Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

С точки зрения естественного языка представление о я вне времени

(«существующем довременно и единолично», говоря словами Ивана

Карамазова) парадоксально, поскольку я определяется моментом ре-

чи.

Сейчас — это временная точка или отрезок времени, который

можно определить, только сославшись на акт речи: сейчас — это ко-

гда я говорю. Точно так же сегодня в отличие от вчера и завтра, оп-

ределяется как день, в который происходит акт речи. Естественный

язык описывает время, отсчитывая от момента речи, выступающего

всегда как точка отсчета. Этим языковое время отличается от време-

ни физического (ньютоновского в терминологии книг Винера по ки-

бернетике, начинающихся с рассуждений на эту тему) и психологиче-

ского (бергсоновского в тех же терминах).

Именно та теория времени, которая коренится в особенностях ес-

тественного языка, оказала влияние на исследования в области осно-

ваний математики. Одно из направлений этих исследований, восхо-

дящее к идеям Пуанкаре (Френкель, Бар-Хиллел 1966, с. 293), рас-

сматривает натуральный ряд как такую последовательность, еще не

наступившие члены которой могут быть построены в будущем. На ос-

новании таких фактов можно думать, что современная математика не

только выросла из естественного языка и тех его психофизиологиче-

ских предпосылок, которые (в частности, в связи с вопросом о плани-

ровании будущего) рассмотрены выше. В осмыслении самих основ

математики усматриваются черты, связанные со свойствами естест-

венного языка и теми особенностями левого полушария человека, ко-

торые в них сказываются.

Не только формы времени, но и формы наклонения в естествен-

ном языке ориентированы на точку зрения говорящего. Фраза Ему

следовало бы давно прийти означает, что, как полагает говорящий,

кто-то третий, о ком идет речь, должен уже давно быть в том месте,

где происходит разговор.

Во всех этих случаях отчетливо проявляется то, что выдающийся

лингвист Курилович (1895-1978) назвал ^антропоцентрической ус-

тановкой человека, объясняемой из основной ситуации речевого об-

щения» (Kurylowicz 1975, р. 26). Говорящий субъект оказывается в

центре как временной, так и пространственной картины, изображае-

мой в естественном языке.

С моментом речи и с самим говорящим соотносится то обозначение

пространства, которое выражается наречием здесь (Бенвенист 1974,

с. 146). Со слушающим и другими лицами, соотносятся другие про-

странственные наречия там, в той стороне, туда и т. д. Во многих

языках есть специальные пространственные обозначения, связанные с

каждым из трех лиц: в латинском языке hie — указательное место-

имение, связанное с первым лицом (haec urbs «этот мой или наш го-

род»),

iste — указательное местоимение, соотносимое со вторым лицом

(ista urbs «этот твой или ваш город»), Ше — указательное местоимение,

связанное с третьим лицом, означающее удаленность от говорящего

или упомянутость в предшествующем тексте (ilia urbs «тот от меня да-

лекий или уже названный выше город»).

С точкой зрения говорящего связаны и другие пространственные

обозначения предметов и лиц или их передвижения. В строке Ахма-

товой Слева раскинулись пустыри в явной форме не выражено, слева

от кого они раскинулись. Во многих языках, как в английском, это

уточнение при релятивных именах существительных

типа англ. on his left «слева от него» необходимо.

Во многих языках и культурах понятие я мыслится как по суще-

ству гораздо более широкое, чем то, к которому привычны люди, го-

ворящие на современных европейских языках. Я может включать не

только сознание, душу и тело человека и их части, но и связанные с

ним предметы и даже других людей (кровных и близких родственни-

ков и свойственников), от этого я неотъемлемых. Например, в австро-

незийских языках Меланезии обозначения рыболовных снастей упот-

ребляются всегда с грамматическими суффиксами неотчуждаемой

(неотъемлемой) принадлежности. В ряде языков так же обозначаются

и пространственные отношения, выражаемые сочетаниями релятив-

ных пространственных имен (очень часто развивающихся из назва-

ний частей тела: «лоб» > «перед» и т. п.) с грамматическими обозна-

чениями неотчуждаемой принадлежности: «мой, неотделимый от ме-

ня верх = надо мной». В древнехеттском языке (наиболее древний из

известных по достаточно многочисленным текстам языков индоевро-

пейской семьи; первая половина II тыс. до н. э.) в такой функции ис-

пользуются сочетания типа peran/peram-mi-t «моя передняя сторо-

на = передо мной», peran-tH «твоя передняя сторона

—

перед тобой»,

peran-si-t «его/ее передняя сторона = перед ним, перед ней», где реля-

ционное пространственное имя per an /регат < индоевропейск. *рег-о-т

родственно русск. перед, приставкам пере-, пре-, при-, про-, англ. for,

латинск. pro. Такие релятивные пространственные имена (из которых

потом могут возникнуть предлоги или послелоги) в древнехеттском

языке аналитическим образом изменяются по лицам, т. е. спрягают-

ся.

Особый интерес этих древнехеттских форм состоит в их структур-

ной близости к глагольным словоформам типа хеттск. eS-mi «сущест-

вую» < *es-mi (родственно приведенным выше формам типа К>СЛ\Ь).

Кажется возможным, что первоначально и эти глагольные формы

были притяжательными (посессивными), т. е. для глагольных форм

типа *ed-mi (русск. ем), *es-mi исходным было значение «моя еда, мой

корм», «мое бытие, мое существование». Для таких языков, как ин-

доевропейские, кажется правдоподобным развитие личных глаголь-

ных форм (или хотя бы их части) из именных посессивных.

Каждое высказывание на естественном языке предполагает нали-

чие в нем такого субъективного утверждения (чаще всего, глагола),

которое может быть опущено говорящим, но домысливается слушате-

лем.

Даже не содержащее глагола предложение, казалось бы просто

утверждающее объективный факт, Сегодня холодно при правильном

его понимании слушающим предполагает возможность таких встреч-

ных реплик-вопросов, как Ты что, мерзнешь? или Ты смотрел на

градусник? или даже А у тебя болит голова? (если собеседник знает,

что говорящий реагирует на похолодание головной болью) и т. п.

Возможность такого домысливания должна учитываться при интер-

претации именного стиля, который может использоваться для

фиксации фрагментарных разорванных ощущений говорящего (ис-

пользование именного стиля в русской поэзии рассмотрено в особой

главе книги о поэтике Пастернака). С этой последней точки зрения

физиолог Ухтомский исследовал пушкинские «Стихи, сочиненные

ночью во время бессонницы». В них три строки подряд не содержат

ни одного глагола:

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня...

В каждой строке есть результат номинализации, т. е. превращения

личной глагольной формы в отглагольное существительное, при одно-

временной трансформации подлежащего из именительного падежа в

родительный приименной и второго именительного уподобления в

притяжательное прилагательное: Парка (как баба) лепечет => Парки

бабье лепетанье; Ночь трепещет => Ночи трепетанье; Жизнь (как

мышь) бегает => Жизни мышья беготня.

Другим примером использования именного (безглагольного) стиля

для передачи внутреннего хода ассоциаций, параллельным указанно-

му Ухтомским в этом пушкинском стихотворении, может служить

заключительная часть «Кроткой» Достоевского. В ней сбивчивый

внутренний монолог вдовца, жена которого только что покончила с

собой, передается последовательностью безглагольных именных пред-

ложений: Вот одна эта {(горстка крови». Десертная ложка, то

есть.

Внутреннее сотрясение (см. в книге об эстетике Эйзенштейна о

предложенном им сравнении стиля «Кроткой» с передачей внутрен-

него монолога в «Улиссе» Джойса). На основании данных сенсорной

афазии и экспериментов с расщепленным мозгом можно высказать

предположение, что подобные безглагольные именные высказывания

образуются без участия передних речевых зон левого полушария. Та

фрагментарность полусонного сознания, которую Ухтомский увидел в

пушкинских безглагольных строках, как будто указывает на пре-

имущественную активность правого полушария (и отчасти его дубли-

рующих задних отделов левого). Однако при меньшей существенно-

сти глаголов (особенно абстрактных) для правого полушария все же

их роль и для этих отделов мозга нельзя полностью исключить.

Проблема соотношения имени существительного и глагола ставит-

ся не только в нейролингвистике, но и в этнолингвистике, связы-

вающей языковые особенности с этническими и культурными. Раз-

личие между языками, как американские индейские, преимущест-

венно ориентированными на глагольные формы выражения, и таки-

ми,

где, как во многих индоевропейских, важны именные конструк-

ции,

представляет интерес и для типологии культуры. Современное

научное мышление опирается на такие языковые формы языков типа

греческого, латинского, английского, русского, которые оперируют с

именами существительными как названиями главных элементов сис-

темы мироздания, атомами, молекулами, частицами, кварками, стру-

нами, кислотами, белками, генами, клетками. Напротив, в таких

американских индейских языках, как ирокезские, существительные

в подавляющей своей части представляют собой номинализации, ос-

нованные на глагольных формах. Занимавшийся со мной индеец-иро-

кез из племени онондага уверял меня, что не может точно перевести

на свой родной язык английское название дерева. На языке онондага

можно только сказать глагольную фразу «дерево растет», где дереву

будет соответствовать основа, в сокращенном виде вставляющаяся в

инкорпорированный полисинтетический глагольный комплекс, но не

выступающая в качестве отдельной словоформы.

Хотя между отдельными языками и целыми культурно-историче-

скими ареалами

Можно

увидеть различия в том, какой из двух ос-

новных полюсов — именной (как во многих языках Старого Света)

или глагольный — преобладает, тем не менее универсальные прин-

ципы структуры естественного языка требуют наличия выражения

если не глагола (при развитом именном стиле, как в позднем стили-

стическом варианте санскрита, почти отсутствующего), то тех связан-

ных с актом речи категорий (лица, времени, наклонения), которые

чаще всего выражаются в глаголе.

В современном русском языке именные предложения без связки

всегда воспринимаются в плане настоящего времени. В них можно

видеть конкретную пространственно-временную локализацию речи,

что подчеркивается и частым включением в них указательного ме-

стоимения этот.

ШИФТЕРЫ И СУБЪЕКТИВНОСТЬ

Акт речи, определяющий по существу все основные категории ес-

тественного языка, делает их значение чрезвычайно подвижным.

Каждый человек, произносящий высказывание, должен быть в со-

стоянии приспособить слова и формы, обозначающие лицо, время,

наклонение, пространство и другие категории, зависящие от акта ре-

чи,

к условиям речевого общения. Эти условия всегда различны, сле-

довательно, значение таких грамматических слов и форм всегда в оп-

ределенном смысле «пустое». Слова я и ты не соотносятся ни с ка-

кой реальностью, кроме самого акта речи и его участников, каковы

бы они ни были (Бенвенист 1974, с. 288). Целый ряд языковых форм,

таких, как вопрос, ответы да и нет, приказания, заявления вроде

Прошу сесть, Объявляю собрание открытым понятны только на фо-

не конкретной ситуации общения, вне ее они лишаются смысла.

Роман Якобсон, используя термин, введенный впервые Отто Еспер-

сеном, называл слова и формы, зависящие в своем значении от акта

речи,

шифтерами («переключателями», англ. shifter от to shift «пе-

реключать, переводить, сдвигать»), Якобсон 1972. Согласно развитию

этой идеи Якобсона Рене Томом, шифтеры локализуют область, в ко-

торой развертывается пространственно-временной процесс, описывае-

мый в высказывании (Том 1975, с. 215; Thorn 1974). Каждое выска-

зывание локализовано по отношению к той пространственно-времен-

ной области, где находятся говорящий и слушающий. Пользуясь тер-

минами теории информации, Якобсон характеризует шифтеры как

такие кодовые элементы, которые в самом коде (в языке) определя-

ются отсылками к речевому сообщению (высказыванию). Сообщения

о сообщении могут преобладать в нашей речи (Якобсон 1972, с. 96).

Такие виды гуманитарных областей знания, как, например, исто-

рия философии, характеризуются преимущественной установкой на

передачу речи других авторов в виде цитат или переложений. Но и в

повседневной речи постоянно используются разные формы передачи

чужих высказываний. В русском языке XIX века к нцм относились

частицы мол (из молвить) и де (из глагола, родственного или омони-

мичного современному деть, но имевшего в древнерусском также и

значение «говорить»). Образование подобных частиц из глаголов го-

ворения (иногда представленных только некоторыми формами пара-

дигмы, ставшей вырожденной или дефектной) представляет собой

один из частых путей создания способов введения чужой речи. В тех

же целях во многих языках используются особые глагольные формы,

передающие прямую речь, косвенную речь и ее разновидности. Раз-

вивая идеи Лерха, Щпитцера и других филологов, исследовавших

этот процесс в современных литературных языках Западной Европы,

замечательный мыслитель М. М. Бахтин (1895-1975) показал, как по

мере развития литературы происходит постепенное усложнение спо-

собов передачи «чужого слова» — высказываний другого человека,

отличного от говорящего. Он соединил выводы этих работ с результа-

тами исследований проблемы отношения между двумя людьми в фи-

лософской антропологии (см. главу о Бахтине в «Очерках по предыс-

тории и истории семиотики»).

Задача искусства состоит не в передаче одной индивидуальной

точки зрения, а в воссоздании субъективности как общечелове-

ческой категории. Понятие общечеловеческой субъективности в ис-

кусстве очень близко к тому, что лингвисты описывают как субъек-

тивность языка (Бенвенист 1974). Это свойство характеризует не од-

ного писателя и не одного говорящего, а каждого писателя и каждого

говорящего, потому что оно коренится в основных особенностях само-

го словесного искусства и самой речи.

Эта характерная черта литературы нового времени была отчетливо

выражена Б. Л. Пастернаком уже в его юношеском эстетическом

докладе, основным идеям которого он оставался верен на протяжении

всей жизни. Согласно его воспоминаниям, в докладе утверждалось,

что «эта субъективность не является свойством отдельного человека,

но есть качество родовое, сверхличное, что это субъективность чело-

веческого мира, человеческого рода... от каждой умирающей лично-

сти остается доля неумирающей родовой субъективности, которая со-

держалась в человеке при жизни и которою он участвовал в истории

человеческого существования» (Пастернак 1967, с. 219). В сохранив-

шихся тезисах этого доклада, прочитанного 10 февраля 1913 г., гово-

рилось, что «чувство бессмертия сопровождает пережитое, когда в

субъективности мы поучаемся видеть нисколько не принадлежащее

личности... Поэт посвяЩает наглядное богатство своей жизни безвре-

менному значению. Живая душа, отчуждаемая у личности в пользу

свободной субъективности — и есть бессмертие» (Пастернак 1990,

с. 255). В университетских записях о Платоне и бессмертии, относя-

щихся к тому же времени, Пастернак писал по поводу крушения ес-

тественности в культе Диониса: «Это уже не степень только эмоции.

Это уже иные формы ее. И эта форма перекочевывает в культуру; ее

историческая миграция, переселение оргии в трагедию и мистерию

говорит за ее особость. Это уже не та чувственность, которой человек

живет. Вероятно, это чувственность, которою он бессмертен» (там же,

с. 245). В докладе о символизме и бессмертии поэзия определялась

как «безумие без безумного»: суть искусства состоит в передаче не-

обычности и новизне взгляда художника на мир, но не в характери-

стике необычности самого художника (хотя некоторые течения но-

вейшего искусства тяготеют к последнему). Поэтому искусство наше-

го века обнаруживает неожиданные далеко идущие переклички с со-

временной наукой, которая изучает взаимодействие прибора и объек-

та,

этим прибором исследуемого. Мне довелось слышать соображения

Пастернака на эту тему незадолго до его смерти — в апреле 1960 г.

Одной из художественных задач, встающих при попытке передать

индивидуальное своеобразие картины мира каждого персонажа в про-

зе,

является передача внутренней речи, обращенной к самому

человеку: в этом особом случае говорящий совпадает со слушателем.

Но при этом меняется и форма речи, уходящей вглубь человека и те-

ряющей не только звуковые, но и грамматические свои особенности

(именно здесь становится важной отмеченная выше установка на

именной стиль). Занимаясь загадкой происхождения внутренней ре-

чи,

Выготский высказал гипотезу о ее происхождении из речи эго-

центрической. Последняя наблюдается в речевом общении детей

друг с другом. Они говорят в присутствии друг друга, но каждый из

них говорит о своем. Но для того, чтобы думать вслух, детям еще

нужно присутствие других ребят. Как установил Ж. Пиаже, в опре-

деленном возрасте эгоцентрическая речь у детей исчезает. Согласно

Выготскому, в это время из эгоцентрической речи возникает внутрен-

няя речь (Выготский 1982).

В том возрасте, когда ребенок только еще научился говорить, для

него особую трудность представляют шифтеры. Дети, вполне уже ус-

воившие язык, тем не менее с большим трудом обучаются правиль-

ному употреблению личных местоимений. Ребенку проще называть

себя постоянно по имени, избегая коварного и загадочного я: Петя

хочет кушать вместо Я хочу есть. Научившись же называть себя я,

ребенок может отказывать в этом праве своему собеседнику. Труд-

ность обучения личным местоимениям для детей состоит в том, что

каждый из собеседников попеременно присваивает себе это наимено-

вание (я) и одновременную необходимость называть другого место-

имением второго лица. Научившись менять личное местоимение в

разговоре, ребенок не понимает, в каких случаях это делать не нуж-

но.

Приведя соответствующие примеры, К. И. Чуковский в своей

книге «От двух до пяти» вспоминает о рассказе Пантелеева «Буква

"Ты"». В этом рассказе девочка, обучаясь грамоте, никак не может

взять в толк, что это за буква я и заменяет ее на ты: фразу в книге

«Якову дали яблоко» она прочитала «Тыкову дали тыблоко».

Связь особых представлений о собственном я с психологией детско-

го возраста хорошо видна у такого удивительного человека, как

СВ.

Шерешевский, наделенного поразительной памятью. Он вспо-

минал о своем детстве: «Вот утро... мне надо идти в школу... Уже

скоро восемь часов... надо встать, одеться, надеть пальто и шапку,

галоши... Я не могу остаться в кровати... и вот я начинаю злиться...

Я ведь вижу, как я должен идти в школу... но почему он не идет в

школу?...

Вот "он" поднимается, одевается... надевает галоши... вот

"он"

уже пошел в школу... Ну, теперь все в порядке... Я остаюсь до-

ма, а "он" пойдет. Вдруг входит отец: "Так поздно, а ты еще не ушел

в школу?"»

Шерешевский, многие поразительные особенности которого были

связаны с его крайней инфантильностью, сохранял эту раздвоенность

между я и он и в зрелом возрасте, когда он признался психологу:

«Вот я сижу у вас, я задумываюсь... Вы гостеприимный хозяин, вы

спрашиваете: "Как вы расцениваете эти папиросы?..." "Ничего себе,

средние..." Я бы так никогда не ответил, а он может так ответить.

Это нетактично, но объяснить такую оплошность ему я не могу. Я от-

влекся, и он говорит не теле, как надо» (Лурия 1068, с. 84).

Подобные инфантильные черты при дальнейшем их развитии мо-

гут привести к патологическому раздвоению личности. Литературное

их отражение можно видеть в произведениях, посвященных уже

упомянутой выше теме двойника, как в повести молодого Достоев-

ского и в связанном с ней фильме Бертолуччи. Противопоставление

двух обликов — дурного и хорошего — внутри одного человека лежит

в основе повести Стивенсона о докторе Джеки ле и мистере Хайде.

То,

что труднее всего выучить в детстве, раньше всего теряется

при болезни, вызывающей поражение или распад речи. Эта законо-

мерность, четко высказанная Л. С. Выготским, относится и к личным

местоимениям. Различные типы душевных болезней и неврозов ха-

рактеризуются изменением отношения человека к самому себе. Один

из больных, описанных с этой точки зрения психиатрами, постоянно

твердил: «Я уже больше не я». При параноидальной форме шизофре-

нии может произойти полное исчезновение личных местоимений пер-

вого и второго лица из речи больного. Это обнаружил Р. Якобсон в

тех стихах великого немецкого поэта Гёльдерлина, которые написаны

тем после душевного заболевания (Якобсон 1987). Толчком к заболе-

ванию послужил разрыв с любимой женщиной, которую поэт, увле-

ченный античностью, называл именем Диотима (по имени женского

персонажа «Пира» Платона). В лирических стихах, к ней обращен-

ных, используются анаграммы, построенные на фонемах этого имени,

в частности, на начальном d-. В них особую роль играет местоимение

Du «ты». Это местоимение, как и ich «я*, полностью отсутствует в по-

следующих стихах Гёльдерлина, заболевшего после испытанного им

душевного потрясения. Эти стихи больного поэта резко отличны от

обычной лирики, в которой соотношение я и ты служит одним из

главных ориентиров.

Как замечает Э. Бенвенист, слова гениального французского поэта

Артюра Рембо je est ип autre («я — это кто-то другой» с глаголом-

связкой est «есть, является» в форме 3 лица единственного числа на-

стоящего времени) представляют собой характерное выражение тако-

го душевного состояния, когда я как бы отделяется («отчуждается»).

По словам другого большого поэта — Маяковского, «я для меня мало,

кто-то из меня вырывается упрямо». Необычное отношение к своему

я проявляется у многих больших поэтов, «наделенных каким-то веч-

ным детством», говоря словами стихов Ахматовой о Пастернаке. Не-

мецкий романист и поэт Гессе описывал, как он самого себя наблю-

дал со стороны на курорте, словно раздваиваясь на наблюдателя и на-

блюдаемого (что опять-таки приводит на ум аналогию с современной

физикой).

Согласно гипотезе, по которой развитие детского языка повторяет

эволюцию языка вообще (как в биологии онтогенез — развитие инди-

видуального организма повторяет филогенез — развитие вида), следо-

вало бы ждать, что и в истории языков сохранились следы позднего

возникновения личных местоимений. По мысли известного философа

Кассирера, одним из первых исследовавших субъективность в языке,

древнейшими словами, обозначавшими говорящего, могли быть ука-

зания на его тело (еще до возникновения личных местоимений). Кос-

венное подтверждение этому можно видеть в том, что в аранта неко-

торые слова со значением местоимений образованы и от слов, обозна-

чавших части тела. В развитии ребенка личному местоимению я

предшествует осознание своего тела — как бы отражение в зеркале

(Lacan 1966). Наблюдения над детским языком, расстройствами речи

при нервных болезнях и языком первобытных племен Позволяют

предположить, что такие шифтеры, как личные местоимения, харак-

теризуют относительно поздний период развития естественного язы-

ка. Тем не менее во всех современных языках (не исключая и австра-

лийских) мы встречаем хотя бы некоторые из шифтеров. Это же от-

носится и к реконструированным семьям языков и к основным мак-

росемьям, объединяющим семьи в главные группы, восходящие ко

времени около или более 10 ООО лет до н. э. В праязыках всех основ-

ных макросемей (ностратической и афразиатской, северокавказско-

енисейско-сино-тибетской и на-дене, аустро-тайской и австроазиат-

ской,

индо-тихоокеанской, австралийской, америнд ск

ой,

нило-кордо-

фанской, нигер-конго, койсанской) восстанавливаются личные место-

имения первых двух лиц и часто с ними связанные грамматические

аффиксы личных форм глагола. Более того, в большинстве перечис-

ленных древнейших языков мира именно эти элементы являются

достаточно устойчивыми, прослеживаются в реликтовых формах всех

языков (в качестве примера сошлюсь на отмеченное выше англ. am) и

служат для классификации языковых семей. Так, как предположил

еще великий американский лингвист Сепир в начале века, одним из

надежных критериев объединения всех американских индейских

языков в одну макросемью является отраженное в них древнее ме-

стоимение 1-го лица в ностратических языках соответствующее

по функции местоимение содержало показатель */я-, выступающий и

в части глагольных форм и все еще сохраняющийся в таких (суб)мор-

фах, как русск. -м в е-м (< *ed-mi), мой, м-не,

м-еня.

Эти реконструк-

ции современного сравнительно-исторического языкознания позволяют

думать, что еще до предполагаемого переселения (раньше 30 ООО лет

до н. э.) предков Homo sapiens sapiens из Африки в Евразию естествен-

ный язык, легший потом в основу «языка Адама и Евы» (условное

современное обозначение общего предка большинства макросемей

Старого и Нового Света), уже мог содержать шифтеры, обозначающие

говорящего и слушающего. Это не исключает более раннего периода,

когда в тех же целях могли использоваться жесты и другие знаки.

Некоторые из таких способов могут продолжать использоваться наря-

ду с собственно языковыми.

Чтобы обозначить себя самого в отличие от другого человека, во

многих первобытных обществах говорящий пользуется средством, ко-

торое выходит за пределы естественного языка и соотносится скорее

всего не с речевыми зонами левого полушария, а с правым полуша-

рием:

у каждого человека есть своя песня. Такие песни известны, на-

пример, у саами (лопарей) на крайнем севере Европы (в России, Фин-

ляндии и Норвегии), у коряков на Камчатке, у индейцев племени си-

рионо в джунглях Боливии. Воспроизводя мир древних германцев,

Вагнер в «Кольце Нибелунгов» оживил «собственные песни», присво-

ив каждому персонажу его лейтмотив. Одним из первых на значи-

мость саамской (лопарской) собственной песни для современного ис-

кусства обратил внимание в своем «Синем рыцаре» («Blaue Ritter»)

Кандинский, до своего увлечения абстрактной живописью профессио-

нально занимавшийся этнографией (о развитии этой мысли В. Кан-

динского С. Эйзенштейном см. в книге об эстетике последнего). В ки-

но сходный с «собственной песней» прием используется в «8 1/2»

Феллини, где у главного героя есть собственный лейтмотив.

Автор этой книги слышал последние «собственные песни», еще со-

хранившиеся в памяти кетов (енисейских остяков), которых он видел

во время экспедиции по изучению языка кетов на Енисее летом

1962 г. У кетской «собственной песни» семь частей, потому что кеты

верили, что у каждого человека семь душ. Из них шесть могут быть

общими с другими животными, а седьмой душой человек (как и мед-

ведь,

у кетов считающийся человеком и имеющий одинаковое с чело-

веком число душ) от них отличается. Шаманы у кетов могли обмени-

ваться собственными песнями, и тогда душа от одного шамана пере-

ходила к другому.

У песни есть неоспоримое достоинство по сравнению с личным ме-

стоимением я. Это местоимение каждый говорящий себе присваивает

заново (что и сбивает с толку детей), а собственная песнь, как имя,

принадлежит только ее владельцу (до тех пор, пока он не отдаст ее

другому). В наш век таким способом обозначают себя не люди, а ра-

диостанции: их позывные можно рассматривать как своего рода «соб-

ственные песни».

Узнавание человека по голосу, относящееся к функциям правого

полушария, бесспорно, древнее, чем называние человека по имени, не

говоря уже об использовании местоимений. Обозначение индивида

особой мелодией встречается на гораздо более ранних стадиях биоло-

гической эволюции у птиц.

При электросудорожном шоке правого полушария в левополушар-

ной речи больных обнаруживается большое количество шифтеров, в

частности, личных местоимений первого лица. Можно думать, что

эти слова существенным образом связаны с характерными особенно-

стями доминантного речевого полушария. Установка на сознание са-

мого индивида и соответственно на личные местоимения и другие

шифтеры соотносится с левым полушарием, тогда как взаимодейст-

вие с внешним миром принадлежит к основным функциям правого.

ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ СЛОВА И ЯЗЫК НАУКИ

Употребление шифтеров составляет одно из главных отличий язы-

ка науки вообще и тех специальных языков или систем знаков, кото-

рые (как логические исчисления и связанные с ними компьютерные

алгоритмы) построены в связи с задачами языка науки. Даже в тех

случаях, когда язык науки не стал еще полностью формализованным,

в нем, как, например, в обычных научных сочинениях на русском

языке, наблюдается тенденция к стиранию форм личного выражения.

Ученые избегают называть себя личным местоимением первого лица,

а если это и делают, то даже в статьях и книгах, подписанных одним

автором, используют местоимения множественного числа (мы обна-

ружили в своей лаборатории, в нашей работе мы показали), где ме-

нее явно выражено соотнесение высказывания с одним лишь говоря-

щим.

С этим согласуется и тяготение научного стиля к безличным

или неопределенно-личным глагольным конструкциям (было обнару-

жено, что...; для этого добавляют следующие вещества).