Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

поэтом Пастернаком и с реальным поэтом Цветаевой, в письме к нему

назвавшей себя Психеей — чистой душой вне плоти, кажется почти

сверхъестественным. Но я предоставляю обсуждение этого тому раз-

ряду современных читателей, которых заботит заданный австрийским

(а после эмиграции, чуть не приведшей его в Москву,— английским)

логиком Витгенштейном вопрос: не первоначален ли язык по отно-

шению к сущему (в средние века это и называлось реализмом). А тех

читателей, которых заинтересует то, что бабочка — старое уменьши-

тельное от баба

и кто вспомнит по этому поводу одновременно бабо-

чек и нимфеток Набокова, можно попробовать пустить по другому

пути, заранее предупредив их о том, что и он может оказаться лож-

ным и приведет в никуда. Я бы предложил этому воображаемому со-

временному читателю Пастернака сопоставить его с Набоковым, чья

любовь-ревность к соотечественнику, в отличие от него получившему

Нобелевскую премию, пронизывает собрание его стихов. Из одного

достаточно раннего

стихотворения Набокова видно, что образ Лоли-

ты (девочки, еще не ставшей девушкой и с еще не пробужденным ес-

тественным чувством к Другому) — этой Жени Люверс навыворот —

преследовал Набокова с молодости. Не оттого ли чуть не в каждом из

своих сочинений Набоков находил повод уколоть Венскую школу

Фрейда (как и задеть — по другим причинам — Пастернака, особенно

в поздних книгах Набокова). Такой воображаемый читатель Набокова

мог бы подумать и о том, почему этот верный семьянин, сублимиро-

вавший мечты о нимфетке Лолите в сферу своих ранних русских

стихов и поздних англо-американских романов, так увлекался изуче-

нием и ловлей бабочек. Можно было бы вспомнить и переведенную

Набоковым в начале его литературных занятий «Алису в стране чу-

дес»,

автор которой занятия математической логикой и бесчисленные

письменные жалобы на упущения в работе разных английских пуб-

личных заведений совмещал с пристрастием к фотографированию

знакомых нимфеток, преимущественно раздетыми, что не всегда нра-

вилось их родителям. Но сам я предпочту не идти дальше по этому

пути поисков дочеловеческого в одаренном человеке (чем так грешит

наш век) и из венских культурных сокровищ ограничусь «Инфантой

Маргаритой Тересой» Веласкеса.

Пастернак, предельно откровенный в своих книгах, с достаточной

определенностью высказывался и по поводу литературы о поле. «Дет-

ство Люверс» содержало первоначально такой фрагмент: «Врачи об-

легчили романистам их задачу. Они сосредоточили внимание послед-

них на созревании пола. Романист видит женщину и мужчину. Он

пишет роман и обещает читателю повесть любви. Романист должен

знать, что тот, кто умеет ампутировать, привык отожествлять кусок с

Конечно, при любви Набокова к мистификации нельзя исключить того,

что он мог поставить условную раннюю дату под стихами, написанными поч-

ти одновременно с «Лолитой».

образцом. Он — материалист только в том смысле, в каком материа-

лист — торговец красным товаром, привыкший по отрезу судить о

материи в цельной штуке. Но это — дешевый, цинически-наивный,

лениво-доверчивый материализм. Производитель пропускает весь ку-

сок перед собой и часто бракует. Он не воспитан на лоскутках. Он

сомневается. Мы тоже сомневаемся сейчас. Мы сомневаемся в том,

чтобы животное развивалось по законам разложения животного на

части, а тем более по законам разлагающегося животного. Мы сомне-

ваемся в правильности границ, положенных врачом материализму

писателя. Мы сомневаемся в достоинствах такого материализма, в

достаточной его глубине. Мы позволяем себе думать, что весь реши-

тельно душевный инвентарь, весь, без изъятья назревал и назрел в

человеческой душе с той же тягостной, кровавой матерьяльностыо,

какую, с легкой руки врача, натуралистам в романе угодно было со-

средоточить в небольшом куске романического мяса — в поле... И

нам кажется излишним защищать такой материализм. Зато мы не

устанем твердить, что и бездонный, в руках гения, он никогда не

станет избыточен, но всегда будет материальною каплей в море мате-

рии. Намеренно ограничивать его — безумие. Это — о неуместности

его сексуальных границ. Об достоинствах же его, истинного худож-

нического материализма, скажем вот что. Он только тогда не лжет,

когда то, что он говорит о человеке, человека возвеличивает. Надо

заходить к человеку в те часы, когда он целен. Надо смотреть на него

через окошко браковщика. Надо смотреть, сомневаться, верить в эту

материю и быть готовым браковать, когда надо» (IV, с. 779-780). В

«Охранной грамоте» те же мысли развиваются и в плане эстетиче-

ском: Пастернак с достаточной определенностью высказывается по

поводу пошлости любых сочинений о поле. И с не меньшей ясностью

в этой же книге сказал он о том, как искусство отличается ото всех

других форм высказывания по поводу чувства: «Только искусство,

твердя на протяжении веков о любви, не поступает в распоряжение

инстинкта для пополнения средств, затрудняющих чувство. Взяв

барьер нового душевного развития, поколение сохраняет лирическую

истину, а не отбрасывает, так что с очень большого расстояния мож-

но вообразить, будто в лице лирической истины постепенно склады-

вается человечество из поколений» (IV, с. 480). Здесь не место гово-

рить о том, как эти мысли соотнесены с любовной лирикой Пастер-

нака и с лучшими местами его прозы, по-новому освещающими ли-

рическую истину. Но попытаемся исходя изо всего сказанного выше

пояснить, в чем ошеломляющая новизна этой стороны его творчества.

В одухотворении всего земного и в заземлении всего самого высокого.

Лирическая истина, завещанная Блоком, Пастернаком была сохра-

нена, продолжена и развита уже в том четверостишии из «Марбурга»

(«В тот день всю тебя от гребенок до ног»), которое Маяковский на-

звал гениальным.

У Пастернака вместе с тем есть и существенное отличие от Блока и

от многих, кто либо за ним прямо следовал, либо в другой культуре

через несколько десятилетий оказался на пути, отчасти напоминаю-

щем блоковский. Я имею в виду многочисленных авторов, начавших

уже в годы после второй мировой войны, полвека и больше после

Блока, писать, в том числе и в широкой мировой печати, о трагедии

разделения «мадонны и проститутки». Как в тех детских впечатле-

ниях, о которых вспоминает Пастернак в своем автобиографическом

очерке, у него и героев и героинь его прозы, проходящих через самые

тяжелые испытания, их чистота (любимое слово Пастернака) остается

при них, ничем от них не может быть отнята. Поэтому и проститутка

Сашка, к которой отправляется герой «Повести», и Магдалина из

позднего евангельского цикла равноправны со всеми другими герои-

нями, если в чем-то не выше их. Строка «Я льнул когда-то к бедня-

кам» здесь больше всего оправдывается. Жалость к женщине так ве-

лика, что нет силы в мире, способной ее превозмочь. Блоковского

различия между женщиной и бабой Пастернак не знал, потому что

все они — и бабы, и прекрасные дамы — одинаково стали частью его

самого.

Уже упоминавшийся Т. С. Элиот писал в своей лекции «Что такое

классика», что величина поэта измеряется его отношением к женщи-

не,

выраженным в стихах. Если принять это мерило, то в русской по-

эзии XX века классиками самой первой величины окажутся Блок,

ранний Маяковский и Пастернак.

Но на этом пути Пастернака подстерегали и две опасности. Первая

из них была биографической. Это было испытание ревностью. В пору

второго рождения он узнал о раннем романе своей второй жены

Н. Нейгауз с ее двоюродным братом Н. Милитинским. Она сама

рассказывает об обстоятельствах своей связи с замужним мужчиной,

который был намного старше ее, в своих мемуарах, написанных мно-

го позднее, после смерти Пастернака. А вот что писал сам Пастернак

своей сестре Жозефине о судьбе своей новой жены: «Я тебе скажу,

кто она. Если бы папа пятидесяти лет второй раз женился на восем-

надцатилетней, и ты была бы третьей дочерью в этом браке, и он

скончался бы, когда тебе было десять лет, и вдруг выяснилось бы,

что вы бедны и генеральской пенсии на многочисленную семью от

двух браков мало, и была бы шумная дача в Саблине, с обильной

родней, юнкерами и лицеистами, и ты в 15 лет полюбила бы

Н. Скрябина и отдалась ему, и он был бы твоим двоюродным братом,

45 лет и женатым, с детьми, и он с тобой, институткой, сначала бы

встречался в отдельных кабинетах, а потом снял отдельную квартиру

для свиданий и ты полуребенком три года была его любовницей, три

эти года деля между этою тайной и приготовлением уроков»

. В пе-

Б. Л. Пастернак. Письмо Жозефине Л. Пастернак от 24 мая 1932 г.,

Pasternak Family Collection: Hoover Institution Archive. Цитирую по подлиннику, ко-

торый был выставлен на выставке во время Пастернаковской конференции в

Стэнфорде в феврале 1997 г. Начало и конец письма опубликованы в кн.:

Пастернак Е. 1989, с. 495-496.

ресказе истории жены в этом письме Пастернака обращают на себя

внимание два обстоятельства. Во-первых, он исключает возможность

любви к ее соблазнителю. В его изложении история грязная, что, по

утверждению Зинаиды Николаевны, не соответствовало действитель-

ности и вызывало ее протесты, но именно так и позднее он описывает

этот роман, который занял видное место в последующем пастернаков-

ском творчестве. Во-вторых, он как бы примеряет эту историю к сво-

ей сестре — адресату письма. Он уже переносит ситуацию на других

людей, еще не ставших полностью продуктом его воображения. Он

начинает это письмо сестре с того, что он оказался сам в том самом

доме на Тверском бульваре, куда хотел когда-то поселить своего ге-

роя — Спекторского: «Жизнь обернула все так, что в полувоображае-

мое место полувоображаемого-дейетаия^гошья^ Но и

судьбу своей новой жены Пастернак перемещает наполовину~в~Ч)б=~

ласть воображаемого. Позднее уже не его сестра, а сперва Истомина в

довоенном незаконченном романе, потом Лара в «Докторе Живаго»

делят со второй женой Пастернака эту отчасти придуманную им роль.

В ее судьбе он увидел то приближение к несчастью, которое необхо-

димо и ему при всей тягостности: «Она близка мне не действием мо-

пассановского рассказа, не ревнивой жалостью всякого крупного

творческого темперамента к участи девочки, будущей красавицы,—

это сложный закон, об этом долго распространяться,— разумеется я

подвластен ему. Но нельзя быть и большим запоминающимся знаком

времени, нельзя быть большим поэтом только в сумме благоприятно

сложившихся данных, только из средств врожденной талантливости,

счастливо развитой, только из жизнью почерпнутого опыта. Но обя-

зательно требуется полное нарушение всей этой логики, почти несча-

стье какое-то, для того, чтобы во все это ворвалась улица и неизвест-

ность» (см.: Пастернак Е. 1989, с. 495).

Ранний роман, пережитый его будущей женой, стал воспринимать-

ся Пастернаком как его собственная «травма и несчастье» (Пастер-

нак В., Пастернак 3. ТЭ93, с. 150). Он напряженно думал на эту те-

му. По его собственным словам, начал сходить с ума. Не так важен

конкретный импульс для нервного расстройства, которым могла ока-

заться та самая гостиница, где когда-то Зинаида Николаевна была с

Милитинским. Она неосторожно сказала об этом Н. Табидзе, а та —

Пастернаку. Кажется существенным другое. Обострение пастернаков-

ского невроза приходится на вынужденную поездку за границу (в Па-

риж) по решению Сталина, переданному его секретарем Поскребыше-

вым. Имело ли это кратковременное безумие еще и другое измере-

ние — социальное? Я сам слышал, как в одном из интервью по пово-

ду выхода романа Пастернак вспоминал о своей неудачной попытке

увидеть колхозы. По его словам; он застал там такие ужасы, что чуть

не сошел с ума. Улица врывалась в жизнь и душу Пастернака не

только судьбой его новой жены.

Вторая опасность, связанная с пастернаковским отношением к

женщине, была связана именно с истолкованием его в общественном

плане.

заключительном стихотворении сборника «Второе рожде-

ние» сделана попытка оправдать революцию ссылкой

на

изменение

судьбы женщины,

ею

достигнутое. Если

«Волнах»

тот же

мотив

из-

ложен

как

полуутопический применительно

дали социализма,

то в

этом несколько более позднем стихотворении того

же 1932 г.

Пастер-

нак возвращается

плачевной судьбе красавицы

прежнее время

выражениях, которые делают несомненным,

что все та же

травма

да-

ет

здесь

себе знать. Мерзавец, калечивший судьбу женщины,

позднее превратится

Комаровского.

присутствовал

11 мая 1947 г.

на чтении первых глав романа

у П. П.

Кончаловского. Борис Леони-

дович

своих пояснениях высказывал

еще

смутную надежду

на то,

что печатанию

романа

может помочь

то, как

изображен богач,

оби-

жаю^й

^о^лодую^жешцинуГ

Это^

несколько

наивный аспект преодо-

ления^равмы имеет

серьезную сторону.

До

самого конца жизни

Пастернак воспринимал европейскую идею социализма

как для

себя

очень важную

(он

пишет

об

этом

статье

Верлене).

отношение

женщине

или

перемена

ее

горькой судьбы входили едва

ли не

глав-

ными составляющими

в его

понимание этой идеи.

10.

ПЛАТЬЕ ДЕВОЧКИ

Вспоминая о своем раннем детстве, Пастернак писал в автобиогра-

фическом очерке: «...я верил в существование высшего героического

мира, которому надо служить восхищенно, хотя он приносит страда-

ния. Сколько раз в шесть, семь, восемь лет я был близок к самоубий-

ству. Я подозревал вокруг себя всевозможные тайны и обманы. Не

было бессмыслицы, в которую бы я не поверил. То на заре жизни, ко-

гда только и возможны такие нелепости, может быть, по воспомина-

ниям о первых сарафанчиках, в которые меня наряжали еще раньше,

мне мерещилось, что когда-то в прежние времена я был девочкой и

что эту более обаятельную и прелестную сущность надо вернуть, пе-

ретягиваясь поясом до обморока. То я воображал, что я не сын своих

родителей, а найденный и усыновленный ими приемыш» (IV, с. 306).

Отождествление себя самого с девочкой и весь круг описанных и

прокомментированных в цитированных выше описаниях отношения

молодого Пастернака к женщине переживаний отрочества был отчет-

ливее всего выражен в раннем стихотворении «Полярная швея», во-

шедшем только в первое издание «Поверх барьеров», но потом не пе-

реиздававшемся. Вскоре после первой публикации стихотворения во

«Втором сборнике Центрифуги» Пастернак в письме Боброву трунит

над стихотворением: «что в альманахе меняется или изменилось бы

от наличия дюжины еще таких полярных вшей» (Пастернак и Бобров

1996,

с. 58). Но и это подтрунивание, и исключение этого стихотво-

рения (как и нескольких других очень сильных стихотворений, в том

числе верлибров или смешанных форм дольника и тактовика, чере-

дующегося с силлабо-тоническими трехсложниками, с чрезвычайно

далеко зашедшими ритмическими экспериментами) из второго изда-

ния «Поверх барьеров» объясняется не только вкусовыми соображе-

ниями. В этом стихотворении Пастернак коснулся центрального об-

раза своего младенческого испуга, о котором он поведал читателям в

поздней прозе и в поздней автобиографии. Таким ключевым символом

в сфере испуга (а не противоположной ей — восторга, в его младенче-

стве тоже сильной) был «образ медвежьих чучел в экипажных заведе-

ниях Каретного ряда» (IV, с. 296-297). Сами медведи прямо нигде не

названы, только в связи с чучелами. Так у северных народов может

быть запрещено произносить имя священного медведя. Поэтому и

славяне когда-то потеряли свое имя этого зверя, которое было сродни

греческому названию Арктики. То ли это происхождение имени Арк-

тики, то ли вместе с этим и северный облик медведя, очевидно, и сде-

лали швею полярной. В цикле «Разрыв» в стихотворении «Мой друг,

мой нежный...» целый пучок образов развернут вокруг подробностей

того,

как «Фрам» был затерт во льдах в 1893-96 гг., когда Пастернак

был еще маленьким ребенком

. Полярная образность уводит в раннее

детство. Несомненно, что и в прозе, и в стихах детство связывается с

медвежьими чучелами как образами страха. Но вокруг чучела и на-

чинаются все те трудности и путаница при необходимости различения

мужского и женского родов, с которой мы уже сталкивались в стихах

о зеркалах, а до этого — в «Бабочке-буре». Там ведь Инфанта жен-

ского рода, которая выпорхнула из окуклившегося урагана-червяка

мужского рода, но потом из-за рода отказалась быть павлином или

махаоном. Эта грамматическая

проблема прямо сформулирована

именно в строках «Полярной швеи», где единственный раз Пастернак

называет наводившие на него ужас чучела, используя при этом и

различие среднего рода слова чучело и мужского — существительного

чурбан, связанного с первым созвучием начал:

Ей не было дела до того, что чучело —

Чурбан мужского рода (I, с. 460).

Стихотворение начинается строчками:

На мне была белая обувь девочки

И ноябрь на китовом усе,

где отождествление с девочкой овеществляется в одежде (китовый ус

корсета). Вспомним, что именно платье — сарафанчики послужили,

по Пастернаку, причиной этого заблуждения его младенческого вооб-

ражения. Дальше в стихотворении упомянута «накидка подкиды-

ша» — опять-таки через платье данное младенческое заблуждение —

предположение, что он — подкидыш.

В «Полярной швее» всплывают и образы, заставляющие вспомнить

прозу Пастернака — от первых набросков, сравнительно недавно (уже

после смерти автора) обнаруженных и напечатанных, до последнего ро-

мана. В этой прозе есть реальная прачешная с поденщицами или позд-

нее швейная мастерская с ученицами — теми самыми, которые фигу-

рируют и в конце метафор первого стихотворения «Полярная швея»:

Еще многим подросткам, верно, снится

Закройщица тех одиночеств,

Накидка подкидыша, ее ученицы,

И гербы на картонке ночи (там же).

В набросках прозы 1911 г. — самого начала писательской работы

Пастернака — двое гимназистов околачиваются около окон прачеш-

Ср. Пастернак А. 1983, с. 29, Пастернак 19906, с. 471.

Я не вполне исключаю и бессознательной народно-этимологической свя-

зи слова чучело и чуча.

ного заведения. «Двое гимназистов, скрывая друг от друга тайные

цели свои, оба, однако, побуждаемые одним и тем же: поисками дву-

смысленных подробностей, которые языком похоти намекали бы о

потаенном и условно обозначенном, вертелись перед подъездом "меб-

лированных комнат". В подвальном помещении, головокруженьем

своих паров и вентиляторов, достигая уровня тротуара, мерцало пра-

чешное заведение. Простоволосые поденщицы, на которых оседали

пресные и беспросветные туманы с гнездящимися горелками, глади-

ли простыни» (IV, с. 758). В романе «Доктор Живаго» белье (но в ог-

ромном числе, будто на весь госпиталь) гладит Лара, разговаривая с

доктором. А в предшествующих главах описана купленная мадам Ги-

шар швейная мастерская Левицкой, где, «как очумелые, крутились

швейные машины под опускающимися ногами или порхающими ру-

ками усталых мастериц» (III, с. 26). Пастернак сам в «Охранной гра-

моте» прокомментировал то, что он (на своем собственном примере, в

частности) думает о тяготах подростковых заблуждений — «тех оди-

ночеств», о которых говорится метафорами цитированной части сти-

хотворения. Он говорит о их неизбежности и необходимости, в какой-

то степени естественной, о том, как сам он слишком рано стал «не-

вольником форм» (I, с. 150). К этому можно не возвращаться. Но

стоит заметить, что этот круг тем в «Полярной швее» дан через тот

же символ платья, который проходит через все стихотворение и опре-

деляет более частные метафоры внутри него:

Я любил оттого, что в платье милой

Я милую видел без платья,

Но за эти видения днем мне мстило

Перчатки рукопожатье (I, с. 460).

В Сережином замысле освобождения женщины раздевание и оде-

вание оказываются ключевыми образами: «Главное,— говорил себе

Сережа,— чтобы не раздевались они, а одевались; главная вещь, что-

бы не получали деньги, а выдавали их» (IV, с. 123).

Швея — полярная, оттого ее одежды — вьюги; все метафоры во-

круг швеи строятся на одежде, ее утюживании (когда гладят) и на

обнажении:

... Последняя мгла из ее гардеробов

И не во что ей запахнуться ...

Разутюжив вьюги, она их вьючила

На сердце без исподу (I, с. 460).

Связь шитья со снегом оказывается прочной. Спустя 15 лет Пас-

тернак обращается к своей новой любви со словами:

Ты появишься у двери

В чем-то белом, без причуд,

В чем-то впрямь из тех материй,

Из которых хлопья шьют. (I, с. 404)

(вариант: В чем-то тоньше тех материй, / Из которых зимы шьют,

там же, с. 722).

Вчитавшись в метафоры «Полярной швеи», мы убедимся, как мно-

го в них совпадает и с тем, что Пастернак рассказал о ранящих и тя-

желых своих детских и отроческих впечатлениях (на вовсе не обяза-

тельном терминологическом языке — «травмах»). Но еще больше по-

ражает другое. Л ара, героиня ррмана «Доктор Живаго», в начале его

оказывается окруженной теми же символами, почерпнутыми из мла-

денчества поэта. Когда она должна ехать к Комаровскому, потом ее

соблазнившему и доведшему до попытки самоубийства (вспомним о

ранних мыслях о самоубийстве самого писателя), в ее воображении

встают те медвежьи чучела, которые были главными символами ис-

пуга у Пастернака-ребенка: «Надо уснуть,— думала Л ара и вызывала

в воображении солнечную сторону Каретного ряда в этот час, сараи

экипажных заведений с огромными колымагами для продажи на

подметенных полах, граненое стекло каретных фонарей, медвежьи

чучела, богатую жизнь» (III, с. 28). Из цитированных выше писем и

многочисленных других свидетельств самого Пастернака и его второй

жены мы знаем, что в судьбе Лары и ее отношений с Комаровским —

сгусток позднейших наиболее мучительных переживаний взрослого

Пастернака, вызванных одновременно его жалостью к Зинаиде Нико-

лаевне, какой она была в пору своего раннего романа с двоюродным

братом, и ревностью к нему. Но этот сюжет, в какой-то мере (хотя,

как полагала сама Зинаида Николаевна, и в утрированной и иска-

женной форме) воспроизводящий реальную жизненную драму люби-

мой им женщины, ею пережитый в юности, а им за нее — гораздо

позже, Пастернак связал с образами своих собственных младенческих и

отроческих испугов и травм. Оттого Л ара помогает матери по швей-

ной мастерской, оттого она думает о медвежьих чучелах. Последняя

подробность соединяет ее не только с портретом автора в младенчест-

ве,

но и с первой из главных его героинь-женщин: о француженке

Люверс помнит только, что та «взяла ножницы и выстригла то место

в медвежьей шкуре, которое было закровавлено» (IV, с. 39), «подняв-

шаяся кутерьма ушла в глухоту черно-бурых шкур» (там же, с. 40).

Этот набор основных образов, проходящих через прозу Пастернака,

помогает понять и то, что в финале «Детства Люверс» на кухне ката-

ют белье, и то, что Юра разговаривает с Ларой, пока она гладит белье.

Не буду касаться простых или хотя бы более очевидных преломле-

ний той же темы у Пастернака в недавно изданных письмах (к пер-

вой жене: «отсутствуй, распростертая рядом, раздетая человеком с

твоим кольцом на безымянном, но раздетая им так, как раздела бы

тебя рука счастливейшего твоего воображенья, или раздела горячая

летняя ночь, как раздевает воспоминанье,— отсутствуй, раздетая

мною...», Пастернак 1998, с. 83) и в стихах, как в поздних, «Ты так

же сбрасываешь платье...», продолжающих образы цитированного ран-

него стихотворения, или как в уже приводившейся строке «Спектор-

ского» «Я дуновеньем наготы свалю их», в том же романе в стихах «по-

том трепещущую самку / Рад дел горячий ветер двух кистей». Важнее

заметить, что даже и отношение к истории в романе в стихах переда-

но метафорой, восходящей к тем же впечатлениям от раздевания:

Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье!

Я жил, как вы. Но отзыв предрешен.

История не в том, что мы носили,

А в том, как нас пускали нагишом (I, с. 367).

Близкое по времени написания стихотворение «Марине Цветаевой»

снова обращается к метафоре случайности платья по сравнению с су-

тью истории, воплощаемой поэтом:

Мне все равно, какой фасон

Сужден при мне покрою платьев.

Любую быль сметут как сон,

Поэта в ней законопатив. (I, с. 229)

К образности платья Инфанты-Грозы примыкает несколько более

позднее стихотворение «Приближенье грозы», где к отступившей бу-

ре обращены слова:

Ты с поля повернешь, раздумав,

И сгинешь, так и не открыв

Разгадки шлемов и костюмов (I, с. 248).

Не касаясь дальнейших возможных лирических ответвлений темы

платья (чаще всего белого) на любимой женщине в таких лучших лю-

бовных стихах Пастернака, как «Ив этот раз твой / Наряд щебечет,

как подснежник...» («Коробка с красным померанцем...», I, с. 121) и

уже цитированное в другой связи «В чем-то белом, без причуд» («Ни-

кого не будет в доме...»), вернемся к нашей начальной теме. При всех

возможных — самых откровенных и крайних — решениях символ де-

вочки-девушки-женщины с младенчества (и притом в самой мучитель-

ной и острой форме самоотождествления со страдающим женским су-

ществом) воплотил часть той самой одержимости женской долей, о ко-

торой уже столько говорилось. Оттого кажется, что и водяные банты на

наряде Инфанты (как и «рубаха бури» в варианте стихотворения) вхо-

дят в этот сквозной ряд пастернаковских образов.

Вокруг Лары в романе не только собраны подобные символы, кото-

рые в конце концов должны помочь провести ее через все испытания к

той истинной чистоте и одухотворенности, которые мечтались автору

изначально в ее образе. С нею же сопряжена и символика, корнями

уходящая в общечеловеческое мифологическое наследие, в той части

романа, где Лара связана со швейной мастерской и где происходит ее

соблазнение Комаровским, ей дважды — наяву и во сне является образ

левого бока. Напомню ее сон: «Однажды ей снилось. Она под землей,

от нее остался только левый бок с плечом и правая ступня. Из левого

соска растет пучок травы...» (III, с. 51). Наяву это ощущение предше-

ствует только что приведенному месту, когда, засыпая, Лара вспоми-