Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

це XVIII — начале XIX в. под влиянием естественнонаучных откры-

тий в области электричества и магнетизма. Он видел в двух полюсах

магнита «первичный феномен», т. е. модель всех других подобных

противоположностей (в том числе в теории цвета и в теории звука,

которыми он специально занимался). По мнению Гете, Аристотель,

зная роль противоположностей для научного исследования, тем не

менее не был знаком с явлением раздвоения единства. А именно та-

кое проявление двойственности в единице Гете считал важным для

понимания полярности в науке нового времени (Гете 1964, с. 40, 139,

142,

145, 146, 272). Из слов Гете (там же), поставленных эпиграфом

к первой главе этой книги, видно, как он подходил вплотную и к

распространению этого принципа на психику человека в ее соотноше-

нии с правой и левой половинами тела (а следовательно, и мозга).

Мысль, по которой морфология (т. е. общая структура) мозга сказы-

вается в морфологии знаковых систем, близка к расширенному пони-

манию морфологии и у самого Гете, и у его последователей в науке

новейшего времени. Это же можно сказать и о бинарном («поляр-

ном», как сказал бы Гете) подходе к строению мозга и символов.

С удивительной глубиной идею двоичности всей природы изложил

в своих фрагментах гениальный немецкий поэт — романтик Новалис.

Диву даешься, читая стремительные записи юноши, заглянувшего на

два века вперед в будущее науки. Теория природы по Новалису стро-

ится на дихотомии-двоичности в отличие от тройственности, необхо-

димой при описании личности, и от единичности монад в смысле фи-

лософии Лейбница. «Каждая вещь — это положительная и отрица-

тельная величина», она «определяется бытием и небытием» (Novalis

1965,

S. 180).

Новалис считает, что предмет (Gegenstand) создается противопостав-

лениями (Gegens&tze): «факт — это предмет в той мере, в какой он во-

влечен в противопоставления» (Novalis 1965, S. 194). Он пробует пере-

числить основные первоначальные противопоставления. По сути это

набросок такой теории, к которой позднее, в XX в., стремятся созда-

тели структурных теорий в разных областях знания.

В поэзии и науке XX в. едва ли не наиболее интересный пример

обращения к архаической символике чета и нечета представляет

творчество Велемира Хлебникова, и в других отношениях сходного с

Новалисом. В последнее десятилетие своей короткой жизни Хлебни-

ков,

в студенческом возрасте серьезно занимавшийся математикой,

пробовал вывести основные уравнения, определяющие повторяемость

одинаковых или противоположных событий в человеческой истории и

в биографиях отдельных людей. Он полагал, что открыл «основной

закон времени: во времени происходит отрицательный сдвиг через 3

дней и положительный через 2

дней» («Доски судьбы», рукопись).

По его словам, этот закон «в сущности есть дерево, растущее из зерна

'суеверной веры

в чет и нечет». Поэтому и самый закон Хлебников в

своей формулировке как бы стилизует под мифологический текст:

«З

дней — злое божество времени, "колесо смерти". 2

дней — доб-

рое божество времени». В «Послесловии» к неопубликованной руко-

писи «Доски судьбы», законченной им перед смертью, Хлебников так

тезисно излагает свой закон: «I. М[ир делит]ся на два начала 2 и 3,

начало дела [и] души и начало труда и тела. И. Времена — логариф-

мы волн событий, с основанием 2 для рядов жизни и основанием 3

для рядов смерти». Далее формулировалась в футуристическом духе

идея замены десятиричного счета «парой двух путей счета: двурично-

го и триричного» (в уравнениях, описывающих циклы истории,

Хлебников пользовался записью степеней 2 и 3). Свое осознанное пи-

фагорейское отношение к числу Хлебников там же формулировал

так: «Мой последователь Пифагор (от будущего к прошлому) был

прав,

бросая на медные доски гири в 3 и 2 раза тяжелее одна другой

строя красивые и злые созвучия». Пифагорейское отношение к числу

соединялось с осознанием именно того противопоставления чета и не-

чета, которому особое значение придавал Пифагор. Пифагорейские

числа у Хлебникова упоминаются в связи с музыкой. Хлебников был

поэтом числа — й в стихах о числах, и в стихах из чисел. Хотя его

таблицы дат мировой истории можно отнести к последней категории,

некоторые из его предсказаний заслуживают внимания. Так, отмечая

последовательное увеличение сферы влияния советской власти за

первые четыре года ее существования и строя соответствующее урав-

нение, Хлебников на его основание прогнозирует конфликт между

ней и внешним миром на октябрь 1962 г., что точно совпадает со

временем Карибского кризиса (именно этому своему предсказанию

Хлебников придавал особое значение: в его неизданных рукописях

оно повторяется и обведено карандашом). Близкие к хлебниковским

мысли о роли некоторых чисел как безразмерных констант можно

найти у таких крупных физиков, как Эддингтон. Такие числа, как

137 (принадлежавшие к типу тех, которые занимали Хлебникова)

представлялись Эддингтону особенно существенными (ср. также вы-

ше о тех очень больших числах, с которыми связано обнаружение ан-

тропного принципа).

Если по отношению к Пифагору мифологические корни представ-

лений о чете-нечете и других оппозициях так же несомненны, как и

по отношению к учениям Древнего Китая, то при появлении сходных

идей у поэтов, мыслителей и ученых нового времени нельзя все сво-

дить только к продолжению традиции. Постоянно следует учитывать

возможность построения новых двоичных систем, не переданных по

традиции, а созданных по архетипическим нормам, опирающимся на

направленное социальное воспитание праворукости, и на биологиче-

ские и физические проявления асимметрии и парности, способст-

вующие развертыванию двоичной системы противопоставлений.

На основании данных по детской психологии можно думать, что в

определенный период ребенок делит образ взрослого (в частности,

своей матери) на два образа — хороший и плохой. Такое же двоичное

деление (на свое и чужое, хорошую и плохую сказочную страну, как

Швамбрания и ее соперница) наблюдается и в детских играх.

Четырехлетний Джони А. из Александрии (Египет) жил в двух во-

ображаемых странах — Тана-Газ и Тана-Пе. Тана-Газ выше и лучше,

чем Тана-Пе. Спокойное море, в котором Джони может купаться, на-

ходится в Тана-Газ; бурное море, в котором нельзя купаться, нахо-

дится в Тана-Пе. Мать Джони живет в Тана-Газ, отец — в Тана-Пе.

Анализируя этот случай, Леви-Стросс подчеркивает важность того,

что семилетний Джони уже стыдится этой системы, столь близкой к

дуально-экзогамной, но не ставшей достоянием коллективного созна-

ния.

Джони через три года уже делает вид, что не помнит о ней:

«Джони растет в группе, которая не использует двуполюсных струк-

тур для того, чтобы выражать явление соперничества и взаимности...

Модель, предложенная детским воображением, не могла в ней полу-

чить ценности орудия» (Levi-Strauss 1949, р. 236).

Если верно предположение о том, что выстраивание взаимоисклю-

чающих образов матери в определенной перспективе составляет со-

держание дальнейшего развития, то — в согласии с мыслями о шизо-

френии Выготского — в этой болезни можно было бы видеть возврат

к архаичному комплексу (конгломерату) образов. Они не образуют

системы, приспособленной к данной социальной действительности.

Этим могла бы объясняться шизофреническая раздвоенность и амби-

валентность. Талантливая художница Алоиза, больная шизофренией

(и испытывавшая трудности при речевом общении), дала формулиров-

ки аффекта, связанного с цветовыми противопоставлениями: «крас-

ный цвет хорош для женщин, больных шизофренией», «черный цвет

вызывает ужас и годится только для мужчин».

Индивидуальные системы бинарных оппозиций типа приводив-

шихся выше коллективных архаических с теми же символами (цве-

товыми, пространственными и т. п.) возникают и в гораздо более

поздние эпохи, вероятно, как под воздействием традиционных суеве-

рий,

сохраняющихся в качестве бессознательных пережитков древ-

них знаков, так и в силу действия психологических тенденций, ско-

рее всего, ардетипических.

В качестве особенно яркого примера можно привести систему анг-

лийского королевского врача и продуктивного оккультного писателя

Роберта Фладда (1577-1637), который в XVIII в. был популярен и

среди русских розенкрейцеров круга Новикова. В его книге (Fludd

1623) излагалась система противопоставлений по парам оппозиций

(табл.

4).

Хотя на построение этой системы Фладдом могли оказать влияние

характерные дря алхимии того времени противопоставления типа зо-

лото — ртуть, в ней (в особенности на основании первых четырех

соотношений) можно видеть отражение и тех примет и суеверий, ко-

торые могли непосредственно восходить к более древним двоичным

традициям, сохранившимся лишь пережиточно. Раннепифагорейские

учения могли на Фладда, как и на других оккультных (герметиче-

ских) авторов этого времени, воздействовать через посредство средне-

вековых и ренессансных писателей, хотя бы частично знавших эту

левый глаз правый глаз

Мать отец

Луна Солнце

Тьма свет

Тепло холод

неподвижность движение

Сжатие расширение

Сгущение разжижение

Слизь кровь

Матка сердце

Табл.

4. Система Роберта Фладда

традицию. Для типологического сопоставления с современными сис-

темами бинарных оппозиций в примитивных культурах третьего ми-

ра типа ндембу (Тернер 1972) особенно показательны противопостав-

ления типа слизь — кровь, матка — сердце, вовлекающие части тела

в набор архаических различий. Судя по многочисленным сходствам в

структуре древних магических заговоров и заклинаний, подобные

противопоставления легли в основу древней медицинской практики.

Те же или сходные двоичные признаки, сгруппированные в систе-

ме архаичного типа, и позднее могут выступать для выражения но-

вых социальных различий. В известной статье Нормана Мейлера де-

ление между бунтарями американского общества 1960-х годов —

хиппи (hip/hippy) и противоположной им категорией благополучных и

благопристойных (square, буквально «четырехугольные») выражено в

виде системы противоположностей, не только по принципу построе-

ния,

но и по конкретным признакам прямо совпадающей с описан-

ными выше:

Негр белый

Ночь день

Кривая прямая

Убийство самоубийство

Марихуана алкоголь

хиппи (hip) благопристойный (square)

Табл.

5. Система Нормана Мейлера

Предпоследнее противопоставление и ему предшествующее в осо-

бенности показательно. Объективный исследователь-этнолог на осно-

вании подобных данных мог бы вывести заключение о тотемической

или символической классификационной функции марихуаны и алко-

голя и о наличии двух видов смертей, как в первобытных или древ-

них традициях. Подобные современные факты не просто курьез: они

важны для проверки гипотез в случае таких обществ, сведения о ко-

торых ограничиваются немногими древними текстами или сообщени-

ем одного этнографа.

Двоичные модели мира или общества, в которых, как в цитиро-

ванном выше свидетельстве безумной художницы Алоизы, каждое

явление относится к одному из эмоционально окрашенных полюсов,

принципиально отличны от моделей научных. В последних исключа-

ется дуализм архаических мифологий. Его усматривал, скажем, в по-

литически окрашенных псевдонаучных писаниях Винер, называвший

их авторов современными «манихейцами». По его словам, в отличие

от ученых «для манихейцев белое и черное — это противоположные

формы, выведенные на линию огня друг против друга» (Винер 1958,

с. 193). Избежать эмоциональной окраски, в нейрофизиологических

терминах вызывающей активизацию лимбической системы, не всегда

бывает легко. Это касается не только наложения на научный дискурс

привходящих политических или расовых моментов, как в тоталитар-

ных обществах. Последнего как дани правой политической моде не

избежали в тридцатые годы такие авторы, как, например, Хайдеггер,

Элиаде, отчасти Дюмезиль. Но и само различение левого и правого,

характерное для дуалистических систем, по сути противоречит объ-

ективному научному подходу к той или иной концепции или тексту.

Положение таких двоичных противопоставлений в истории куль-

туры,

где они на определенном этапе никак уже не соотносятся с теми

простыми дуально-экзогамными делениями, с которыми они некогда

связывались, остается двойственным. Самый принцип двоичности ос-

тается в силе вплоть до науки нашего времени. Но ученые постоянно

возражают против внесения в научный дискурс эмоциональной окра-

ски полярных противопоставлений. В конечном счете принцип дво-

ичности или двойственности важен как для всех ранних философских

и логических систем, так и для многих последующих вплоть до со-

временных структуралистских. Но в науке в отличие от других сфер

социальной жизни достаточно рано начинается и более или менее ус-

пешно осуществляется отвлечение от конкретного эмоционально воз-

действующего наполнения парных противоположностей. Абстрактная

идея полярной оппозиции в буддийской логике формулируется уже у

Дигнаги и Дхармакирти. В европейской науке эта сторона логической

семиотики получила развитие еще в средние века. В новое время на-

ряду с тщательным исследованием типов оппозиций в общенаучном

плане, проведенном прежде всего Огденом, появились исследования о

типах противопоставлений в лингвистике (Трубецкой и Якобсон), эт-

нологии (Мейбери-Льюис) и других гуманитарных науках.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ДИАЛОГ

Отдельный человек, как нечто обособленное, не заключает человеческой

сущности в себе ни как в существе моральном, ни как в мыслящем. Челове-

ческая сущность налицо только в общении, в единстве человека с человеком,

в единстве, опирающемся лишь на реальность различия между Я и Ты... Ис-

тинная диалектика не есть монолог одинокого мыслителя с самим собой, это

диалог между Я и Ты.

Л. Фейербах. «Основные положения философии будущего»

ГОВОРЯЩИЙ И СЛУШАЮЩИЙ

Основной точкой отсчета в описании речевого общения на любом

естественном языке является субъект речи — говорящий человек. В

естественном языке говорящий обозначается формами первого

лица (я), слушающий — формами второго лица (ты). Слу-

шателей может быть много, поэтому второе лицо может быть либо в

единственном числе (ты), либо во множественном числе

(вы).

Говорит же чаще всего один человек, если отвлечься от случаев

хорового исполнения, в современных обществах не столь частых (мы

кричим, мы поем, где мы относится ко множеству говорящих). Мно-

жественное число столы означает *стол... (и стол...) ...и столь, но

мы обозначает обычно не «я... (и я...) ...и я», а «я и еще кто-то*

(как русское мы с ним вдвоем).

Во многих языках мира есть особые формы инклюзивного

(«включающего »)первого лица множественного числа, обозначающие

говорящего вместе со слушателем: мы в смысле я и ты вместе, мы

включая и тебя тоже (рис. 31). Инклюзивное первое лицо множест-

венного числа отличается от эксклюзивного («исключающего»)

первого лица множественного числа, которое обозначает говорящего

вместе с другими людьми, но не включает второго участника акта ре-

чевого общения — слушающего.

Разница между инклюзивными и эксклюзивными формами в рус-

ском языке обнаруживается в некоторых случаях в глаголе. Пожела-

Говорящий

субъект

речи

Слушатели

Рис. 31. Акт речевого общения и категория лица в естественном языке

ние Отдохнем! является инклюзивным, оно относится одновременно

и к говорящему, и к слушающему, тогда как Отдохни! обращено

только к слушающему. Точно так же Пойдемте! является инклюзив-

ным обращением (к себе самому и к группе слушающих или к одному

слушающему, если к нему обращаются вежливо на Вы), а Пойди-

те! — форма, обращенная к слушающему (или слушающим).

Если первые два лица в естественных языках обозначают участни-

ков речевого общения, то формы третьего лица (а отчасти и формы

эксклюзивного множественного числа) относятся, как правило, к тому

человеку или тем людям, которые не участвуют в речевом общении.

Третье лицо по своему значению определяется отрицательно: тем,

что человек (или люди) не участвует в речевом общении, не является

ни говорящим (первым лицом),

ни

слушающим (вторым лицом).

этим значением третьего лица согласуются

особенности

его

выра-

жения

во

многих языках,

где оно в

глаголе часто обозначается отсут-

ствием какого

бы то ни

было окончания (нулевым окончанием, про-

тивопоставленным ненулевым

двух других лицах

—

первом

вто-

ром,

имеющих особые окончания).

Естественные языки различаются

тем, как в них

выражается

ли-

цо:

глаголе

(как это

обычно

большинстве языков мира),

личном

местоимении

или же в

каких-либо других формах.

В русском предложении

думаю лицо (первое, указывающее

на то,

что мыслит говорящий, являющийся одновременно

сознающим себя

субъектом мысли) выражено личным местоимением

(я) и

окончанием

глагола (думаю).

аналогичном латинском предложении cogito

(«я

мыслю»)

нет

необходимости

выражении лица посредством особого

личного местоимения: латинское личное местоимение

ego («я»)

может

быть добавлено только

для

усиления (например, чтобы передать

смысл именно

я, а не

кто-нибудь другой). Отличие русского способа

выражения категории лица посредством личного местоимения

от ла-

тинского обозначения посредством личного окончания отчетливо вид-

но

русских формах прошедшего времени,

где в

глаголе лицо

не вы-

ражается синтетически (внутри глагольной словоформы),

оно

переда-

ется аналитически сочетанием

личными местоимениями:

думал,

ты думал,

он

думал.

русском языке этот аналитический (типологи-

чески более новый) способ сосуществует

древним общеиндоевропей-

ским синтетическим.

Оба

способа, отчасти дублирующие друг друга,

используются

настоящем времени.

В английском языке,

где

новый аналитический способ выражения

грамматических категорий преобладает,

сочетании

think

(«я

мыс-

лю») первое лицо

в его

отличии

от

второго выражено только место-

имением,

что

видно

из

противоположного

ему you

think

(«ты

дума-

ешь»).

Но

общая

для

двух первых

лиц

форма

нулевым окончанием

think противостоит синтетической форме

3-го

лица

окончанием

-s he

thinks

(«он

думает»): английский язык отличается

от

многих других

тем,

что в нем

третье лицо

(в

единственном числе) своим ненулевым

окончанием отличается

от

нулевых окончаний всех других форм

на-

стоящего времени (типологически общим остается выделение формы

третьего лица

как

особой,

но

конкретный морфологический способ

этого выделения

английском языке противоположен общераспрост-

раненному). Старое общеиндоевропейское

(и еще

более древнее ност-

ратическое) окончание первого лица единственного числа

морфой

*-т-

английском языке сохранено только

пережиточной синтети-

ческой форме

глагола

to be

«быть, существовать» (родственно

древнерусскому

К>СЛ/1Ь от ЕЫТИ,

латинскому

sum).

Описанные отли-

чия английского

от

латыни проявляются

разнице между латинским

изречением Декарта cogito, ergo

sum («я

мыслю, следовательно,

я су-

ществую»),

где

союз ergo связывает

две

глагольные формы первого

лица,

английским переводом этой фразы

think,

therefore

am,

кото-

ром при каждом сказуемом-глаголе в форме первого лица (мыслю,

существую) ставится подлежащее — личное местоимение первого ли-

ца, как и в обычном русском переводе изречения.

Есть некоторые языки, где категория лица почти не выражена в

глаголе, но и личные местоимения тоже употребляются в них огра-

ниченно. Примером могут служить такие языки Восточной Азии, как

классический китайский и литературный корейский. Однако именно

в подобных языках наглядно видна связь этой категории с характе-

ром речевого общения. В разговоре с незнакомым человеком на этих

языках употребление личных местоимений считалось невежливым,

они заменялись другими словами: господин, учитель, хозяин дома,

старый старший брат, Ваша милость; соответственно вместо ме-

стоименных форм первого лица единственного числа употреблялись

слова со значением раб, слуга, ученик, младший брат, ничтожный

человек, мелкая личность, маленький человек. Такое уничижитель-

ное обозначение говорящего и почтительное величание слушающего

составляет одну из характерных черт феодально-вежливых языков

многих стран Восточной Азии определенного времени, но сходные

явления известны и в других областях средневековой Евразии. В ча-

стности, так объясняется происхождение современного испанского

вежливого местоимения второго лица единственного числа listed «Вы»

< vuestra merced «Ваша милость», во множественном числе Ustedes <

*vuestras mercedes «ваши милости», с этим можно сравнить француз-

ское monsieur из мой господин, русское -с из сударь в обращении к со-

циально доминирующему лицу и т. п. В таких случаях отчетливо

видна зависимость языковых форм выражения от самой социальной

ситуации, преобладавшей в большинстве случаев речевого общения.

Перефразируя слова Бора, можно сказать, что естественный язык

весь пронизан ссылками на самый акт речевого общения. Этот вывод

подтверждается исследованием целого ряда основных грамматических

категорий, которые свойственны значительному числу языков мира.

Ссылками на акт речи определяются такие категории глагола, как

время. Настоящее время — это время, совпадающее с актом речи,

прошедшее время ему предшествует, а будущее за ним следует (Kury-

iowicz 1975, p. 129). Место мгновения акта речи между ему предшест-

вующим прошлым и будущим, которое за ним следует, раскрыла Ма-

рина Цветаева:

Да вот и сейчас, словарю

Придавши бессмертную силу —

Да разве я то говорю,

Что знала,— пока не раскрыла

Рта, знала еще на черте

Губ,

той, за которой осколки...

И снова, во всей полноте,

Знать буду — как только умолкну.

Сами глагольные времена в этих заключительных строфах стихо-

творения «Куст» обозначают миг речи (сейчас... говорю — настоящее

время несовершенного вида), предшествующее ему состояние (Что

знала,— пока не раскрыла рта — прошедшее время несовершенного

и совершенного видов, сменяющих друг друга) и будущее время (не-

совершенного и совершенного видов, сменяющихся в обратном по-

рядке), наступающее сразу по окончании речи (знать буду — как

только умолкну).

Лирическая поэзия сосредоточена на выражении личности поэта в

миг самого акта поэтической речи. Оттого поэту может быть удиви-

тельно несовпадение его я, каким оно предстает в момент речи, и

того — другого человека, который относил к себе то же личное ме-

стоимение первого лица. На этом строится стихотворение Ходасевича

«Перед зеркалом», где противопоставляется я поэта и указательное

местоимение тот, относящееся к его отражению в зеркале или к его

различным несовпадающим характеристикам в прошлом и настоящем:

Я,

я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот — это я?

Разве мама любила такого,

Желтосерого, полуседого

И всезнающего, как змея?

... Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть, —

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?

В этих стихах поэт до боли остро ощущает, что я принадлежит

только моменту речи, времени в эмиграции, когда он оказался «на

парижском чердаке». С прошедшим временем связаны другие я. Мы

меняем души, не тела, по словам Гумилева. Тот общий для разных

людей механизм отождествления разных времен своей жизни, о воз-

можности нарушения которого говорилось выше, в подобных случаях

перестает работать или вызывает к себе критическое отношение.

Г.

Вейль сформулировал общенаучный принцип, позволяющий

отождествить одного и того же индивида в разные моменты времени,

потому что его состояния, мало отличающиеся от предшествующих,

отличны от состояний всех других индивидов. Свое изложение он за-

канчивает ссылкой на сцены узнавания в мировой литературе начи-

ная с финала «Одиссеи» (Вейль 1963, с. 315—316). К числу харак-

терных черт личности относятся и тексты, ей производимые. Но они

между собой во времени могут отличаться очень существенно.

Издавая давно написанное сочинение, автор нередко делает приме-

чание, в котором оговаривается, что сейчас он уже не согласен с тем,

что думал раньше. Другим проявлением сходного отношения к само-

му себе в другой период времени служат авторские переделки преж-

них текстов.