Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

ского языка (немой : нем-ъ : нем-н-ый; лук-а-ет : лук; за-крич-алъ-

ность : за-крич-атъ). Поэтому общий смысл предложения может быть

понят (хотя и возможны разные его интерпретации, скажем, осно-

ванные на привлечении сравнения нем-ец : нем-ъ). Заумью широко

пользовался Джойс, строивший свои новообразования в «Улиссе» на

основе разных жанровых и пространственно-временных вариантов

английского языка, а в следующем романе («Поминальное бдение

финнеганцев») привлекший для подобных экспериментов и многие

другие языки Европы (в том числе и русский).

Некоторые из поэтов, продолжавших эксперименты Хлебникова,

как Даниил Хармс, писали отличные детские стихи. Это неслучайно.

Дети,

учась родному языку и уже зная его грамматику и звучание, но

не значение многих слов, могут соединять слова, для них еще бес-

смысленные, в грамматически правильные сочетания. Такая полубес-

смысленная детская болтовня может считаться хорошей тренировкой

тех способностей, которые у взрослого локализованы в речевых зонах

левого полушария.

Подобные грамматически правильные, но не осмысленные тексты

под влиянием детской речи проникают в литературу для детей. Едва

ли не наиболее удачным примером могут служить стихи из «Алисы в

стране чудес» и «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла. Эти стихи

вызвали большой интерес у французских сюрреалистов, стремивших-

ся вывести создаваемый ими текст из-под контроля сознания. Один

из видных поэтов-сюрреалистов Луи Арагон перевел большое заумное

стихотворение Кэролла. Другой крупный поэт этого направления Ан-

тонен Арто, начав по совету лечившего его психиатра переводить

Кэрролла, рассердился, заподозрив, что Кэролл (к тому времени дав-

но умерший) украл его замысел, настолько заумный текст детского

писателя был похож на то, что хотел создать поэт-сюрреалист. Сход-

ными оказываются и высказывания больных при некоторых формах

шизофрении, что можно было бы связать, с одной стороны с гипоте-

зой о левополушарной основе этого заболевания, с другой, с извест-

ным предположением о возвращении при этой болезни к некоторым

психическим чертам, присущим раннему детству.

Отчасти похожие тексты производятся и при поражении лобных

долей мозга (Лурия 1975, с. 54). Но в этих случаях текст напоминает

обычно не поэтический, а такой научный (или псевдонаучный), где

грамматически правильно соединены некоторые абстрактные термины

и достаточно необычные слова (тяга к последним опять-таки наблю-

дается при некоторых видах шизофрении и при лобных поражениях).

Серьезный научный текст на любом естественном языке может ха-

рактеризоваться грамматической правильностью при непонятности

для большинства читателей значительного числа (или даже почти

всех) слов, в нем употребленных. Это создает удобные условия для

спекуляции на псевдонаучности, а также для пародии и мистифика-

ции.

Физик Понтекорво воспользовался своим правом академика

представлять для публикации заметки для «Докладов Академии наук

СССР» и напечатал в них, под вымышленным именем, абсурдный

текст, состоящий из набора математических терминов, которые обра-

зовывали грамматически правильные предложения (в этой шутке

сказалось ироническое отношение многих физиков, ориентировав-

шихся на решение практически важных, в том числе военных, задач,

к таким областям математики, как топология, казавшимся им дале-

кими от реальных приложений). Много лет спустя сходный прием

был использован для дискредитации модного сейчас направления де-

конструкции в гуманитарных науках. Подозревая не без оснований,

что в сочинениях представителей этого направления многие термины,

заимствованные из словаря современных естественных наук, исполь-

зуются без понимания их значения, один из критически настроенных

американских физиков, написал пародию на такой текст с заведомо

неверным употреблением точных терминов и послал его для опубли-

кования в журнал деконструктивистов. Там этот текст был сразу же

напечатан, после чего автор выступил с разоблачением своего сочине-

ния и деконструктивизма в целом. Это породило в 1996-1997 гг. об-

ширную дискуссию, затронувшую степень научности и псевдонаучно-

сти большого числа современных публикаций, в особенности в неко-

торых модных направлениях гуманитарных дисциплин, щеголяющих

терминологией, заимствованной из естественных наук. Среди участ-

ников обсуждения на страницах «New York Review of Books » был Нобе-

левский лауреат физик С. Вейнберг, в двух своих статьях цитиро-

вавший примеры, доказывающие, что, по его мнению, употребление

физических терминов в публикациях Деррида не соответствует обще-

принятому у специалистов. Тексты деконструктивистов можно было

бы считать проявлением научного инфантилизма йх авторов, не име-

ющих, как и дети в раннем возрасте, точного представления о значе-

нии употребляемых ими слов.

Очевидно, что в любой современной специальной статье содержит-

ся большое число терминов, которые понятны узкому кругу специа-

листов. В качестве примера приведу фразу из книги физика Шредин-

гера «Что такое жизнь», выделив в ней грамматически ясные части

слов:

«Рецессивная аллель влияет на фенотип только если генотип

гомозиготен». Из 9 слов текста 5 понятны только тому, кто знаком с

генетикой. Для современной науки такой специальный словарь, как и

обозначения типа математических, необходим. Избежать злоупотреб-

ления ими можно, только если и автор статьи, и редактор журнала,

где она печатается, понимают, о чем идет речь. Критики деконструк-

тивистов полагают, что в их изданиях эти условия не выполняются.

Для формального (в том числе и компьютерного) анализа текстов

(в частности, научных) соблюдение в них правил грамматики естест-

венного языка очень важно. Поэтому каждый говорящий или автома-

тическое устройство, владеющее этими правилами, может понять

структуру текста. Для понимания же его смысла необходима допол-

нительная семантическая информация.

Формальный характер грамматики языка, прямо не связанный с

возможностью семантической интерпретации предложений, достаточ-

но рано послужил основой для построения научной грамматической

теории. Первый ее опыт представляет грамматика санскрита, состав-

ленная древнеиндийским лингвистом Панини около двух с половиной

тысяч лет до нас. Идеи этой формальной грамматической теории бы-

ли развиты в новое время русским языковедом Фортунатовым, швей-

царским лингвистом Ф. де Соссюром и американским ученым

Л.

Блумфилдом. Современная теория грамматик, продолжающая на-

правление функциональной и структурной лингвистики, строится на

описаниях грамматически правильных предложений, которые могут

быть заведомо и неосмысленными (хотя почти всегда есть возмож-

ность найти или придумать ситуацию и контекст, где заумный или

бессмысленный текст будет осмыслен). На этом пути лингвистика

сблизилась не только с математической логикой, теорией автоматов и

теорией языков программирования, но и с другими науками о тек-

стах и их структуре. В частности, один из наиболее ярких примеров

построения системы правил, по которым строятся тексты определен-

ного типа (волшебные сказки), представляет исследование по морфо-

логии сказки В. Я. Проппа, вслед за А. Н. Веселовским заложившего

основы нарратологии (науки о типах повествования).

Граница между грамматическими и лексическими способами вы-

ражения абстрактных значений подвижна. Многие смысловые кате-

гории, в одних языках выраженные особой грамматической формой,

в других языках скрыты в словарных значениях слов и словосочета-

ний.

В русском языке каузативное значение «помочь кому-

нибудь сесть» (на стул, кресло и т. п.) выражается особым производ-

ным от глагола сесть — усадить, в других же языках может понадо-

биться для передачи подобного смысла целое сочетание слов. Понятие

иметь не только во многих естественных языках (как в русском у

меня есть), но и в искусственных логических, связывается либо с

глаголом быть, либо с квантором существования. Вероятной пред-

ставляется гипотеза, по которой левое полушарие ведает всеми этими

смысловыми отношениями, а возможно и всеми абстрактными гла-

гольными смыслами (типа глагола дать), для которых Р. Томом

предложены топологические модели (Том 1975; Thorn 1974). В веде-

нии левого полушария, в частности, находятся все слова с абстракт-

ными значениями. При выключения левого полушария во время

электросудорожного шока больной теряет способность понимания аб-

страктных терминов, имеющих понятийные значения: здоровье, зло-

ба,

радость, религия. В левом полушарии размещаются также абст-

рактные противопоставления (типа: умный — глупый) и более отвле-

ченные значения тех слов, которые могут вместе с тем быть и назва-

ниями конкретных предметов. При электросудорожных шоках, вы-

ключающих правое полушарие, для больных становятся характерны-

ми многочисленные смысловые ассоциации, заменяющие одно слово

другим, тождественным или противоположным ему по смыслу: сы-

тый — наевшийся, голодный. При инактивации правого полушария

типичными будут ответы, при которых сохраняется смысл слова, пе-

реданный его синонимом или словом того же семантического ряда:

голубой — светлый, голодный — несытый, страх — ужас; больные

легко перечисляют весь набор признаков, которые могут быть у того

или иного предмета: жилище — многоэтажное, деревянное, каменное.

Они могут заменять смысловые ассоциации чисто грамматическими

трансформациями. Например, в ответ на слово забота они говорят

заботиться о ком-нибудь другом, в ответ на слово злоба — кто-

нибудь злится на что-нибудь.

К функциям левого полушария относятся и абстрактные семанти-

ческие модели внешнего мира и общества с указаниями предпочти-

тельности или необходимости тех или иных ситуаций и отношений

между людьми или явлениями. В частности, согласно проведенному

нами исследованию семантических ассоциаций у больных с инакти-

вированным правым полушарием, левое полушарие среднего гражда-

нина Ленинграда располагает системой аксиом, определяющей его

бытовые и житейские предпочтения (например, какого типа квартиру

желательно иметь). В этом смысле (как и во многих других) левое

полушарие служит представителем общества (или его влиятельной

части) в мозгу человека. К левому полушарию обращается политиче-

ская или коммерческая пропаганда, пытающаяся с его помощью по-

влиять на поведение личности в целом.

В современной психиатрии поставлен вопрос о возможности объяс-

нения одного из типов шизофренических расстройств такой моделью,

которая предполагает функционирование обоих полушарий по вер-

бальному (левополушарному) типу. Моделирование процесса на ком-

пьютере в соответствии с клиническими данными привело к допуще-

нию,

что после длительного периода активности структур ствола моз-

га и короткого периода активности правого полушария может насту-

пить угнетение его функций, вследствие чего при течении шизофре-

нии преобладает левополушарный тип деятельности мозга. Экспери-

ментальное подтверждение необычного (нелатерализованного, т. е. не

приуроченного только к доминантному полушарию) размещения речи

можно видеть в отсутствии у шизофреников эффекта преобладания

правого уха при восприятии речевых стимулов. Возможно, что с этим

можно соотнести и данные об особенностях морфологии мозга при

некоторых видах шизофрении. В недавнее время изучен и такой об-

ратный случай развития полушарий мозга (возможно, вызванный па-

тологическими наследственными факторами), когда наблюдается

врожденное нарушение речевых зон левого полушария. В этом случае

асимметрия мозга сглажена в пользу правополушарного типа, а

функции речи и чтения затруднены.

Нейролингвистическое изучение речевых зон левого полушария

подводит к реализации разделяемой такими лингвистами, как Хом-

ский,

идеи об изучении языка как части биологии человека. Но при

исследовании речевых функций других частей мозга важной оказы-

вается и внеязыковая информация.

СЕМАНТИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

ПРАВОГО ПОЛУШАРИЯ

Функции выделяемых в афазиологии передней речевой зоны лево-

го полушария (включающей прежде всего 44 и 45 поля Бродмана) и

более задних зон того же полушария могут быть сравнены с анало-

гичными функциями всего левого полушария в сопоставлении со всем

правым. Передняя часть речевой зоны левого полушария ответствен-

на главным образом за грамматические построения и связанные с

ними слова, тогда как наиболее задняя часть — за называние отдель-

ных предметов. В известных отношениях сходные функции имеются

у правого полушария, ведающего в большей мере словами конкретной

семантики, чем абстрактными понятиями (последние осмысляются в

зависимости от конкретных контекстов). Судя по различиям в речи

больных после электросудорожных припадков, вызванных наложени-

ем электродов соответственно на левые или правые лобные (передние)

и височные доли, более передние доли обоих полушарий отвечают за

самые сложные грамматические (в случае левого полушария) или се-

мантические (в случае правого полушария) связи, более задние — за

относительно простые связи. Некоторый элементарный набор ядер-

ных грамматических конструкций и достаточно обширный словарь

понятен для разных зон обоих полушарий.

Рис. 14. Означаемая и означающая стороны знака и полушария мозга

Правое полушарие, ограниченное в произнесении звуков речи, об-

наруживает способность к пониманию звуковой речи, но это касается

преимущественно лишь отдельных слов и словосочетаний и самых

простых предложений. Но при этом именно правое полушарие распо-

лагает такими сведениями о внешнем мире, которые позволяют тол-

ковать смысл слов. Оно понимает, что стакан — это сосуд для жидко-

сти,

а спички используются для зажигания огня (Moscowitch 1976).

Если воспользоваться принятым в семиотике выделением в словах-

знаках естественного звукового языка их означающей стороны — зву-

чания и означаемой стороны — значения, то можно сказать, что пра-

вое полушарие сосредоточено на последней (рис. 14).

Конкретная семантическая информация о внешнем мире, содер-

жащаяся в энциклопедических справочниках и толковых словарях

естественных языков, в значительной степени хранится в правом по-

лушарии. Реальный объем той семантической информации, которая

хранится в правом полушарии, значительно больше, потому что при

каждом слове, очевидно, запоминаются ассоциированные с ним тол-

кования или пояснения, в частности, сопряженные с ним зрительные

(или вообще пространственные) и иные образы. Значительная часть

этой информации (в отличие от ей соответствующей в левом полуша-

рии) кодируется в правом полушарии в несловесной форме. Кроме

толкования типа «стакан — сосуд для жидкости» со словом стакан в

правом полушарии могут быть ассоциированы конкретные образы

разных стаканов, виденных или использованных человеком на про-

тяжении его жизни, а также предметов, сопряженных с переносными

значениями того же слова (стакан поста ГАИ, где находится мили-

ционер). Очень большое (если не преобладающее) число зрительных и

иных конкретно-пространственных образов, хранящихся в правом

полушарии, может описываться не одним словом, а двумя (например,

железная дорога) или целыми предложениями, а то и пространными

текстами.

При исследовании особенностей смысловых ассоциаций у больных

после кратковременного выключения левого полушария обнаружива-

ется,

что большинство таких ассоциаций составляют стандартные

словосочетания-клише. В ответ на слово голубой больной говорит: го-

лубой небосвод, голубое небо, на слово голодный — голодный год, на

слово страх — безотчетный страх. Современная лингвистическая

комбинаторная семантика, успешно изучающая возможные правила

построения стандартных словосочетаний — клише типа безотчетный

страх, вплотную подошла к описанию одной из важных языковых

функций правого полушария. Если по отношению к звуковой стороне

языка правое полушарие характеризуется запоминанием целостных

слов,

а не отдельных звуков (фонем), то на более высоком уровне

языковой структуры оно запоминает не отдельные слова, а целостные

фразы.

Новейшие дакные, касающиеся грамматической структуры анг-

лийских высказываний, производимых левым полушарием и пони-

маемых правым, при расщепленном мозге выявляют строгие ограни-

чения, накладываемые на длину и характер синтаксических конст-

рукций. Правое полушарие справляется с простыми синтаксическими

построениями, длина которых не превышает 3-4 слов. Такие же дан-

ные получены в отношении построения русских высказываний пре-

имущественно правым полушарием после левостороннего электросу-

дорожного шока. В отличие от правого полушария, ограниченного

длиной высказываний не больше 4 слов, левое полушарие (в частно-

сти,

его передние речевые зоны) может строить сколь угодно длинные

и грамматически сложные высказывания.

Подростки, страдающие аутизмом, испытывают трудности при по-

нимании больше чем четырех элементов в предложении (Lord, O'Neill

1983,

p. 61). Это соответствует такой модели аутизма, по которой он

характеризуется погашением функций левого полушария, в связи с

чем интерес представляют и недюжинные способности детей, стра-

дающих аутизмом, в изобразительном искусстве (Каган 1981).

Возникает впечатление, согласно которому правое полушарие при

нормальной работе мозга играет роль фильтра, ограничивающего в

отношении длины высказывания возможности левого, которые в не-

которых особых случаях (художественная проза, например, Фолкне-

ра,

у которого длина английского предложения рекордно большая;

патологическая речь при некоторых формах шизофренических психо-

зов) могут, тем не менее, реализовываться.

Для правого полушария в отличие от левого крайне трудным ока-

зывается выяснение синонимии предложений Цезарь был убит Бри-

том и Брут убил Цезаря. Оно ориентируется на совпадение или раз-

личие первых существительных, т. е. в терминах семиотики Пирса

на иконические черты синтаксиса. Осуществленные в недавнее время

исследования больных с унилатеральными электросудорожными то-

ками показали, что правое полушарие строит семантически безупреч-

ные замкнутые группы синонимов с аффективными оттенками значе-

ний (хороший — умный — неглупый — неплохой; глупый — пло-

хой — неумный — нехороший), тогда как логическое отрицание в

слабо связанной антонимической паре глупый — неглупый устанав-

ливается левым полушарием.

Память человека во многом определяется наличием ассоциативных

связей между словами и зрительными образами. Это наглядно видно

на примере чудодейственной памяти СВ. Шерешевского. Объясняя

свою способность запоминать любые сложные комбинации слов и осо-

бенно чисел, он признавался: «Когда я услышу слово "зеленыйпо-

является зеленый горшок с цветами; "красный" — появляется чело-

век в красной рубашке, который подходит к нему. "Синий" — и из

окна кто-то помахивает синим флажком» (Лурия 1968, с. 20).

Самые тонкие наблюдатели психической жизни человека — писа-

тели,

мыслители, художники — описывают ее как непрерывный по-

ток зрительных образов, у многих людей напоминающий кинофильм,

который они видят внутри самих себя. Согласно представлению о

правом полушарии как основном вместилище зрительных образов,

именно там этот кинофильм и должен развертываться. Тогда осмыс-

ление человеком высказывания можно было бы представить как ус-

тановление соответствий (в случае поэтической и вообще образной ре-

чи не всегда взаимнооднозначных) между этим высказыванием и оп-

ределенным отрезком фильма.

При электросудорожном шоке, выключающем на время левое по-

лушарие, больной, получающий задание на поиск смысловых ассо-

циаций слова, поясняет его значение посредством перечисления раз-

ных названий предметов и явлений, которые в каких-то ситуациях

могли с ним связаться. Так, при слове вода смысловыми ассоциация-

ми оказываются: лето — купаться — соревнование — плавание —

жарко; при слове купаться: полотенце — быть в воде — рыбалка.

Анализ таких опытов приводит к выводу, что для правого полушария

в отличие от левого характерно объединение в один комплекс разно-

родных предметов и явлений, соединенных по случайным (не логиче-

ским) признакам. Как представляется, этот вывод может представить

интерес для понимания путей развития значений слов в онтогенезе

(истории индивида) и в филогенезе (истории вида).

Как убедительно показали эксперименты Л. С. Выготского и дру-

гих психологов, для ранних этапов усвоения языка ребенком харак-

терно соединение разных значений слова в одном комплексе, следы

которого сохраняются и намного позднее (Выготский 1982). Особенно

отчетливо это явление обнаруживается в младенческом лепете еще до

усвоения фонемной системы и грамматики языка. Для этого периода

кажется вероятным предположение о преимущественной роли право-

го полушария. Отдельные звукосочетания в этом лепете служат как

бы фамильным именем для целого комплекса предметов, связанных

случайными ассоциациями. Годовалый Костя Поливанов звукосоче-

танием хь называл горячую кастрюлю, горячую лампу, грелку (хотя

бы и пустую) и батарею центрального отопления (даже летом, когда

она холодная).

Комплексность значений слов раннего детского языка в некоторых

обществах не только подмечена взрослыми, но и положена ими в ос-

нову особого способа общения с детьми. У североамериканского ин-

дейского племени команчей дети в возрасте примерно от одного до

трех лет (пока они не овладели полностью обычным языком племени)

говорили со взрослыми на особом детском языке с очень небольшим

словарем порядка 40=2

2ж

10 слов и с упрощенным звуковым составом.

Каждое из слов (и одновременно предложений) этого детского языка

характеризовалось широкой комплексностью значений: одно и то же

слово (-предложение)

uma

(

— знак для гортанного взрыва, как в

американском английском [wo'

e] «вода» и как в русском разговорном

[пе

] «нет») могло в этом детском языке означать «красиво!», «хоро-

шо!», «славно!», «дай-ка я тебя причешу!», «дай-ка я тебя одену!»

(слова матери ребенку), «вот красивое платье!», «смотри, вот краси-

вая игрушка!», «любая яркая или цветная вещь, привлекательная

для ребенка», «красный», «желтый», «синий» (Casagrande 1964,

р.

245-246).

Мысль Выготского о комплексном характере семантики слов дет-

ского языка близка к высказанной в те же годы идее лингвиста

Н. Я. Марра о пучках значений слов, которые характеризовали древ-

нюю стадию развития языка. Некоторые из доводов, приводившихся

для обоснования этой гипотезы Марром и его учениками, позднее оп-

ровергались. Но часть их аргументов кажется весьма серьезной. Мне

кажется, что Марр был в языкознании подобием Чюрлениса в живо-

писи:

его интуиция была основана на воссоздании архетипов, иногда

соответствовавших древнейшим формам мысли. Выдающийся лин-

гвист С. Д. Кацнельсон, в молодости бывший учеником Марра, обос-

новывал тезис об особенностях первобытной семантики языка ссыл-

ками на австралийский язык аранта, архаизм которого предполагался

и другими лингвистами (в частности, А. Сомерфельтом, посвятившим

доказательству этого целую книгу). Многие слова аранта можно рас-

сматривать как фамильные имена, относящиеся к разнородным

предметам. Одно и то же слово ngu обозначает корни водяной лилии,

скрытые под водой, спящих людей и сон; кости человека (невидимые,

как и подводные корни) и вопросительное местоимение, относящееся

к человеку, не видимому для говорящего.

Предположение о типичности подобных комплексных пучков зна-

чений для древних или первобытных языков можно было бы связать

и с той особенностью мысли дикаря, которую Леви-Стросс обозначил

как «бриколаж» (bricolage, Levi-Strauss 1962). Имеется в виду способ-

ность соединять самые разнородные вещи, строя из них некое единое

сооружение. Комплекс или пучок значений и можно было бы рас-

сматривать как такое сооружение.

Усвоение значений слов является чрезвычайно длительным про-

цессом, осуществляющимся на протяжении всей жизни человека или

же в течение многих поколений. Как в истории языка отдельного ре-

бенка после младенчества, так и в истории естественных языков мо-

жет осуществляться постепенное развитие в сторону таких слов, ко-

торые были бы однозначными терминами, соответствующими опреде-

ленным логическим понятиям. На раннем этапе усвоения родного

языка ребенок еще не знает значений подавляющего большинства

слов,

но выучивается их свободному грамматическому соединению.

Уточнение смысла тех слов, которыми пользуется ребенок, осуществ-

ляется, по выводам Выготского, примерно к школьному возрасту, ко-

гда (после усвоения письма) ребенок может пользоваться словами, со-

ответствующими не комплексу разнородных предметов, а некоторому

понятию, поддающемуся логическому определению. Развитие от ком-

плексных значений к понятийным затрагивает только некоторые сло-

ва языка и в разной мере у разных говорящих. В качестве показа-

тельной иллюстрации можно сослаться на автобиографические свиде-

тельства Эйнштейна. Его замедленное языковое развитие вызывало

беспокойство у родителей. В школьном возрасте он все еще продолжал

пользоваться словами немецкого детского языка. Сам он позднее счи-

тал,

что задержка в усвоений словаря взрослых помогла началу его

научных размышлений. К тому возрасту, когда он с опозданием стал

пользоваться немецкими словами Zeit (время) и Raum (пространство),

он уже понимал, что никто из взрослых как следует не знает, что эти

слова значат. Это послужило стимулом в направлении, которое потом

привело его к созданию специальной и общей теории относительности

(Kirsten, Treder 1979). Эйнштейн был человеком ярко выраженного

правополушарного типа. Слова играли для него подсобную роль, если

не мешали ему. Он сообщал исследователю психологии математики

Адамару, что слова для него в лучшем случае были вроде ярлыков

или подобия гардеробных номерков, которые дают взамен сданной

одежды. Его мышление протекало в несловесных правополушарных

образах (недаром он был отличным музыкантом). Я знал талантливо-

го инженера Л. Термена, изобретателя «Термен-вокса» (электрическо-

го музыкального инструмента). У Термена до войны была лаборато-

рия в Нью-Йорке. Он мне говорил, что Эйнштейн приходил к нему в

лабораторию и просил разработать для него такие комбинированные

звуковые и цвето-световые знаки (наподобие, скажем, балета), кото-

рые позволили бы ему прямо выражать свои образы помимо слов.

Иначе говоря, замедление в речевом развитии не помешало, а, скорее

всего,

помогло росту тех образных возможностей, которые сделали

его крупнейшим физиком двадцатого века, если не всех времен.

Другой великий физик завершающегося столетия, Нильс Бор, мно-

го размышлял на протяжении своей жизни о структуре языка. Он

видел в математике особый язык, вырастающий из естественного

языка и необходимый для достижения однозначности определений,

без чего объективное описание невозможно (Бор 1960, с. 96). Он ду-

мал,

что ключевые слора естественного языка, относящиеся к психи-

ческой деятельности, всегда (в соответствии с принципом дополни-

тельности) используются хотя бы в двух (если не более) разных

смыслах — например, воля в значении желания и свободы, возмож-

ности осуществлять желания (русское вольному воля и стихи Бло-

ка: Там воля всех вольнее воль Не приневолит вольного). Бор пола-

гал,

что каждое такое слово тем самым относится хотя бы к двум

разным «плоскостям» деятельности (Rosenfeld 1961, см. там же о

предложенной Бором математической модели значений слов).

Соотношение однозначности, к которой тяготеют логически опре-

делимые понятийные значения слов, вырабатываемые с помощью ле-

вого полушария, и комплексной образности правополушарных значе-

ний образует то многообразие, которое характеризует семантику ес-

тественного языка. Движение в сторону логической однозначности

приводит в конце концов к ее предельному выражению в искусствен-

ных языках математической логики. Но и в них стремление к одно-

значности не может привести к полностью непротиворечивым резуль-

татам, как позволяет думать наличие логических парадоксов и тео-

рема Геделя.