Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

определили это непрерывно росшее чувство удивления ее возможно-

стями. Среди начальных рубежей назову прежде всего курсы лекций

по сравнительно-историческому индоевропейскому языкознанию и

занятия языками, в частности, санскритом, которые вел с нашей не-

большой группой студентов мой учитель М, Н. Петерсон в мои уни-

верситетские годы. Некоторые из моих соучеников по группе, изу-

чавшей под руководством Петерсона санскрит и литовский язык, про-

должили потом вместе со мной исследования в этой области. Так ро-

дились наши первые совместные лингвистические работы, написан-

ные вместе с моим другом В. Н. Топоровым, с которым позднее мы

много занимались и применением аналогичного подхода по отноше-

нию к мифам, ритуалам и другим системам знаков. Еще студентом и

позже, занимаясь у Петерсона в аспирантуре, я узнавал о строгих ме-

тодах основанной Ф. Ф. Фортунатовым Московской лингвистической

школы и об их преломлении в новаторском Московском Лингвисти-

ческом Кружке, одним из председателей которого (в 1920 г.) был Пе-

терсон. Применительно к сравнительно-историческому индоевропей-

скому языкознанию я старался потом применить эти методы в соеди-

нении с новыми типологическими сопоставлениями, в частности, в

большом исследовании, написанном совместно с Т. В. Гамкрелидзе —

моим давним другом и коллегой по занятиям клинописным хеттским

языком, самым древним из известных индоевропейских (этот язык

мы оба исследовали в первых своих диссертациях). Мы посвятили

свой совместный труд памяти учителей, в том числе Петерсона. Наша

книга кончается попыткой наметить древнейшие пути расселения на-

родов по данным лингвистики.

В сравнительно-историческом языкознании самой привлекательной

была разработанная этой наукой «машина времени». Реконструкцией

занято большинство наук, но в сравнительном языкознании в особен-

ности оправдывается данное Пастернаком вслед за Шеллингом опре-

деление историка как «пророка, предсказывающего назад». В совре-

менной логике для подобных операций введен термин «после-сказа-

ние» (post-diction). Древние языки, подобные санскриту или хеттскому,

в сравнительном языкознании используются для того, чтобы с их по-

мощью после-сказывать, т. е. реконструировать, структуру их исчез-

нувшего общего предка — индоевропейского праязыка.

Мне посчастливилось хорошо знать нашего погибшего в молодости

великого лингвиста В. М. Иллича-Свитыча и обсуждать с ним создан-

ную им новую область языкознания — ностратического, покоящегося

на сравнении праязыков ранее установленных языковых семей, та-

ких, как индоевропейская, с праязыками ряда других семей языков

Евразии и Африки. Это направление исследований, нацеленное на

колоссальное углубление реконструкции во времени благодаря выяв-

лению больших макросемей языков, объединяющих прежде установ-

ленные семьи, было продолжено В. А. Дыбо, в юности занимавшимся

славянской акцентологией у меня в аспирантуре, и группой работав-

ших сперва в руководимом им семинаре очень талантливых тогда со-

всем молодых исследователей, таких, как С. А. Старостин. Последний

заложил основы сравнения языков, входящих в открытую им макро-

семью, включающую северо-кавказскую семью (намеченную еще Тру-

бецким и более детально обоснованную Старостиным), енисейскую и

тибето-китайскую языковые семьи. Следующий шаг в этих исследо-

ваниях, всего интенсивнее ведущихся сейчас в России (в этой части

гуманитарных наук сильно опережающей другие страны), может со-

стоять в еще более радикальном удревлении реконструкции в связи с

поиском общих черт в праязыках разных макросемей. Это вплотную

подводит к выявлению истоков языка Homo Sapiens Sapiens в ту пору,

когда он начал переселяться из гипотетической африканской праро-

дины в Евразию.

Наряду с историческими приложениями лингвистики меня рано

стали занимать ее связи с поэтикой. Многое из того, что я и мои со-

ученики и соавторы пытались потом делать в этой области, было про-

должением начатого в пору расцвета нашей культуры в первой чет-

верти века, прерванного деспотией Сталина. Поэтому я тщательно

изучал опыт наших предшественников, а когда это стало возможным,

участвовал в их издании и комментировании. Мне посчастливилось

быть знакомым с некоторыми из них или же о тех, кто не дожил до

моего отрочества из-за жестокости времени, убивавшего лучших, хотя

бы слышать от моего отца — писателя Всеволода Иванова, многих из

них знавшего и ценившего по достоинству. Его другом и своим чело-

веком в нашем доме в моем детстве и юности был один из основате-

лей петроградского ОПОЯЗа (Общества по изучению поэтического

языка) В. Б. Шкловский, с именем которого связано несколько от-

крытий, относящихся к формальному исследованию литературы.

Позднее под давлением властей он вынужден был отойти от направле-

ния лучших своих ранних статей. Но ему не изменяла острота ума и

способность проникать в суть изучаемого текста. Это особенно прояв-

лялось в разговоре и в блестящих лекциях о прозе русских классиков

в Литературном Институте, на которые он меня позвал. Когда на пер-

вых курсах университета я приступил к изучению его замечательных

первых сочинений, у меня была возможность показывать ему мои на-

учные опыты в этом духе и обсуждать их с ним. Общий для Шклов-

ского и моего отца интерес к Хлебникову заразил и меня. Некоторые

из еще не изданных рукописей Хлебникова, которые мой отец полу-

чил от Крученыха, я читал начиная с детства, увлекаясь его истолко-

ванием числовых соотношений в истории и природе. Среди друзей

Шкловского по ОПОЯЗу, расстрелянных во время сталинского терро-

ра,

был гениальный лингвист, занимавшийся и поэтикой, Е. Д. Поли-

ванов, подробному анализу работ которого я посвятил первую свою

работу по истории нашей науки; о нем я много говорил не только со

Шкловским, но и с Петерсоном, вместе с ним работавшим, и с моим

отцом, не раз с ним встречавшимся и присутствовавшим при его раз-

говорах с китайцами на их родных диалектах на Цветном бульваре в

Москве. Среди знакомых моего отца, поразивших его в свое время

широтой своих познаний, а потом погибших от руки палача, был и

ученый-энциклопедист отец Павел Флоренский, чьи работы я рано

мог изучать в отцовской библиотеке. Позднее, когда мы с Б. А. Ус-

пенским и Ю. М. Лотманом планировали издание его неопубликован-

ного наследия в нашей семиотической серии, я знакомился и с его

архивом у его сына К. П. Флоренского (специалиста по геологии Лу-

ны).

В сочинениях П. А. Флоренского, о которых я написал несколь-

ко статей, я нашел много перекличек с нашим позднейшим подходом

к символам. Мне кажется несомненным, что перед своим последним

арестом в начале 1930-х годов Флоренский вплотную подошел к соз-

данию прототипа компьютера. Поливанову и Флоренскому посвяще-

ны отдельные очерки в книге по истории семиотики, включенной в

этот том.

Среди моих встреч с теми погубленными режимом учеными, кото-

рые были непосредственными предшественниками предлагаемой кни-

ги,

едва ли не самым волнующим было обнаружение полного текста

диссертации А. М. Золотарева, о дуальной организации первобытных

народов и происхождении дуалистических космогонии. Я нашел ма-

шинопись этого новаторского исследования на полу в архивной ком-

нате Института этнографии. Эта написанная еще перед войной книга,

опережавшая, как и близкие к ней труды Хокарта, этнологию того

времени, до сих пор полностью не издана. Но друживший когда-то с

Золотаревым археолог А. В. Арциховский заказал мне и напечатал в

редактировавшемся им журнале подробный разбор посмертно издан-

ных частей рукописи в сопоставлении с полным ее текстом.

Позднее я познакомился и с одним из главных научных оппонен-

тов раннего Шкловского — М. М. Бахтиным, которого мне довелось

близко узнать в последнее десятилетие его жизни. В этой книге, в

особенности во второй и третьей ее главах, развиваются его мысли,

касающиеся символики карнавала и роли диалога. Последнюю про-

блему я пробовал связать с лингвистическим изучением способов пе-

редачи чужой речи в разных языках мира. Бахтин поддержал мои

занятия этой темой, как и мою попытку в подробной статье, этому

посвященной, соотнести его идеи о знаке, высказывании и диалоге с

первыми шагами семиотики того нашего направления, которое потом

окрестили тартуско-московским. О Бахтине и его взглядах я говорю в

каждой из книг, вошедших в этот том; в последней из них есть и осо-

бая глава о нем.

Из других видных ученых старшего поколения, отсвет работ кото-

рых должен быть виден в этой книге, я был дружен с физиологом

Н. А. Бернштейном, чьи идеи сказались и во многих современных

работах по искусственному интеллекту, и в таких их практических

приложениях, как шагающие роботы (на подобие марсохода, при-

влекшего недавно всеобщее внимание).

Судьбы названных мной представителей старшего поколения, уце-

левших от сталинского террора, были трагичны. Они или, как Бах-

тин,

многие годы провели в ссылке, или были вынуждены отказаться

от своих былых работ,

как

Шкловский,

или

потеряли свою лаборато-

рию,

как

Бернштейн. Петерсон, оговоренный

на

допросах (протоколы

которых сейчас изданы) арестованным

испугавшимся угрозы рас-

стрела известным лингвистом

В. В.

Виноградовым, чудом избежал

тюрьмы.

Но его

травили

газетах

прорабатывали

на

заседаниях

ка-

федры,

частности,

за

отсутствие

в его

лекциях

должном числе

ссылок

на

писания одряхлевшего Сталина

языке, которым

не

толь-

ко спасшийся,

но и

вознесенный

качестве наместника вождя

язы-

кознании Виноградов посвятил больше сотни статей.

Весной 1956-го года

Москву

из

Америки приехал

Р. О.

Якоб-

сон

—

один

из

создателей ОПОЯЗа

первый председатель Москов-

ского Лингвистического Кружка,

чьи

идеи

он

позднее продолжил

Пражском Кружке, созданном

им

вместе

с В.

Матезиусом

князем

Н.

С.

Трубецким

—

соучеником Петерсона

по

отделению сравнитель-

но-исторического~индоеВропейского языкознания историко-филологи-

ческого факультета Московского университета. Полученный

до

эмиг-

рации

в те

ранние годы творческий импульс

Якобсоне преображал-

ся

и вел к

новым открытиям.

Он

постоянно

был в

движении. Москва,

тогда,

как и

теперь, поражавшая разнообразием

оригинальностью

лингвистических талантов

каждом поколении, казалось, удваивала

энергию Якобсона, которому

так и не случилоС1г-^осха£иться. Мой

давнишний интерес

общей семиотике, возникший

в первыи^жсигод

университетских занятий, нашел поддержку

разговорах

Якобсо^

ном

(о

Якобсоне

семиотике говорится

специальной главе послед-

ней

из

книг, собранных

этом томе). Наши встречи продолжались

почти ежегодно

до 1967 г. и

возобновились перед

его

смертью

Тби-

лиси

в 1979 г. (в

интервале

он не

приезжал

Москву после оккупа-

ции Чехословакии советской армией,

меня

не

пускали

за

границу).

ним мы

обсуждали основные проблемы семиотики

и в

особенности

предложенные

им

модели двоичных противоположностей

языке,

мифологии

других системах знаков.

Еще

раньше

мы

подружились

товарищем

другом Якобсона

по

Московскому

Пражскому Лин-

гвистическим Кружкам

П. Г.

Богатыревым,

чье

живое ощущение

спонтанности фольклорного текста

не

переставало меня восхищать

вдохновлять.

Якобсону среди прочего

обязан интересом

афазии

открываю-

щимся благодаря занятиям

ей

возможностям проникнуть

структуру

языка

участков мозга,

им

занятых.

познакомился

с А. Р.

Лурия

1959-1961 годах регулярно участвовал

разборах вызывающих

афазию поражений головного мозга, проводившихся

в его

лаборато-

рии

Институте нейрохирургии

им.

Бурденко.

Из

специалистов

по

мозгу, донесших

до нас

знания старшего поколения,

особенно хотел

бы помянуть добрым словом покойного

С. М.

Блинкова. Якобсон

Лурия, считавший себя прежде всего учеником

последователем

Вы-

готского, обратили

мое

внимание

на

труды этого великого психолога.

Лурия дружил

сотрудничал одновременно

Выготским

Эйзен-

штейном,

о чем я

говорю подробнее

книге

последнем. Часть

уда-

ров,

направленных на Выготского, пала и на Лурия, который нашел

убежище в нейропсихологии и ее клинических отделах. Я помню,

как Лурия показывал дома папки с материалами проведенной им

экспедиции в Среднюю Азию, которая подтвердила идеи умиравшего

во время этой экспедиции Выготского о психологических различиях

между разными культурами и вызвала гнев властей. Тогда Лурия не

надеялся на публикацию этих результатов. Потом ему удалось ее до-

биться спустя почти полвека после конца экспедиции. Меня удручало

то,

что едва ли не лучшие работы рано умерших — Эйзенштейна и

Выготского — долго лежали под спудом (в случае Эйзенштейна и Зо-

лотарева, как и многих других, положение до сих пор вопиющее).

Мне удалось опубликовать в 1965 г. написанную за 40 лет до того

первую из больших книг Выготского — «Психологию искусства», а в

1968 г. и его изумительную юношескую работу о «Гамлете». Когда в

сентябре 1996 г. я участвовал в Женеве в конференции, посвященной

100-летию Выготского и Пиаже (с которым за 30 лет до того меня во

время Международного конгресса психологов в Москве познакомил

тот же Якобсон), я убедился в том, насколько до сих пор мировая

наука не поспевает за гением, погибшим от туберкулеза Ь Зг934 г. и

потом многие годы бывшим под запретом у себя на родине. Намечен-

ный Выготскимняу1ъ

соединяющий исследование развития и распада

моадчгб анализом личности и культуры, в которую она входит, оказал

едва ли не определяющее влияние на мысли, изложенные в этой кни-

ге.

Ссылки на Выготского читатель найдет в разных книгах, собран-

ных в этом томе, а в последней из них есть и особая глава о нем. Ко-

гда, готовясь к ее первому изданию, я много занимался функциями

правого полушария мозга, это вызвало большой интерес у Лурия: мы

с ним стали тогда снова часто встречаться и говорить по телефону.

Якобсон тогда же живо откликнулся на мои публикации, касавшиеся

темы связи языка и мозга, к которой и он тогда опять обратился не-

задолго до своей смерти. В своих работах к изучению связи языка и

мозга он подходил во всеоружии семиотики и современной структур-

ной лингвистики.

К тому же строгому фортунатовскому направлению лингвистики,

что и Петерсон, прийадлежал и другой мой университетский учитель

П. С. Кузнецов, один из фонологов Московской школы, возникшей

одновременно с Пражским Кружком и ему параллельной. Как и Пе-

терсон (у которого он сам когда-то учился) и как другой одаренный

лингвист, бывший тоже моим учителем в университете,— А. И. Смир-

ницкий (в молодости «член-соревнователь» Московского Лингвисти-

ческого Кружка), Кузнецов тоже был на подозрении у властей из-за

своих взглядов, по существу структуралистических, и принятия идеи

праязыка, официальной идеологией в 1940-е годы отвергавшегося.

Этим ученым нужно было проявить твердость духа, чтобы учить нас

настоящей науке.

Петерсон мне рассказывал о том, как он обсуждал проблемы, об-

щие у языкознания и математики, с математиком Лузиным. Один из

участников Лузитании — сообщества учеников Лузина — А. А. Ляпу-

нов начал работы по автоматическому переводу с молодыми лингвис-

тами,

среди которых был и фантастически талантливый И. А. Мель-

чук, слушавший у меня лекции и занимавшийся в аспирантуре цод

моим руководством. Мой близкий друг математик В. А. Успенский, с

которым я не раз до того говорил на занимавшие нас обоих семиоти-

ческие темы, привлек меня и нашего тогдашнего общего приятеля

физика М. К. Поливанова (внука и в недавнее время жизнеописателя

философа Г. Г. Шпета) в 1957 г. к обсуждению написанных его учи-

телем А. Н. Колмогоровым тезисов о кибернетике. Частые письмен-

ные и устные обсуждения с Колмогоровым самого широкого круга

вопросов, затронутых в этой книге, продолжались до 1962 г. Я при-

нимал деятельное участие в созданном Колмогоровым рабочем круж-

ке по статистическому стиховедению, которым я сам увлекся под

влиянием трудов Андрея Белого еще на первом курсе университета.

Этим вопросам в большой мере была посвящена и конференция по

статистическим методам изучения художественной литературы в

1961 г. в Горьком, где каждый из нас сделал несколько докладов.

Вместе с Кузнецовым и Успенским мы начали вести в 1956 г. се-

минар по некоторым применениям математических методов исследо-

вания в языкознании. Кроме Мельчука и окружавших его молодых

лингвистов, часть которых слушала мои лекции по сравнительному

языкознанию, в семинаре приняли участие и такие математики, как

Р. Л. Добрушин, с присущей ему четкостью мысли сформулировав-

ший несколько принципов будущей математической лингвистики,

несколько иным вариантом которой интенсивно занимался еще

раньше Ляпунов и его сотрудники. Работа семинара оборвалась осе-

нью 1958 г., когда меня выгнали из профессуры Московского универ-

ситета по политическому обвинению — из-за моей дружбы с Пастер-

наком и несогласия с официальным ошельмовыванием его романа.

Политическую окраску мои гонители дали и моей научной поддержке

Р. О. Якобсона.

То,

что меня изгнали из гуманитарной университетской среды, по-

могло мне тогда сосредоточиться на работе, связанной с компьютер-

ной лингвистикой и искусственным интеллектом, в Институте точной

механики и вычислительной техники, где я стал руководить группой

автоматического перевода, и во вновь созданном тогда Научном Сове-

те по кибернетике Академии наук, где я ведал лингвистикой и се-

миотикой. Его председателем был специалист по электронике акаде-

мик

А. И. Берг, а секретарем — исключительно одаренный инженер

и математик М. Л. Цетлин. Я написал подробные статьи о вкладе

каждого из них в кибернетику. Они сейчас переизданы, поэтому здесь

я могу ограничиться всего несколькими фразами. Берг, успевший до

войны посидеть в Бутырской тюрьме, оказал неоценимые услуги нам

всем,

использовав все свое влияние бывшего заместителя Министра

обороны для помощи наукам, таким, как структурная лингвистика и

семиотика, которые до его вмешательства подвергались гонениям как

несовместимые с официальной идеологией. Помог он и первому изда-

нию этой книги, а потом пробовал содействовать моим попыткам со-

брать вместе всех занимавшихся в нашей стране функциональной

асимметрией мозга. М. Л. Цетлин, рано от нас ушедший, был одним

из ближайших моих друзей. В нем поражали бесстрашное стремление

отказаться от обтекаемых псевдонаучных фраз и заглянуть вглубь

изучаемых биологией и социологией проблем и присущая ему редкая

смелость и конкретность инженерной реализации кибернетических

идей,

которые он вырабатывал вместе со своим учителем — выдаю-

щимся математиком И. М. Гельфандом. В ряду замечательных лю-

дей,

с которыми я познакомился в те годы, хотелось бы помянуть до-

брым словом И. А. Соколянского, чьим изумительным работам по

языку слепоглухонемых посвящен особый раздел книги. На мое по-

нимание звуковой стороны языка большое влияние оказала работа по

физиологии речи в 1961 г. в лаборатории ленинградского Института

физиологии им. Павлова, которой тогда руководила Л. А. Чистович.

Для понимания механизма передачи нервных импульсов и некоторых

смежных проблем биологии существенно было участие в нескольких

летних школах по мембранологии, организованных в начале 1980-х

годах В. П. Скулачевым и его сотрудниками; всего привлекательнее

на этих школах было живое заинтересованное обсуждение всех во-

просов (отнюдь не только биологических), которым посвящена эта

книга.

В первой главе книги использованы результаты совместной работы

с Л. Я. Балоновым, Л. В. Деглиным и их сотрудниками по лаборато-

рии ленинградского Института эволюционной биологии им. Сеченова.

Атмосфера таланта, окружавшая лабораторию, не меньше помогала

мне, чем те экспериментальные данные, которые я вместе с ними ис-

следовал начиная с 1977 г. Вместе с двумя этими крупными учены-

ми,

которых уже нет в живых, мы занимались различием в семанти-

ческих ассоциациях и порождении текстов у больных, которых лечи-

ли левосторонними и правосторонними электросудорожными шоками.

Большой экспериментальный материал, который я проработал в ходе

этих совместных занятий, и систематическое обсуждение результатов

этой работы позволило мне лучше понять проблемы, связанные с

дальнейшим изучением языковых аспектов функциональной асим-

метрии мозга. Мои исследования в этой области сразу же вызвали

большой интерес и сочувствие у Ю. М. Лотмана, который весьма

одобрительно встретил и первое издание этой книги.

Изучением рассмотренной во второй главе книги дуальной симво-

лики древних и архаичных мифологий мы много занимались в мос-

ковском Институте славяноведения и балканистики, где я работаю с

начала 1960-х годов. Эти вопросы подробно исследовались в особен-

ности в наших работах с В. Н. Топоровым, касавшихся и древних

славян, и енисейских кетов. Путешествие к кетам летом 1962 г. для

меня было первой встречей с современным обществом, сохранившим

архаическую дуальную организацию и дуалистическую мифологию.

На московском симпозиуме по структурному изучению знаковых сис-

тем осенью 1962 г. и на продолжавших его (когда московские конфе-

ренции стали по политическим причинам невозможными) тартуских

летних школах и в предпринятых Лотманом изданиях обсуждение

соответствующих тем заняло видное место. Позднее некоторые из то-

гдашних наших союзников, как мой давний друг А. М. Пятигорский,

усомнились в правомерности двоичных противопоставлений. Отожде-

ствляя их с семиотикой в целом, они стали подвергать сомнению и

эту последнюю. Пятигорский недавно написал обо мне как о единст-

венном сохранившем верность семиотике. Если принимать его су-

женное понимание семиотики, последнее замечание верно в том от-

ношении, что я не вижу причин отказывать в реальности дуальным

половинам общества, дуалистическим мифологиям и обрядам и пар-

ным противопоставлениям фонем. На фоне таких явлений отчетливо

выделяются системы, организованные по иным принципам. Семиоти-

ка как общая наука о знаковых системах и текстах нуждается также

и в описании нарушений симметрии, играющих важную роль и в со-

временной физике.

Из физиков-теоретиков большой интерес к моей работе проявил

А. Д. Сахаров, прочитавший первое издание книги и детально обсуж-

давший со мной как право-левую асимметрию у человека, так и роль

симметрии в современной физике.

Уже когда я закончил в октябре 1976 г. работу над текстом перво-

го варианта книги, Ю. И. Манин познакомил меня со своей работой о

двойственности, где я с удовольствием нашел ряд близких мне мыс-

лей.

Среди моих друзей-математиков никто не откликнулся сразу же

с таким воодушевлением на обсуждаемые в книге вопросы, как

С.

Ю. Маслов. Наши частые беседы на эти темы помогли мне при на-

писании книги. Его собственное решение многих поставленных в ней

вопросов и других, к ним близких, составило предмет многих его ста-

тей и докладов, а также изложено в книге, подготовленной его вдо-

вой Н. Масловой уже после его кончины. Их содержание отчасти от-

ражено и в предлагаемом тексте. Он очень далеко шел по пути рас-

ширенного понимания левополушарной и правополушарной тенден-

ции и их проявлений в культурах разных эпох. Крайность его гипо-

тез вызывала оговорки даже у таких сторонников этого направления,

как Лотман. Но мне именно решительность его предположений каза-

лась чрезвычайно плодотворной. К несчастью, продолжение этих бле-

стяще начатых работ было оборвано его гибелью в автомобильной ка-

тастрофе в июле 1982 г.

Уже из этого беглого перечисления, далеко не полного, видно, как

мне на редкость везло в России в научных дружбах и знакомствах

(иногда посмертных, как с Выготским). Часто оставалось лишь со-

хранять и поддерживать тот основной заряд, который был получен

мной от работ наших предшественников в российской науке 1920-х и

начала 1930-х годов и от общения и совместной работы с друзьями. В

этом смысле у этой книги, как и у некоторых других моих работ,

много соавторов, и к ней относится все сказанное в ее третьей главе

об индивидуальном и коллективном авторстве. Без этих начальных

импульсов книга не могла бы быть написана, хотя ни один из на-

званных и неназванных друзей и коллег не может считаться ответст-

венным за те из предлагаемых или излагаемых гипотез, которые мо-

гут оказаться спорными.

Когда к концу 1987 г. начал сниматься политический запрет, на

протяжении 30 лет не позволявший мне принимать приглашения

иностранных университетов, открылась возможность оценить и со-

стояние западной науки, до тех пор нам часто казавшейся особенно

преуспевающей именно из-за нашей физической отрезанности от нее,

общие

трудности, мешающие во всем мире серьезным занятиям са-

мыми насущными темами, к которым я отношу и связь человеческо-

го мозга, культуры и общества. Как раз перед этим временем при Со-

вете министров СССР был создан Научный Совет по сознанию, куда

для занятий разумом и мозгом были приглашены и мы с Ю. И. Ма-

ниным и С. С. Аверинцевым, который очень положительно относился

к моим исследованиям двоичных оппозиций, названным им на одной

из тартуских конференций занятиями «поэтикой Бога». А в Вашинг-

тоне, где я стал членом Совета ученых Библиотеки Конгресса, как

раз проходила объявленная президентом страны Декада (десятилетие)

мозга, во время которой ученые, до того мне известные по научной

литературе, должны объяснить конгрессменам и деятелям админист-

рации, какие законы и решения следует принять при вступлении

страны в эпоху, когда может начаться научное управление работой

мозга. Сравнивая свои впечатления от двух этих похожих мероприя-

тий,

я приходил к выводу, что бюрократические системы сверхдер-

жав пока не способны были понять серьезность и уникальность си-

туации, в лучшем случае скользили по поверхности, не касаясь сути

явлений. И мне начинало казаться, что если человечество еще не на-

шло такие формы организации, при которых оно было бы гарантиро-

вано от любых опасностей, связанных с успехами в этой совсем не-

ожиданной сфере, ученые и не должны спешить.

Есть такие части описываемых в книге исследований, по поводу

которых я продолжал переписку с иностранными коллегами на про-

тяжении тех трех десятилетий, пока поездки к ним были мне запре-

щены. Мы обсуждали в письмах с Леви-Строссом найденную мной у

кетов в Западной Сибири версию того мифа о разорителе орлиных

гнезд,

который по его предположению был самым древним в мифоло-

гии американских индейцев и был ими принесен при переселении из

Евразии. Позднее я нашел этот миф и в самой древней письменной

литературе Азии и всего мира — шумерской. Я полагаю, что такие

мифологические сравнения наряду с лингвистическим сопоставлени-

ем праязыков макросемей и генетическим подходом к происхожде-

нию расовых и других антропологических различий могут многое

прояснить в древнейшей предыстории современных людей. Из других

плодотворных обсуждений периода перед реформами упомяну еще бе-

седы с создателем современных идей морфогенеза математиком Р. То-

мом во время его приезда в Москву в конце 1977 — начале 1978 г. и

встречи с Пригожиным на протяжении Международного конгресса по

логике и методологии науки в Москве в 1987 г.; в те же годы сильное

воздействие пригожинских идей испытал и Лотман.

По сравнению с интенсивностью контактов в то время, пока они

были особенно трудны, последующие относительно более свободные

годы были беднее яркими научными событиями. Но вместе с разоча-

рованиями, вызванными далеко зашедшей в западном мире атомиза-

цией знания и изолированностью отдельных ученых, прямо противо-

положной той традиции, которую мы унаследовали, я, разумеется, за

минувшие 10 лет поездок по всему свету вынес и опыт, который ска-

зался на переработке книги. Среди особенно полезных встреч я назо-

ву семинары по метафоре и по изучению символики шизофрении, ко-

торые были проведены мной вместе с нейропсихологом К. Прибрамом

в Стэндфордском университете, где мы оба работали, обсуждение

нейросемиотики цветовых противопоставлений вместе с канадским

психологом У. Шафриром и совместную конференцию с японскими и

американскими учеными при Библиотеке Конгресса, где я, в частно-

сти,

имел возможность обсудить гипотезу Цунода о мозге японца, а

также беседы о симметрии с физиком Ян(г)ом, с которым мы оба со-

стоим в одних и тех же американских академических учреждениях;

его первые работы, принесшие ему и его соавтору Ли Нобелевскую

премию по физике, на меня произвели впечатление еще в молодости.

Особенно поучительны были встречи в разные годы с генетиком

Л.

Кавалли-Сфорца в Энн Арборе, Стэнфорде и наконец в Лос-

Анджелесе, где я регулярно читаю лекции на протяжении последних

5 лет. Работы Л. Кавалли-Сфорца и его сотрудников показывают, что

можно соотнести предположительное историческое членение челове-

чества, выявляемое молекулярной биологией, с границами между

древнейшими лингвистическими группами. В этом можно было бы

видеть одно из первых свидетельств плодотворности соединения с

биологией наук семиотического цикла, к которым принадлежит язы-

кознание (и упомянутое в той же связи выше сравнительное изучение

мифологии). Сообща удается наметить подход к выяснению происхо-

ждения современного человека. А это кажется необходимой состав-

ляющей частью нашего самосознания.

Рецензии (в том числе и предварительные отзывы, первый из ко-

торых принадлежал моему покойному другу И. М. Яглому) и отклики

на первое издание книги, вышедшее в 1978 г., и на ее немецкий,

венгерский и японский переводы, как и многочисленные обсуждения

и дискуссии вокруг и самой книги, а также докладов, лекций и ста-

тей,

с ней связанных, существенно повлияли на те многочисленные

изменения и дополнения, которые были внесены в 1983-1984 гг. в ее

предполагавшееся 2-е издание. Но оно на русском языке тогда не со-

стоялось, потому что издательство («Советское радиол/«Радио и

связь») по идеологическим и политическим причинам отвергло мой