Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

же» в первобытном мышлении). Разбирая с этой точки зрения роль

попугаев как тотемов племени у бороро и соответствующее утвержде-

ние о

(

том, что сами индейцы бороро и представляют собой красных

попугаев, Выготский замечает: «так как для бороро слова не являют-

ся носителями понятий, а являются только формальными обозначе-

ниями конкретных предметов, то для них это утверждение имеет со-

вершенно другой смысл. Слово "арара", которым они обозначают

красных попугаев, к которым они относят себя, является общим име-

нем для известного комплекса, к которому относятся и птицы и лю-

ди.

Это утверждение настолько же не означает идентификации попу-

гаев и людей, насколько указание, что двое людей носят одну и ту же

фамилию и находятся в родстве друг с другом», не означает их пол-

ного тождества (ср. Выготский 1906).

ГЛАВА 3.

ТЕОРИЯ АНАГРАММ В ИНДОЕВРОПЕЙСКОМ СТИХЕ

Исследование характера отношений между означающей и означае-

мой сторонами знака начиная с античной науки и средневековой ло-

гики показывает, что основные семиотические идеи Соссюра в суще-

ственной степени уже были подготовлены всем предшествующим раз-

витием семиотических исследований. Но в последние десятилетия

опубликованы (хотя и не полностью) чрезвычайно важные архивные

материалы, позволяющие проследить связь концепции знака у Соссю-

ра в том виде, в каком она благодаря его посмертно изданному «Кур-

су общей лингвистики» повлияла на всю мировую науку, и его более

ранних занятий поэтикой и древнеиндийскими теориями языка.

Выработанный Соссюром в начале нашего века способ обнаруже-

ния анаграмм в поэтических текстах на древних индоевропейских

языках приобретает особый интерес в свете открытий последнего

времени, позволяющих говорить о реальных приемах и терминах ин-

доевропейской поэзии. Согласно этой гипотезе Соссюра, намеченной

им еще в 1906-1909 гг. в целой серии записей и писем, лишь недавно

увидевших свет, общим для «Ригведы» и других древних индоевро-

пейских традиций (ранней латинской, греческой, древнегерманской)

является особый принцип составления стихов по методу анаграмм

(Соссюр колебался в выборе термина и использовал параллельно не-

сколько синонимических обозначений). По Соссюру, каждый поэти-

ческий текст в этих традициях, в частности каждый гимн «Ригведы»,

строился в зависимости от звукового (фонологического) состава клю-

чевого слова, чаще всего имени бога (обычно неназываемого, хотя

здесь возможны расхождения между отдельными традициями и тек-

стами). Другие слова текста подбираются таким образом, чтобы в них

с определенной закономерностью повторялись звуки (фонемы) ключе-

вого слова.

Согласно гипотезе Соссюра, этот принцип отличен от аллитерации,

определявшей структуру таких древних метрических текстов, как

самые ранние германские. Как он писал, «действительно огромное

различие между аллитерирующей звукописью и звукописью,

распространяющейся на любые слоги, заключается в следующем: в

той мере, в какой поэт остается ограниченным начальным слогом,

может казаться, что причиной звукописи является ритм стиха, и

что именно он, стремясь себя обнаружить, вызывает появление сход-

ных начальных частей слов согласно принципу, который нисколько

не предполагает анализа слова со стороны поэта» (Starobinski 1971,

р.

35-36). Правильность этой мысли подтверждена рядом позднейших

исследований. В них было показано, что языковым условием появле-

ния аллитерационного стиха явлется наличие фонологически обяза-

тельного начального ударения как сигнала сраницы слова (Поливанов

1963).

В тех случаях, где в современных языках, например тюрк-

ских, это условие отсутствует, оно может быть реконструировано для

более раннего их состояния (Поливанов 1973). Поливанов заметил,

что «по сущности своей аллитерация близка, конечно, к приему риф-

мы:

и аллитерация и рифма состоят в повторе тождественных звуко-

вых элементов речи; разница лишь в том, что рифма представляет со-

бою повтор в концовках стихов, а материалом аллитерации служит,

наоборот, начальный элемент стиха, [respective] слова (кроме того, в

рифме участвует не один лишь звук, а сочетание из нескольких зву-

ков,

аллитерация же большею частью [хотя и не всегда, все-таки] до-

вольствуется повтором одного лишь звука» (Поливанов 1973, с. 104).

Как бы упреждая выводы о связи рифмы с конечным ударением, на-

пример, в романских языках (см. Жирмунский 1923, с. 249), Соссюр

сравнение аллитерации и рифмы использовал, чтобы противопоста-

вить оба эти позднее господствующих приема древней анаграмме:

«Это же можно сказать и о рифме, во всяком случае в некоторых сис-

темах. Но если, напротив, признается, что все слоги могут участво-

вать в звуковой симметрии, то тогда из этого следует, что такие зву-

ковые сочетания никак не зависят от стиха и от его ритма и что дан-

ная поэтическая форма образуется взаимодействием стиха как тако-

вого со вторым принципом, от него не зависящим. Чтобы удовлетво-

рить этому второму условию формы carmen, которое совершенно неза-

висимо от образования стоп и размещения ударений, я действительно

утверждаю (и в дальнейшем это будет моим исходным

допущением), что поэт отдавался звуковому анализу слов, кото-

рый становился его обычным занятием: эта наука о произносимой

форме слов была с самых древних индоевропейских времен причиной

превосходства, особых качеств индийских kavis, латинских vates

и т. д.» (Starobinski 1971, р. 36).

Латинский термин car-men < *kan-men (корень can — «петь») Сос-

сюр,

как и современные ученые (в частности, Келверт Уоткинс), ис-

пользовал для обозначения сравнительно короткого поэтического тек-

ста (первоначально преимущественно обрядового характера) не только

на латинском, но и на других индоевропейских языках. В качестве

названий создателей этих текстов Соссюр применяет термины, кото-

рые и нынешняя наука признает древними. Древнеиндийское kavi —

«мудрец, поэт», kavya — «поэзия», авест. kavi — «вождь» < «шаман»

(Герценберг 1972, с. 253) родственно лидийскому kave — «жрец».

Этот последний термин в лидийских метрических текстах, продол-

жающих древнюю анатолийскую традицию, в конечном счете восхо-

дящую к общеиндоевропейской, означает лицо, от которого зависит

создание самого текста. В приведенной цитате из записей об ана-

граммах наряду с термином kavi Соссюр использует и другой тер-

мин — лат. vates. Он означает «пророк», «вдохновенный песнопевец».

Слово образовано от индоевропейского корня *wat-, обозначавшего

жреческий экстаз. От этого же корня было образовано и имя древне-

германского бога Вотана-Одина, культ которого обнаруживает шама-

нистские черты и связан с ритуальным аспектом древнегерманской

поэзии (ср. о нем в последней главе книги об Эйзенштейне). В на-

стоящее время выявлена целая группа подобных обозначений, позво-

ляющих более отчетливо представить себе роль поэзии для общеиндо-

европейского периода. К общеиндоевропейскому периоду восходит

технический термин, обозначавший «пение» (особенно ритуальное) и

поэзию. От него происходит др.-инд. saman «пение», «песнь», откуда

и название одной из Вед — Sama-veda. Древность поэтического упот-

ребления слова подтверждается хет. iSJjamai — «петь» (в частности, об

исполнении одного из древнейших стихотворений на индоевропей-

ских языках — древнехеттской песни), iSfoamai — «песня» (в частности,

большая эпическая песня или поэма), iSframan-talla — «певец» (в том

числе и храмовый певец). Эта группа слов сопоставляется с хет. iSfri-

mana — «веревка, ремень», др.-инд. syu-man «нить», в конечном счете

связанных с индоевропейским корнем «связывать» (*sH-yo-), от которо-

го произведен и технический термин *sH-y-(e/o)u— «шить», хет.

i§|)-iya — «связывать» (лув. Ь^ЫУ

— «связывать», иероглифич. лув.

hish-).

Наличие уже в общеиндоевропейском таких терминов, обозначаю-

щих поэтическое ритуальное искусство, согласуется с установлением

того,

что некоторые метрические типы ведийской поэзии (в частно-

сти,

размер jagatl, которым написана пятая часть всей «Ригведы», и

обычный для многих гимнов «Ригведы» метр tri$tubh) восходят к ин-

доевропейскому. Это доказывается сравнением древнеиндийской (и

древнеиранской — авестийской) метрики с древнегреческой (Meillet

1923;

Уэст 1988, с. 479-485); славянской (сербо-хорватской и русской

народной, Якобсон 1987); древнеирландской (Watkins 1963), латинской

(Cole 1969), хеттской (Гамкрелидзе, Иванов 1984; Иванов 1967) и ли-

дийской (Miller 1969; Уэст 1988, с. 499-501). На основании этих срав-

нений устанавливается общий индоевропейский источник для всех

индоевропейских традиций (включая и некоторые относительно более

поздние, более подробно изученные в последнее время, как тохар-

ские).

Предполагаемое сходство с общекартвельской метрикой (Цере-

тели 1974, с. 131-133) может объясняться либо позднейшим куль-

турным контактом, как ряд заимствований и типологических

сходств, либо как архаизм, восходящий к (западно-)ностратическому.

Излагая свое понимание ведийской поэзии с точки зрения индоев-

ропейской традиции анаграмм, Соссюр отмечал необходимость иссле-

дования ведийских гимнов с двух точек зрения.

Во-первых, следует изучить «повторение в гимне слогов, принад-

лежащих тому священному имени, которому посвящается гимн. В

этой области можно найти целую гору данных. Поскольку это было

более очевидным по отношению к некоторым гимнам, обращенным к

Инд

ре,

из этого сделали вывод, неблагоприятный по отношению к

этим гимнам, тогда как, согласно нашей точке зрения, в этом состоит

главный принцип индоевропейской поэзии. Можно.взять любой гимн

наудачу и убедиться в том, что, например, гимны, посвященные Agni

ahgiras, представляют собой как бы целый ряд каламбурных созвучий,

подобных girah (песни), ariga "соединение" и т. п., что свидетельствует

о главной заботе автора — подражать слогам священного имени» (Sta-

robinski 1971, р. 36; Wunderli 1972 с текстологическими исправлениями

соссюровского оригинала). Анализируемые Соссюром гимны посвя-

щены богу огня Agni — (из индоевропейского активного имени огня

несреднего рода, лат. ignis, русск. Царь-Огонь в фольклоре и др.), Ан-

гирасу — посреднику («медиатору») между богами и людьми, мифо-

логическому прародителю поэтов.

Во-вторых, Соссюр считал необходимым исследовать в «Ригведе»

«звуковую гармонию, проявляющуюся, в частности, в четном числе

элементов» (Starobinski 1971, р. 37) — одинаковых фонем, повторяю-

щихся по определенному принципу. «Во многих небольших гимнах

числа, выявляемые для повторения гласных, совершенно безупреч-

ны» (там же), иначе говоря, бесспорно свидетельствуют в пользу ги-

потезы Соссюра. Эта идея Соссюра нашла подтверждение в исследо-

вании В. Н. Топорова, еще не знавшем о соссюровских записях (Топо-

ров 1965; фрагменты записей Соссюра указаны в корректурном при-

мечании). Ему удалось раскрыть строение ведийского гимна Vak (бо-

гине речи), соответствующие общей идее Соссюра. «Табуистические

соображения и, в частности, то, что гимн произносит сама богиня,

привели к тому, что слово Vac или vac "слово", vac — "говорить" от-

сутствует в гимне» (Топоров 1965, с. 319; 1971, с. 37).

Этого и следовало ждать по первой гипотезе Соссюра, по которой

ключевое слово (в данном гимне Vak/Vac — «Речь, Слово» — имя бо-

гини) в самом тексте обычно отсутствует и воссоздается всей его зву-

ковой структурой. В соответствии со второй гипотезой Соссюра, по

которой все строки гимна как бы дают отблеск ключевого слова-

имени, в этом коротком гимне «около 50 раз встречается сегмент, со-

тоящий из v с последующим гласным (из них около 30 случаев, т. е.

в 60%, va)» (Топоров 1965, с. 318). При этом удается выявить опре-

деленную закономерность в распределении «сочетания v + гласный по

стихам» (Топоров 1965, с. 318). Последний стих гимна («Ригведа», X,

125,

8) представляет исключительный интерес по своей звуковой и

грамматической структуре:

aham eva v£ta iva pra vSmy arabhamana bhuvanani vteva/

рагб diva para

ena"

pjtivyaitavati mahina" sam babhuva.

«Я вею, как ветер, и я обнимаю собой все сущее, и то, что по ту

сторону неба, и то, что по сю сторону земли, — такой я стала по сво-

ей огромности».

В первом полустишии этого стиха указанной закономерности под-

чинен и другой прием, находящий аналоги в других древних индоев-

ропейских поэтических традициях. Это так называемая этимологиче-

ская фигура (figura etymologica): глагол v&mi сочетается с существитель-

ным того же корня vatS «ветер» (родственно славянскому названию

ветра).

Это опять-таки соответствует характеристике основного прин-

ципа построения ведийских гимнов, данной Соссюром. В этих гимнах

он находил «свидетельство чрезвычайно древнего грамматико-

поэтического анализа, очень естественного там, где проводился

фонетико-поэтический анализ» (Starobinski 1971, р. 37).

В качестве примера такого грамматико-поэтического анализа Сос-

сюр разбирает первый гимн «Ригведы», где последовательно одна за

другой следуют разные падежные формы имени Агни (бога Огня):

Agnim ide (ile) «Агни призываю я» («Ригведа», I, 1,1; Близаренкова

1992;

i 1-е — 1л. ед. ч. медиал. зал.; имя Агни в этой строке в вин.

пад. ед. ч.); AgninS rayim aSnavat «с помощью Агни пусть они достигают

(конъюнктив) богатства» («Ригведа», I, 1, 3, имя Агни В творит, пад.

ед.

ч.); Agne «О Агни («Ригведа», I, 1, 4; в строке употреблена зва-

тельная форма имени бога Агни). По словам Соссюра, имеющего в

виду кроме этого гимна, вероятно, и другие подобные, где, например,

так же употреблен дат. пад. ед. ч. Agnaye (в этом именно гимне отсут-

ствующий), «этот гимн положительным образом склоняет имя

Агни; в самом деле, трудно было бы себе представить, что последова-

тельность стихов, из которых один начинается Agnim i<Je, другой —

Agnina rayim asnavat, следующие — Agnaye, Agne и т. д., ничего не

должна сообщать об имени бога и что из-за чистой случайности эти

разные падежные формы имени помещены в начете строк гимна.

Благодаря тому, что поэт стремился, в соответствии с религиозным

или поэтическим законом, подражать звукам имени после того, как

ему пришлось различать слоги этого имени, он, хотя бы и непроиз-

вольно, был вынужден различать разные его формы, поскольку зву-

ковой анализ, например, верный для формы agnfnd, не был (со звуко-

вой точки зрения) верен для agnim и т. д. С чисто звуковой точки зре-

ния необходимым оказывалось внимательное отношение к разным

видам имени для того, чтобы выполнить пожелание бога или испол-

нить поэтический закон» (там же, с. 37-38). Соссюр заканчивает свое

рассуждение выводом, имеющим первостепенное значение для исто-

рии семиотики: «Меня не удивило бы, если бы оказалось, что грам-

матическая наука Индии, в обоих ее основных разделах — звук о-

вом и морфологическом, являлась продолжением индоевропей-

ских традиций, касавшихся тех приемов, которым надо было следо-

вать в поэзии при составлении carmen с учетом форм имени бога», ко-

торому посвящалось стихотворение (там же, с. 38).

Гипотеза Соссюра представляет интерес в нескольких отношениях.

В ней сформулировано предположение о наличии конкретной цели у

тех древнеиндийских поэтов, которые могли быть одновременно и но-

сителями «идеологии своего общества как тотальной семиотической

системы» (Уоткинс 1988, с. 462). Помимо выяснения ранних форм

ритуальной индоевропейской поэзии гипотеза Соссюра позволяет по-

дойти к истокам древнеиндийской науки о языке как тайного зна-

ния. Как заметил Бахтин в одной из своих ранних книг «под мас-

кой»,

«как ни глубоко различны культурно-исторические облики лин-

гвистов, от индусских жрецов до современного европейского ученого-

языковеда, филолог всегда и всюду — разгадчик чужих "тайных

письмен" и слов и учитель, передатчик разгаданного или полученного

по традиции. Первыми филологами и первыми лингвистами всегда и

всюду были жрецы. История не знает ни одного исторического наро-

да, священное писание которого не было бы в той или иной степени

иноязычным и непонятным профану. Разгадывать тайну священных

слов и было задачей жрецов-филологов. На этой почве родилась и

древнейшая философия языка: ведийское учение о слове, учение о

Логосе древнейших греческих мыслителей и библейская философия

слова» (Волошинов 1929, с. 88-89).

Бахтин, вслед за семиотическим исследованием Кассирера (Cassirer

1923,

S. 57; Волошинов 1929, с. 57) обращает внимание на то, что со-

гласно ведийской религии могущество жреца основано на том, что он

знает слово, повелевающее всем (ср. известное стихотворение Гумиле-

ва, излагающее эту же мысль со ссылкой на Евангелье от Иоанна).

Такое отношение к Слову изложено в цитированном выше анаграмма-

тически построенном гимне богине Речи (Слова) Vac-/Vak («Ригведа»,

X, 125, Топоров 1965; Елизаренкова 1972, с. 252; Essers 1952; Brown

1968;

Renou 1955) и в некоторых последующих архаических текстах

(Брихадараньяка Упанишада 1964, 1, 5, 3 и след.). Типологически (а

возможно в общемифологическом плане и генетически) это божество

может быть сопоставлено с отзвуками сходной мифологической тра-

диции в концепции Слова-Логоса как вечного и нерасчлененного на-

чала у Гераклита: «хотя этот логос существует вечно, люди не пони-

мают его ни прежде, чем услышат о нем, ни услышав впервые. Ведь

все совершается по этому Логосу, а они уподобляются невеждам, ко-

гда приступают к таким словам и к таким делам, какие я излагаю,

разделяя каждое по природе и разъясняя по существу» (Секст-

Эмпирик, Adversus mathematicos, XII, 132); «не мне, но Логосу внимая,

мудро признать, что все — едино» (Ипполит, Refut., IX, 9). Предпо-

ложение о наличии в этом понимании Слова-Логоса у Гераклита от-

даленных отзвуков культа Слова, сходного с ведийским, согласуется с

тем, что во многих других чертах учения Гераклита обнаружено про-

должение мифопоэтической традиции (Топоров 1967; Lloyd 1966).

Вместе с тем культ ведийской богини Речи можно соотнести с дру-

гими персонифицированными обожествленными отвлеченными поня-

тиями. В древних индоевропейских языках они представляют собой

персонифицированные имена существительные одушевленного, чаще

всего женского, рода (в тех языках, где в отличие от анатолийских

сформировалось противопоставление мужского рода женскому в трех-

членной системе, заменившей древнюю двучленную)

Имя ведийской богини Речи этимологически тождественно др.-инд.

vak-/uk- «говорить», vak — «речь, слово», тохар. A wak-, лат. иох. В

ведийском и латинском сохранено древнее атематическое корневое

имя одушевленного (несреднего) рода, по гипотезе Мейе обозначаю-

щее активно действующую силу, Meillet 1948; с точки зрения пред-

ставления индоевропейского праязыка как противопоставляющего

активность инактивности слово обладало признаком активности. Из

производных с ритуальными и мифопоэтическими значениями от это-

го корня образованы лат. in-voc-atio «призывание», др.-греч. йшх;

< *(w)ek

o-s «речь; эпическая песня» (первоначально «музыкально-

словесные песни, сопровождаемые пляской», ср. о реконструкции

значения: Фрейденберг 1997).

К числу общеиндоевропейских архаичных терминов, связанных с

этим корнем, принадлежит отрицательное (привативное) сложение

первого отрицательного (привативного или каритивного) элемента *р

(ср.

отрицания с той же начальной носовой фонемой во всех индоев-

ропейских языках) с основой отглагольного прилагательного (позднее

страдательного причастия) на

*-to-,

реконструируемое (с отражением

начального сонанта по закону Зиверса-Эджертона) как *p(n)-uk-to-. Из

этой общеиндоевропеской формы словосложения объясняются древ-

неиндийское an-uk-ta — «несказанное, несказываемое» и древнеир-

ландское anocht, употреблявшееся в качестве металингвистического

термина, означавшего отступление от поэтической нормы или ошиб-

ку: Watkins 1970.

Основа uk-ta- — «сказанный», которая в сложении с отрицанием

дает в древнеиндийском an-uk-ta-, в сочетании с приставкой-наречием

образует название особой науки nir-uk-ta-. Эта наука ведала в основном

рассечением слов на части, которые с точки зрения современной лин-

гвистики могут и не представлять реальных частей слова. Однако в

этом подобии (народно-)этимологических занятий можно усмотреть

разительное сходство с аналогичной специальной деятельностью ир-

ландских поэтов, деливших слова на фонетически совпадающие части

(ср.

об этой ирландской поэтической профессии вне ее связей с дан-

ным словом: Watkins 1970). Употребление ирландского anocht, когда

речь идет об отступлении от поэтической нормы, как и использование

в древнеиндийском сходного производного для обозначения науки о

звуковых и смысловых связях между словами, можно было бы свя-

зать с той же гипотезой Соссюра. Смысл древнеиндийской научной

ДИСЦИПЛИНЫ ускользал от современных исследователей, потому что

для них этимология — это прежде всего наука, основанная на срав-

нительно-историческом выявлении происхождения слов. В древнеин-

дийских же трактатах о nir-uk-ta-, как и в среднеирландских поэтиче-

ских трактатах, имелось в виду нечто иное: это было традиции рассе-

чения слов на части, что согласуется с пониманием происхождения

древнеиндийских лингвистических занятий по Соссюру.

Само по себе рассечение слов на части, из которых может быть со-

ставлено другое (дешифруемое) слово, не составляет особенности толь-

ко индийской и других индоевропейских традиций. Тот же принцип

можно видеть и в других текстах типа загадок (Топоров 1971, с. 37,

примеч. 64; 1974, с. 712, примеч. 70). Но вероятная связь с соссю-

ровской теорией подсказывается изучением всей группы слов, свя-

занных с именем богини Речи.

Существенно при анализе ее культа иметь в виду и отмечаемую

всеми писавшими на эту тему связь обожествляемого и вместе с тем

изучаемого первыми лингвистами-жрецами Слова с чужой или ино-

язычной речью. Можно привлечь сравнение с египетским богом То-

то м — создателем разных языков, дифференциация которых обсуж-

дается в соответствующих египетских текстах. В них предположено,

что отличие других языков от египетского сопряжено с особенностя-

ми устройства органа речи (Сету 1948; Sauneron 1960). Связь Тота с

писцами может служить и доводом в пользу того, что как старая сис-

тема знаков может выступать и письменный или особым образом от-

шлифованный язык — например, устный язык особого назначения.

Последнее приходится предположить в отношении санскрита, самое

название которого достаточно говорит о его функции «хорошо обрабо-

танного» искусственного — samskjta — языка. В этой связи значи-

тельного внимания заслуживает наблюдение Ю. В. Кнорозова, по ко-

торому предполагается, что создание письменности всегда происходит

в жреческом обществе, Кнорозов 1952. Эта закономерность, верная во

всяком случае для древнеегипетского, месопотамского, древнекитай-

ского и некоторых других обществ, может быть сопоставлена с ролью

«чужого» (в одном из указанных смыслов) языка, осмысляемого пис-

цами. Если исходить из проблематичного параллелизма филогенеза и

онтогенеза в истории культуры, то в качестве онтогенетической па-

раллели к филогенетической роли чужого, письменного или литера-

турного устного языка можно указать на онтогенетическое значение

усвоения письменного языка или какой-либо другой знаковой систе-

мы (Выготский 1960; 1983).

Как отмечал в своих семиотических трудах по этнологии П. Г. Бо-

гатырев, «в заклинательных формулах часто отмечается некоторое

количество слов с неизвестным значением» (Богатырев 1971, с. 189,

прим. 16), что он сопоставлял с «употреблением чужих, непонятных

или малопонятных языков при богослужении в различных религиях»

(там же, с. 131-132). Использование чужого языка или чужой знако-

вой системы (например, письменной) имеет особые сакральные функ-

ции. Это усиливает необходимость закрепления в неизменном виде

чужого текста, в связи с чем при отсутстствии письменности в случае

ведийского языка возрастает значение мнемотехнических приемов, к

которым могли относиться и анаграммы.

Отправной точкой для работ Соссюра по анаграммам послужило

исследование наиболее древних образцов римской поэзии — сатурно-

ва стиха. В отличие от большинства позднейших форм римской по-

эзии для него не усматривается непосредственный греческий источ-

ник. Соссюр стремился выяснить основные фонологические принци-

пы построения этого стиха, ускользнувшие от его предшественников.

Многие работы относительно более позднего времени ограничиваются

установлением наличия метрических схем и аллитераций, иногда со-

поставляемых со сходными формами древнеирландской поэзии (Cam-

panile 1963; Rastier 1970). В упомянутых выше новых трудах по индо-

европейскому стиху, однако, замечено, что в самых архаических об-

разцах сатурнова стиха сохраняется индоевропейская метрическая

традиция. В частности, ее следы предположены в арвальском риту-

альном гимне, где следы древнего словесного действа искала Фрей-

денберг вслед за Веселовским.

Такой сатурнов стих, как надпись на гробнице Сципиона

Taurasia Cisauna Samnio cepit

по Соссюру «анаграмматический стих, содержащий полностью

имя Scipio (в слогах ci+pi+io), кроме того, в S из Samnio cepit — в нача-

ле группы, где повторяется почти все слово Scipio. Неточное совпаде-

ние гласного в cepi исправляется с помощью ci в слове Cisauna)»

(Starobinski 1971, p. 29). «Все случаи аллитерации (а также рифм), ко-

торые обнаруживали до сих пор в сатурновом стихе, составляют лишь

небольшую часть более общего явления, о котором можно сказать,

что оно было полностью всеобъемлющим. Вся совокупность

слогов каждого сатурнова стиха подчиняется закону аллитерации от

первого слога до последнего; и при этом тщательно учитывается каж-

дая согласная и каждая гласная и количество каждой глас-

ной. Результат настолько поразителен, что прежде всего дивишься

тому, как сочинители этих стихов (отчасти уже относящихся к лите-

ратуре, как сочинения Андроника и Невия) могли успевать решать

такие головоломки» (там же, с. 21).

Продолжая заниматься римской литературой, Соссюр обнаружил

сходные приемы построения и у гораздо более поздних авторов — не

только поэтов (Вергилия, Лукреция), но и прозаиков, а также в уче-

ной литературе на латинском языке. По отношению к таким более

поздним авторам возникал естественный вопрос, не сказалось ли в их

пристрастии к анаграммам воздействие примера Гомера, у которого

Соссюр нашел действие того же принципа: «Я не утверждаю, что

Вергилий перенял анаграммы из-за эстетических преимуществ, кото-

рые он в них видел; но я хотел бы подчеркнуть следующее: ...Нико-

гда нельзя недооценивать силы традиции такого рода. Многие фран-

цузские поэты XIX в. не писали бы своих стихов в форме, предвос-

хищенной Малербом, если бы они были вольны это делать. Но, кроме

того,

если привычка к анаграммам была уже усвоена, такой поэт, как

Вергилий, легко должен был увидеть, что текст Гомера изобилует

анаграммами; он не мог, например, сомневаться в том, что в отрывке

об Агамемноне такая строка, как дроас, apyaX&ov dvejxcov ссцёуар xov

аитцт|У

[«бурные волны возвигшим на бездне морской» в переводе

Жуковского. — В. If.], своим слоговым составом соотносилась с име-

нем 'Ауацёцххоу. В этом случае, сам он уже был подготовлен к ана-

граммам национальной традицией, а к ней не присоединялся ни с

чем не сравнимый авторитет Гомера, можно понять, насколько Вер-

гилий был расположен не отступать от этого правила и не оказаться

ниже Гомера в том отношении, которое представлялось существен-

ным для этого последнего» (там же, с. 126-127).

Анализируя анаграмматическую структуру греческого эпоса, Сос-

сюр близко подходит к той идее динамического взаимоотношения ли-

рического и эпического жанров, которая была близка к выводам Ве-

селовского и его последователей. Мысль Фрейденберг об исконности

небольших стихотворных отрывков совпадает с той реконструкцией,

которую Соссюр предлагает на основании анализа анаграмм: «Несо-

мненно, что даже в случае, если идея анаграмм в лирических стихо-

творениях не вызывала бы больше возражений, каждый мог бы коле-

баться по многим причинам прежде чем принять ее и по отношению

к эпосу. Я сам признаю, что если эта гипотеза верна, то она предполага-

ет происхождение эпоса из лирики. Но не пугаясь этой гипотезы,

просто изложу факты в следующем порядке, соответствующем ходу

развития.

Вначале были только маленькие сочинения, состоявшие только из

4-8 стихов. По своему содержанию это были либо магические форму-

лы,

либо молитвы, либо погребальные стихи, а, может быть, и хоро-

вые,

т. е. как будто случайно их состав соответствовал тому, что мы

называем "лирикой". Но если после долгого наследования коротких

отрывков, бывших исключительно лирическими, поэзия развилась в

сторону эпического повествования, почему мы должны заранее пред-

положить, что в этой новой форме она утратила все то, что до тех пор

постоянно считалось установленным поэтическим законом?» (там же,

с. 59-60).

Эти гипотезы Соссюра практически совпадают с теми выводами, к

которым на основании сравнительного анализа фактов античных ли-

тератур пришел сначала Веселовский (1949), а потом такие его по-

следователи, как Фрейденберг (1997). Вместе с тем это предположение

поддерживается и работами по сравнительной индоевропейской мет-

рике. В них высказывается на основании сопоставления стихотворных

размеров гипотеза, по которой греческая эпическая строка монтиро-

валась первоначально из небольших частей, соответствующих ранним

лирическим метрам, в том числе пароимическому (Уэст 1988; Watkins

1963).