человека и гражданина были провозглашены также

реформацией (в Англии); новейшими исследованиями выясняется

также значение протестантизма, особенно в реформатстве, кальви-

низме

и пуританизме, и для хозяйственного развития, при выработ-

Там же, с. 178.

Там же, с. îgi.

182

ОПРАВДАНИЕ КУЛЬТУРЫ

ке

индивидуальностей, пригодных стать руководителями развивав-

шегося народного хозяйства. В протестантизме же преимуществен-

но

развивалась и новейшая наука, и особенно

философия.

И все это

развитие шло со строгой исторической преемственностью и посте-

пенностью, без трещин и обвалов. Культурная история западноев-

ропейского мира представляет собою одно связное целое, в котором

еще живы и свое необходимое место занимают и средние века, и ре-

формационная

эпоха, наряду

веяниями нового времени»

Булгаков подчеркивает, что религиозные основы —это именно

«корни», т.е. питательная система, и потому

суть

дела

не меняется

результате

временной победы тех или иных оппонентов веры. «...

Дерево европейской

культуры

и до сих пор,

даже

незримо для глаз,

питается духовными соками старых религиозных

корней.

Этими

кор-

нями,

этим здоровым историческим консерватизмом и поддержива-

ется прочность этого дерева, хотя в той мере, в какой просветитель-

ство проникает в корни и ствол, и оно тоже начинает

чахнуть

и за-

гнивать. Поэтому нельзя считать западноевропейскую цивилизацию

безрелигиозной в ее исторической основе, хотя

она,

действительно,

становится все более таковой в сознании последних поколений»

Атеистическая стратегия интеллигенции отвергается Булгаковым

не

только как

духовно

ложная, но и как не понимающая самого уст-

ройства культуры, в которой механическая замена одного элемента

другим

приводит к катастрофе. «Ошибочно

думает

интеллигенция,

чтобы русское просвещение и русская

культура

могли быть построе-

ны

на атеизме как

духовном

основании, с полным пренебрежением

религиозной

культуры

личности и с заменой всего этого простым

сообщением

знаний.

Человеческая личность не есть только интел-

лект, но прежде всего воля, характер, и пренебрежение этим жесто-

ко

мстит за себя. Разрушение в народе вековых религиозно-нравст-

венных

устоев

освобождает в нем темные стихии, которых так мно-

го в русской истории...»

П.Б.Струве обогащает

тему

политическим аспектом. Ключевое

понятие

его статьи —«отщепенство»—имеет как социально-полити-

ческую, так и религиозную грань. «Идейной формой русской интел-

лигенции

является ее отщепенство, ее отчуждение от

государства

враждебность к

нему»

«...Для

интеллигентского отщепенства ха-

Там же, с.4°-

Там же, с. 42.

Там же, с. 68.

Там же, с. 153-

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

рактерны не только его противогосударственный характер, но и его

безрелигиозность. Отрицая государство, борясь с ним, интеллиген-

ция

отвергает его мистику не во имя какого-нибудь

другого

мисти-

ческого или религиозного начала, а во имя начала рационального

эмпирического»

. Религиозным отщепенчеством объясняет Стру-

ве и ту личную безответственность, готовность

растворению в сти-

хийности, которая, по его мнению, присуща русскому политическо-

му радикализму. «После христианства, которое

учит

не только под-

чинению,

но и любви к Богу, основным неотъемлемым элементом

всякой

религии должна быть, не может не быть вера в спасительную

силу и решающее значение личного творчества или, вернее, лично-

го подвига, осуществляемого в согласии с волей Божией. Интерес-

но,

что те догматические представления новейшего христианства,

которые, как кальвинизм и янсенизм, доводили до высшего теоре-

тического напряжения идею детерминизма в учении о предопреде-

лении,

рядом с ней психологически и практически ставили и прово-

дили идею личного подвига. Не может быть религии без идеи Бога,

не может быть ее без идеи личного подвига»

Весьма интересно рассуждение Струве об усвоении радикалами

религиозной формы без соответствующего содержания. Здесь автор

пророчески усматривает опасность раскрепощения страшных разру-

шительных сил. «Религиозность или безрелигиозность интеллиген-

ции,

по-видимому, не имеет отношения к политике. Однако только

по-видимому. Не случайно, что русская интеллигенция,

будучи

без-

религиозной в том неформальном смысле, который мы отстаиваем,

то же время была мечтательна, неделовита, легкомысленна в поли-

тике.

Легковерие без веры, борьба без творчества, фанатизм без эн-

тузиазма, нетерпимость без благоговения, —словом, тут была и есть

налицо

вся форма религиозности без ее содержания. Это противо-

речие, конечно, свойственно по

существу

всякому окрашенному ма-

териализмом и позитивизмом радикализму. Но ни над одной жи-

вой исторической силой оно не тяготело и не тяготеет в такой мере,

как

над русской интеллигенцией. Радикализм или максимализм мо-

жет находить себе оправдание только в религиозной идее, в поклоне-

нии

и служении какому-нибудь высшему началу. Во-первых, религиоз-

ная

идея способна смягчить

углы

такого радикализма, его жесткость

жестокость. Но, кроме того, и это самое важное, религиозный ра-

дикализм апеллирует

внутреннему

существу

человека, ибо с религи-

Там же, с. 154·

Там же, с. 155·

184

ОПРАВДАНИЕ КУЛЬТУРЫ

озной

точки зрения проблема внешнего устроения жизни есть нечто

второстепенное. Поэтому, как бы решительно ни ставил религиоз-

ный

радикализм политическую и социальную проблему, он не может

не

видеть в ней проблемы воспитания человека. Пусть воспитание

это совершается путем непосредственного общения человека с Бо-

гом, путем, так сказать, надчеловеческим, но все-таки это есть вос-

питание и совершенствование человека, обращающееся к нему са-

мому,

его внутренним силам, к его

чувству

ответственности»

. Эти

мысли по-особому

звучат

в свете всего, что мы знаем о тоталитарных

экспериментах

культуры

XX в., особенностью которых было, в част-

ности,

прямое внедрение квазирелигиозного мифа в общественное

личное сознание, минуя то, что Струве называет «воспитанием»,

т.

е.

минуя обращение к свободному сотрудничеству с «внутренними

силами» человека.

Тема

культуры

у H.A. Бердяева может показаться узкой по сравне-

нию

с масштабными схемами предыдущих

«веховцев»

—ведется речь

культуре

философствования, но довольно быстро и он переходит

предельным обобщениям. Из его оценки приземленного интелли-

гентского утилитаризма видно, что без признания абсолютных ду-

ховных ценностей нет культуры. «Прежде всего бросается в глаза,

что отношение

философии было так же малокультурно, как

дру-

гим духовным ценностям: самостоятельное значение философии от-

рицалось, философия подчинялась утилитарно-общественным це-

лям.

Исключительное, деспотическое господство утилитарно-мо-

рального критерия, столь же исключительное, давящее господство

народолюбия и пролетаролюбия, поклонение

«народу»,

его пользе

интересам, духовная подавленность политическим деспотизмом

—

все это вело

тому,

что уровень философской

культуры

оказался у нас

очень низким, философские знания и философское развитие были

очень мало распространены в среде нашей интеллигенции»

. Вне

абсолютных ценностей

путь

ведет

«к разложению общеобязательно-

го универсального сознания, с которым связано достоинство чело-

вечества и рост его

культуры»

Но и сами абсолютные ценности,

по

Бердяеву, нуждаются в еще более глубокой

укорененности.

Крити-

куя утилитарный гуманизм, он пишет:

«...Ложно

направленное чело-

веколюбие

убивает

боголюбие, так как любовь к истине, как и к кра-

соте, как и ко всякой абсолютной ценности, есть выражение люб-

Там же,

с.160-161.

Там же, с. 12-13.

Там же, с. ig.

185

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

ви

к Божеству. Человеколюбие это было ложным, так как не было

основано на настоящем уважении к человеку, к равному и родному

по

Единому Отцу; оно было, с одной стороны, состраданием и жало-

стью к человеку из

«народа»,

другой

стороны, превращалось в че-

ловекопоклонство и народопоклонство. Подлинная же любовь

лю-

дям есть любовь не против истины и Бога, а в истине и в Боге, не жа-

лость, отрицающая достоинство человека, а признание родного

Божьего образа в каждом человеке. Во имя ложного человеколюбия

народолюбия у

нас

выработался в отношении

философским иска-

ниям

и течениям метод заподозривания и сыска»

. Задолго до Сар-

рот и Рикёра Бердяев говорит о наступившей

«эре

подозрения», ко-

торая обесценивает усилия культуры.

Существенно обогащает

веховскую

«культурологию»

апология

права, предпринятая

Б.

А.

Кистяковским.

«Духовная

культура

состо-

ит не из одних ценных содержаний. Значительную часть ее составля-

ют ценные формальные свойства интеллектуальной и волевой дея-

тельности. А из

всех

формальных ценностей право, как наиболее

совершенно развитая и почти конкретно осязаемая форма, играет

самую

важную роль»

Отсутствие

правосознания, как показала ис-

тория,

оказалось одним из самых разрушительных дефектов интел-

лигентской ментальности. Парадоксально, что при этом процветала

создавала теоретические шедевры государственно-правовая ветвь

русской философии. Но статья Кистяковского, показывающая бес-

помощность права в

случае

его неукорененности в личном социаль-

но-этическом сознании субъекта, оказалась и объяснением парадок-

са, и неуслышанным предупреждением.

В статьях

М.

О.Гершензона и А. О.Изгоева высвечивается

экзи-

стенциально-психологический аспект культуры. Личное сознание,

живая самость, заинтересованность в жизни и (отнюдь не мелочь!)

вкус к добротному профессионализму понимаются как неотчуждае-

мые элементы культуры. Характерно, что и эта тема оказывается

идейным оружием против агрессивно-суицидного героизма, кото-

рый

разоблачается в большинстве веховских работ. Так, Изгоев пи-

шет: «Нередко делаются попытки отождествить современных рево-

люционеров с древними христианскими мучениками. Но душевный

тип тех и

других

совершенно различен. Различны и культурные пло-

ды, рождаемые

ими.

«Ибо мы знаем,—писал апостол Павел (г-е поел,

Коринфянам,

гл.

5"я),—что

когда земной наш дом, эта хижина раз-

Там же, с. ι8.

Там же, с. 123

186

ОПРАВДАНИЕ КУЛЬТУРЫ

рушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворен-

ный,

вечный». Как известно, среди христианских мучеников было

много людей зрелого

пожилого возраста,

тогда

как

среди современ-

ных активных русских революционеров, кончающих жизнь на эша-

фоте,

люди, перешагнувшие за тридцать пять—сорок

лет,

встречают-

ся

очень редко, как исключение.

христианстве преобладало стрем-

ление научить человека

спокойно,

достоинством встречать смерть

только сравнительно редко пробивали

дорогу

течения, побуждав-

шие человека искать смерти во имя Христово. У отцов церкви мы

встретим

даже

обличения в высокомерии людей, ищущих смерти»

Программная

фраза Гершензона в Предисловии к

«Вехам»

—«об-

щей платформой является признание теоретического и практиче-

ского первенства духовной жизни над внешними формами общежи-

тия»

—хорошо показывает характер веховского поворота к новому

пониманию

смысла культуры.

«Веховцы»

противопоставили своим

оппонентам

не

очередной выбор правильной

«пользы»,

ради которой

можно жертвовать идеалами в пользу идолов (а

именно

этим занима-

ется идеология), но свое видение принципиального различия пользы

абсолютной

ценности.

Определенный таким образом смысл

культу-

ры стал теоретическим рубежом не только для

России,

но

для евро-

пейского Нового времени:

«вехой»,

обозначившей начало его конца.

4. За

«Вехами»

последовало десятилетие бурного расцвета религи-

озной

культурологии (достаточно упомянуть имена

П.

А.

Флоренско-

го и

С.

Н.

Булгакова, если говорить о православии; Андрея Белого

Д.С.Мережковского —если не забыть «эзотерику»). Обзор этой

эпохи

требует,

конечно, обширной работы, но если применить при-

ем понимания целого через деталь, то полезно

будет

оценить интел-

лектуальную реакцию русской религиозной мысли на Первую миро-

вую войну.

Со

времен

Вл.

Соловьева и Ницше

культура

перестает восприни-

маться европейской мыслью как заповедник мирного сосуществова-

ния

разных точек зрения и жизненных укладов. Постепенно, к нача-

лу XX века, приходит неформальное осознание того довольно три-

виального обстоятельства, что признание ценности

влечет

за собой

ответственность за

нее,

а значит—борьбу

и,

в крайнем случае, войну.

Как

водится, маятник интеллектуальных настроений качнулся

дру-

гому

экстремуму: в

моду

вошло опьянение романтикой войны и силы.

Там же, с. 117

Там же,

с.д-ю.

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

Для русской мысли, которая в этот период осваивала относитель-

но

новый для себя формат

—философию,

эта тема становится край-

не востребованной в период вступления в Мировую войну. Рассмат-

риваемый тип решения антиномии войны и мира в этих условиях —

весьма поучительный и не утративший актуальности

—

был основан

на

опыте веховской философии

культуры.

В своей

статье

«О поисках смысла войны», опубликованной в кон-

це 1914 г- в журнале «Русская мысль», С.Л.Франк пишет: «Мировая

война, которая была навязана

государству

извне, против его воли,

еще в гораздо большей мере явилась неожиданностью для обществен-

ного мнения и в известном смысле застала врасплох сложившееся

господствовавшее умонастроение интеллигентных кругов общест-

ва. В Германии общественное мнение десятилетиями упорно и систе-

матически воспитывалось в идее

войны,

в понимании необходимости

национальной важности войны;

едва

ли не для

всех

без исключения

немецких граждан

—

начиная с детей, у которых

«игра

в солдатики»

была поставлена, как серьезное воспитательное дело, и кончая мно-

жеством

ученых

общественных деятелей, сознательно посвятивших

себя пропаганде расширения военного

могущества

страны, —идея

войны была идеей привычной, понятной, популярной, укорененной

в самих основах миросозерцания; и события показали, что и резко-оп-

позиционные

круги немецкого общества в этом отношении не состав-

ляли исключения. Совсем иначе в России. По множеству причин, ко-

торых мы не

будем

касаться, война представлялась среднему русскому

мыслящему человеку чем-то ненормальным, противоестественным,

несовместимым со всеми привычными идеями и потому чем-то поч-

ти невозможным... Независимо от

всех

наших рассуждений и мыслей

эта война сразу и с непоколебимой достоверностью была восприня-

та самой стихией национальной души, как необходимое, нормальное,

страшно важное и бесспорное по своей правомерности дело.

Но

это разногласие

между

непосредственным национальным чув-

ством и господствующими понятиями нашего мировоззрения—разно-

гласие,

духовные

плоды которого вряд ли еще сказались теперь во всей

своей значительности

—

поставило нас перед насущно-необходимой

для большинства мучительно-трудной задачей идейного оправдания

войны,

отыскания ее нравственного смысла... С объективной точки

зрения

вопрос этот сохраняет свою значительность, есть подлинная

историко-философская проблема, конечно, совершенно независимо

от того, по каким причинам он привлекает к

себе

внимание»

Цит. но: Русские философы о войне. М.; Жуковский, 2005-

С.

402-404·

ι88

ОПРАВДАНИЕ КУЛЬТУРЫ

Эта обширная цитата хорошо резюмирует

целую

эпоху дискус-

сий

о смысле войны, открытую Соловьевым и завершенную публи-

цистикой

Первой мировой. Если брать еще более широкий диапа-

зон,

то единый идейный

сюжет

тянется от либерализма и непротив-

ленчества второй половины XIX века до информационной войны

ОСВАГа.

Действительно, отмеченная Франком морально-психологи-

ческая готовность Запада

войне,

выковывалась как раз

тогда,

когда

Россия

жила еще позитивистской верой в рациональный прогресс

романтической верой в идеалы гуманизма. В

Британии

—поэзия

имперской

миссии; в Германии

—

пафос

борьбы за «жизненное про-

странство»;

Австрии—обида

из-за

утраченного могущества.

этому

надо прибавить: уверенность радикального интернационала в праве

на

насилие; сказки социал-дарвинистов о борьбе за существование

природе; теории геополитиков, евгеников, ницшеанцев о естест-

венной

и здоровой воле к власти и преобладанию. Странным, но не-

случайным было соседство этой идеологии с пацифизмом, миро-

творческой деятельность и другими многообразными проявления-

ми

«квиетива воли». Все это создавало специфическую атмосферу

поздне-позитивистской эпохи, которую уже

тогда

внимательные на-

блюдатели (тот же Ницше) воспринимали как зарницы

будущей

гро-

зы.

Разумеется, можно и в России найти коррелятивы этих явлений

(например,

в учениях Данилевского, Леонтьева, Толстого), но в це-

лом преобладала верно отмеченная Франком атмосфера беспечно-

сти и ожидания

«неба

алмазах».

Неожиданным диссонансом прозвучал голос Вл. Соловьева. Его

статья «Смысл войны», опубликованная в 1895

году,

возродила пра-

вославную идею святого воинства, которая в то время существова-

ла, вряд ли, более чем на уровне религиозной лексики и, уж конеч-

но,

не была предметом дискуссии для интеллигенции. После кратко-

го обзора мировой военной истории и моральных

антиномий

войны

Соловьев

делает

вывод: «Военная и всякая вообще принудительная

организация

есть не зло, а следствие и признак зла. Такой органи-

зации

не было и в помине, когда невинный

пастух

Авель

был

убит

по

злобе своим братом. Справедливо опасаясь, как бы то же самое

не

случилось впоследствии и с Сифом, и с прочими мирными людь-

ми,

добрые ангелы-хранители человечества смешали глину с медью

железом и создали солдата и городового. И пока Каиновы

чувства

не

исчезли в сердцах людей, солдат и городовой

будут

не злом, а бла-

гом»

Однако Соловьев не считает, что нужно пассивно примирять-

Там же, с. 54-

189

АЛЕКСАНДР ДОБРОХОТОВ

ся

с необходимым злом войны. Между исторической необходимо-

стью войны и ее отрицанием со стороны отдельного человека есть

связка:

обязанность этого человека относительно того

государства,

которым

обусловливается не только существование, но и прогресс

человечества. Если

бы

—

рассуждает

Соловьев

—государство

было со-

вершенным

воплощением общественного порядка, то было бы дос-

таточно простого исполнения его законных требований. Но так

как

оно само постепенно совершенствуется, то единичное лицо обя-

зано

в пределах своих способностей деятельно участвовать в поли-

тическом прогрессе. Единичное лицо носит в себе сознание совер-

шенного

идеала Царства

Божия;

это сознание получено им не от го-

сударства,

свыше,

но осуществить этот идеал нельзя без посредства

государства,

и отсюда вытекает прямая обязанность содействовать

государству

словом убеждения или проповедью, «в смысле наилуч-

шего

исполнения

им его предварительной задачи, после

исполнения

которой,

но не раньше, и само государство, разумеется, станет из-

лишним.

Такое воздействие лица на общество возможно и обязатель-

но

по отношению к войне, как и во

всех

других

областях

государст-

венной

жизни»

. Соловьев предлагает решить антиномию военно-

го насилия через исторический компромисс

двух

измерений бытия,

которым принадлежит человек, то есть за счет временного союза

естественно-природного и нравственно-духовного. «Война была

пря-

мым

средством для внешнего и косвенным средством для внутренне-

го объединения человечества. Разум запрещает бросать это орудие,

пока

оно нужно, но совесть обязывает стараться, чтобы оно переста-

ло быть нужным и чтобы естественная организация разделенного

на

враждующие части человечества действительно переходила в его

нравственную, или

духовную,

организацию»

Статья Соловьева, похоже, вызвала раздражение большей части

интеллигенции.

Характерен

отклик

Л.

Н.

Толстого на статью

А.

Л.

Во-

лынского

в «Северном вестнике» за 1895 г., в которой автор

дает

от-

поведь

«мракобесу»

Соловьеву: «Сейчас прочел вашу заметку о со-

ловьевском «Смысле войны» и почувствовал радость сознания того,

что есть единомышленный орган. Кроме вас никто не скажет этого

нигде, кроме как в вашем журнале, а сказать это было необходи-

мо.

И мне это было очень радостно и захотелось высказать вам это.

заметка написана прекрасно. Хотелось бы сказать, что она слиш-

ком

зла, но в глубине

души,

сожалению, одобряю и злость. Уж очень

Там же, С.55-

Там же,

с.

57·

igo

ОПРАВДАНИЕ КУЛЬТУРЫ

скверно то, что написал Соловьев»

. Толстовское «никто не скажет

этого» оказалось опрометчивым: осуждение было почти единодуш-

ным.

Но уже через пять лет общественная реакция на «Три разго-

вора», в которых Соловьев развил идеи «Смысла войны»,

будет

за-

метно

иной.

Мыслящие люди встревожены быстро меняющейся со-

циальной

атмосферой и внутри, и вовне страны: голос Соловьева

звучит теперь как пророчество.

«Трех

разговорах» соловьевская мысль о войне определяется

вызывающе просто: война не есть безусловное зло, и мир не есть

безусловное добро; возможна и бывает хорошая война, возможен

бывает дурной мир

. Аргументы этой работы в основном отлича-

ются от «Смысла войны» лишь диалогической подачей, но финаль-

ная

часть текста

дает

теме неожиданный поворот к теме культуры

веры

. Если в работе «Смысл войны» Соловьев в своей аргумен-

тации не выходит за рамки социально-исторической проблематики,

то в

«Трех

разговорах» он сообщает проблеме сакральный аспект,

как

бы связывая драматургией диалога в одну цепь первую битву ар-

хангела Михаила и последнюю битву человечества с антихристом.

Поиск

смысла войн земной истории ставится тем самым в зависи-

мость от смысла Священной истории.

«Три разговора» оказались своего рода программой решения ан-

тиномии

войны для последующих споров, которые локализовались

промежутке между выходом в свет сборника «Проблемы идеализ-

ма» и высылкой группы ученых в Германию. Трагически концентри-

рованный

духовный опыт Серебряного века, от

igo2

до 1922 г., под-

сказал, что выход из идейного тупика связан

толкованием Абсолюта

не

как внешней оболочки мира, не как максимальной аксиологиче-

ской

ценности,

не как того, что стоит над

миром,

а как того, что при-

сутствует

здесь и теперь, ежемоментно, в нашей конкретной жизни;

присутствие Абсолюта здесь и теперь выражается в том, что чело-

век

малыми или большими

делами,

философскими

или практически-

ми,

входит в реальную мистическую историю, берет на себя обяза-

тельства перед

ней

—

том числе долг войны и жертвы

—

становит-

ся

личностью.

Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати томах. Т. ι8. Μ., 1965. С. 159.

Соловьев В. С. Сочинения в 2 т. Т. 2. M.,

ig88.

С. 651.

«Дама.

...Вы ведь хотели сказать, что времена переменились, что прежде был

Бог

и война, а теперь вместо Бога

культура

и мир. Так

ведь?

Политик. Пожалуй,

приблизительно так». Соловьев В. С. Соч. в 2 т. Т. г. M.,

ig88.

С. 701. (Выше уже

цитировался весь этот показательный фрагмент.)