Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

С основными принципами исторической поэтики Веселовского со-

гласуется тезис Соссюра, по которому анаграмматическая форма пер-

воначальных небольших лирических стихотворений была сохранена и

после их объединения (циклизации) в лирическое целое.

Наибольший интерес теории анаграмм Соссюра состоит в том, что

она не только подготовила понимание им языкового знака, но и пред-

восхитила понимание целого текста как знака.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СОВРЕМЕННАЯ СЕМИОТИКА И ЕЕ ИСТОРИЯ

ГЛАВА 4.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ, ИСТОРИЯ И ЗНАЧЕНИЕ ТЕРМИНА

« СЕМИОТИКА »

Историография семиотики насчитывает уже несколько десятков

книг и множество статей (см., например, Есо 1984; Sebeok 1976; Deeley

1982;

Clarke 1987; 1990; Eschbach, Trabant 1983; Dutz 1986 и ряд других

работ, цитируемых в дальнейшем изложении). При всей полезности

этой непрерывно растущей литературы предмета у нее есть один су-

щественный недостаток, которого не могут полностью избежать и

предлагаемые очерки. Область знаков, символов и текстов, состоящих

из знаков и символов, чрезвычайно широка. Она частично совпадает

со всей духовной культурой. Поэтому, например, пишущий об исто-

рии русской семиотики испытывает искушение коснуться самых раз-

ных сторон духовной культуры России, не выходя существенно за

рамки избранной темы.

Один из возможных способов несколько ограничить сферу рассмат-

риваемых явлений заключается в собственно семиотическом или бо-

лее строгом историко-лингвистическом понимании поставленной за-

дачи. Кажется возможным предложить подход, напоминающий исто-

рико-лингвистические этюды Шпитцера в области словесного выра-

жения идей (Spitzer 1948; 1963). Семантическое поле слова «семиоти-

ка» в этом случае должно быть изучено для выяснения ключевых по-

нятий и общих оснований всей этой области знания. Другие слова, с

ним синонимичные (например, «семиология» или «сигнифика»), по

необходимости тоже должны учитываться, хотя не они находятся в

центре внимания. Что же касается нескольких других ключевых слов

(таких, как «знак», «символ», «текст», «система» и ее «уровень»),

они постоянно имеются в виду, так как в противном случае исследо-

вание лишилось бы необходимого общего фона. Для некоторых пе-

риодов эти термины второго ряда оказываются важнее отсутствую-

щих первопланных. Вместе с тем чисто хронологический порядок из-

ложения временами должен отступать по сравнению с логической по-

следовательностью изучаемых понятий. В данном случае мы стремим-

ся ограничиться по преимуществу названием всего предмета наших

занятий. Разные его понимания освещены в разных разделах; соот-

ветственно в этих случаях хронологические соображения отступают

по сравнению с логическими. Даже имея в виду ограничение одним

основным названием, мы столкнемся с огромной трудностью чисто

количественного происхождения. Семиотике сейчас посвящены сотни

книг и тысячи номеров журналов и сборников статей, не говоря уже

об ее упоминаниях в десятках тысяч отдельных работ. Даже просто

назвать все эти публикации было бы нелегко. Наши библиографиче-

ские указания поневоле должны быть ограничены, и в этом ограни-

чении не может не быть частичного произвола автора. Мы опишем

только некоторые из смысловых оттенков интересующего нас слова и

наиболее примечательные случаи его употребления.

Греческие и индоевропейские истоки

В русском научном языке, в этом отношении, капе и во многих

других, не отличающегося от других европейских, ученый термин

семиотика восходит к корню сем- греческого происхождения. Есть

насколько возможных его этимологических объяснений. Совсем не-

давно было предположено, что его корень тот же, что и у англ. to

swim «плавать», нем. schwimmen (Топоров 1991, с 19-36). В этом слу-

чае смысловое развитие ушло далеко от первоначального значения,

достигнув высокого уровня абстракции (там же, с. 27). Для дальней-

ших употреблений предполагаемое этой еще пока недоказанной эти-

мологией исходное значение не проясняет ничего.

Обычно предполагается, что древнегреческий корень отца- может

быть возведен к поздней (восточно- )индоевропейской или точнее диа-

лектной греческо-индо-иранской мифопоэтической основе *dhyem-, кро-

ме греческого засвидетельствованной также в санскритском dhyama—

«мысль», известном из трудов индийских лексикографов (как отме-

чает в своем новом обсуждении слова В. Н. Топоров, 1991, с. 19, ги-

потеза Э. Леймана о связи с этим словом хотано-сакского &ama(n) не-

верна фонетически, но она опровергается и установленным для этого

существительного значением «введение, вход, ворота», Emmerick 1990).

Санскритское существительное dhyama представляет собой имя дейст-

вия с суффиксом *-men(t)-, образованное от от санскритского глагола

dhya-ti «он размышляет» (Рокоту 1958, S. 241; Watkins 1985, р. 13).

Как недавно предположили К. Уоткинс и X. К. Мелчерт, древнеин-

дийские и древнегреческие слова этого корня находят соответствие в

анатолийском: приведенной санскритской глагольной форме соответ-

ствует лидийское cat < *dhyeH2-ti (3 лицо ед. ч. наст. вр. kot-as cat «он

посвящает», 1 лицо ед. ч. прош. вр. -cav), Melchert 1992, p. 46. Если

эта этимология, страдающая, как почти все сопоставления лидийских

слов,

от неясности смысла лидийских надписей, подтвердится, то на

основании соответствия греческо-индо-иранского и (северно-)анато-

ЛИЙСКОГО

корень глагола надо возводить к общеиндоевропейскому (а

не к диалектному словарю).

Новейшие исследования проливают свет на историю слов этого

корня в древнегреческом. Как замечает Грегори Надь в своем введе-

нии к его разысканиям, представляющим собой существенный вклад

в анализ этой проблемы, «the word semiotic — and semantic, for that matter

may be perceived in a new light if we look again at its Greek origins» — «слово

семиотика или семантика можно увидеть в новом свете, если снова

обратиться к его древнегреческим истокам» (Nagy 1990, р. 200; ср.

Топоров 1991, с 18).

Прежде всего обнаружилось, что гомеровское употребление слова

cyfyLct

«знак, гробница» подкрепляет этимологию, связывающую его с

древнеиндийским dhyama «мысль», dhlyas «мысли». Гомеровские упо-

требления слова делают несомненным, что оно обозначало знак или

особый «опознавательный знак» — гробницу, которую надо было рас-

познать (Nagy 1990, pp. 209-213, 215-217, 219, 231; Nagy 1986,

pp.

145, 160, 341; Nagy 1990a, pp. 157, 167, 208-212, 273; Sinos 1980,

pp.

48-49; Segal 1989, pp. 331, 333-334, 336; Топоров 1991, с. 31-33).

Развитие значения «гробница, усыпальница» может проясниться в

свете лидийского са — «посвящать» (*«распознать знак мертвого че-

ловека» > «увидеть посвятительный знак» > «посвятить»?). Для того,

чтобы распознать знак, нужно обладать особыми умственными спо-

собностями, связанными с корнем *nes — «читать знаки, понимать».

Таким образом выясняется, что эти два вида умственных способно-

стей предполагают один другой. Для того, чтобы читать знаки, нужно

знать самый код и иметь способность опознавать сообщения, состоя-

щие из его элементов. Выявленная Надем в его исследовании связь

между гомеровским греческим ища «знак, гробница» и vooq «способ-

ность к опознаванию и истолкованию» ведет к нескольким важным

синхронным и диахроническим выводам. Во-первых, выясняется, что

«the contextual connections of sema and noos reflect not only the etymology of

noos as 'return to light and life' but also the etymology of sema as a cognate of

Indian dhyama "thought"» — «выявляемые в контекстах связи sema и noos

отражают не только этимологию noos как "возвращения к свету и

жизни", но и этимологию sema как слова, родственного древнеиндий-

скому dhyama "мысль"» (Nagy 1990, pp.

200-201;

Nagy 1990а, p. 208-

209;

относительно *nes — ср.: Frame 1978). Во-вторых, связь между

корнями слов v6oq и ацха. и их производными продолжается в позд-

нейшей греческой философской терминологии (Weltring 1910, SS. 22,

38).

В-третьих, в образованных в новейшее время названиях ноосфера

«сфера разума» (в смысле Тейар де Шардена и Вернадского, ср. Ива-

нов 1991) и семиосфера «сфера знаков» (термин Лотмана, Лотман

1992) употребление современных основ, продолжающих греческие

слова, отражает и исходные связи между этими последними. Но в но-

вой эволюционной концепции развитие биосферы (сферы органиче-

ской жизнедеятельности), ведущее к ноосфере, связано с появлением

семиосферы. Последняя оказывается необходимой для реализации

ноосферы. Если использовать терминологию Карла Поппера, третий

мир (соответствующий миру платоновских идей) открывается людям

благодаря знакам и текстам, доступным для наших органов чувств. В

этом случае (как и в других, изученных Шпитцером) современное

миросозерцание предопределяется соотношениями, которые можно

обнаружить уже в древнегреческой терминологии.

Гомеровское греческое ацра (мн. ч. оттцаго) означает «знак, сиг-

нал» (например, в «Илиаде», XXIII 326; VIII

170-171,

ср. о щите

Ахилла Nagy 1990q, p. 254; «Одиссея», XI 126; XXIII 72, 206, 273;

XXIV 329). Зевс подает разные знаки, которые смертные должны

разгадывать. В «Одиссее», как позднее в трагедиях (Zeitlin 1982), ге-

рой характеризуется теми знаками, которые он должен разгадать (ср.

Nagy 1990, pp.' 203-204; Svenbro 1988, pp. 21-24). Представляется су-

щественным, что глагол

(ava)-YiyvdxTKa)

«распознавать, узнавать»,

употребляемый в соответствующих местах гомеровских поэм, так же,

как и в «Теэтете» Платона, 193е-194а, d (см. о отщейх в этих контек-

стах: Peipers 1874/1979, SS. 109-110; Cornford 1935, pp. 125-127;

McDowell 1978, pp.

80-83,

212-215; Apelt 1920/1944, SS. 116-117),

родственен слав, zna- < индоевроп. *g'noH- (ср., напр., значение отно-

сящихся к тому же корню лит. pailnti «узнать», пру сек. posinnat

«признать», др.-арм. сапеау «я узнал»; др.-инд. janati «он узнает»,

Endzellns 1948/1971, pp. 29, 51). От этого индоевропейского корня в

конечном счете образовано старослав. знйкъ, русск. знак

(первоначально возможно под иранским влиянием, о чем позволяет

думать сходный термин в согдийском). Допустимо предположить, что

исходное значение индоевроп. *g'noH- можно было бы понять в свете

семиотической теории знания, позднее развитой Пирсом. В таком

случае древняя семантическая связь между индоевропейскими корня-

ми и основами *dhyem- > др.-греч. <щх- и *g

noH — может позднее на-

ходить синхронное отражение, напр., в употреблении русск. знак

(иногда в сочетании с другими производными от знать) в качестве

переводного соответствия др.-греч. or^ieiov «знак». Так, в XVIII в.

публикуется следующий перевод «Теэтета» Платона, 208с: «Оный,

который и от многих других согласно со мною объявляется, то есть,

мощи представить знаки, по коим бы вещь предлагаемая различе-

ствовала от всех прочих», Платон 1783, с. 93, подчеркнуто мной,

"Ояер 6tv oi

тюХХхА

EITIOIEV,

тб fyciv TI orjjietov eircetv firaov dtrcuvrcov Sioxpepei тб

epwrr|8ev;

о значении

ОГЩЕТОУ

«различительный признак» в этом плато-

новском контексте см. McDowell 1978, р. 105; Martens 1981, s. 217;

Apelt 1920/1944, S. 141; Cornford 1935, p. 158; Hanke 1986, S. 11,

Fn. 21.

Для истории русской семиотической терминологии представляется

важным то, что в других частях этого же диалога Платона русский

переводчик XVIII века П. М. Пахомов использовал сочетания русск.

знак (переводящего не только др.-греч. oripeiov, но и др.-греч.

текцтрюу «свидетельство, свидетельский знак», ср. об употреблении у

Аристотеля: Есо 1984) с глаголами доказать и познать (словообразо-

вательная связь существительного зна-к и глагола по-зна-тъ еще

должна была ощущаться): «Сокр(ат). То, что ты уже, мню, часто

слыхивал от вопрошающих, каким известным знаком доказать

можно, когда б кто вопросил, спим ли мы теперь и наши мысли суть

мечтания, или бдим и разглагольствуем между собою в самой вещи.

0еет(ит). Весьма трудно, Сократ, сыскать истинные знаки, коими

познать сие точно; ибо и в том и в другом состоянии находятся они

одни и те же ответствующие, так сказать, себе взаимно», Теэтет

158Ь-с, Платон 1783, с. 236, подчеркнуто мной (2И. '"О яоШскц

СЕ

оТцт

ccKrycoevca

epottcbvitov. tt &v тц

1%о\

текцтрюу &jto8efI|ai, zl тц ёрогсо то otittoq

tv тф rcap6vn 7i6xepov кавегйоцсу icotl wfcvra & бюсуоабцева

о\*1рс&ттоц£У,

£урпу6рац£у ТЕ ка1 <$тюр <Ш^|Хоц бюАеубцеба. вЕАТ. Kal & ХхЬкрате^,

&rcop6v уг 5тф xpf| emSct^ai ТЕкцтриа

JEAVTOC

у&р йшгср avrlatpoipa тб сгбта

ларакоХоиве?; ср. об этом месте диалога: McDowell 1978, pp. 25-26;

Cornford 1935, pp.

52-53;

Apelt 1920/1944, S. 56; Martens 1981, S. 55).

Третье возможное греческое соответствие русск. знак обнаруживается

в следующем месте перевода: Сокр(ат). Можешь ли однако пред-

ставить другой ясный знак показывающий, которые из сих

мнений суть истинны? (выделено мной; Теэтет, 158е (Ш. 'АХАЛ ti dftAo

ё%ец сшрЦ £v6el4ao9ai бяош xotirov

tftv

So^aojxutcuv &Хфг\; McDowell 1987,

26; ср. к истолкованию текста: Cornford 1935, р. 53; Apelt

1920/1944, S.56; Peipers 1874/1979, S. 396; Martens 1981, S. 57). Эта

часть диалога посвящена учению Протагора (Peipers 1874/1979,

S. 396; Heitsch 1988, S. 26. В переводе следующих частей диалога др.-

греч. (пщегоу переводится посредством русск. знак и образ (последний

термин используется в этом значении уже в древнерусском переводе

византийского риторического трактата).

Архаические значения, связанные с древнегреческой основой ацх-

были отражены в производном глаголе

cnpaivo)

«указывать». Формулу

оракула, которую сообщает Гераклит (22В 93 DK), можно понять как

относящуюся к Дельфийскому божеству, который «neither legei 'speaks'

nor kruptei 'conceals': rather he semainei 'indicates'* «не говорит... и не ...

скрывает..., а скорее "указывает"» (Nagy 1990а, р. 164: «the God Apollo

of the Oracle at Delphi» — бог Аполлон Дельфийского оракула, когда он

«указывает» —отщоЛт, «передает свое внутреннее видение theoros'y —

тому, кто с ним советуется» — «is conferring an inner vision upon the

theoros, the one who consults him»): 6

dvo£,

ofi тб navret6v ixm тб iv Де>хроц,

otite A£yei o\te крйкта.

OXK6L

mjnaivei «Бог, чей оракул в Дельфах, не го-

ворит (т. е. не открывает посредством речи) и не скрывает; он указы-

вает» (см. о переводе и понимании: Nagy 1990а, р. 234; Hanke 1986, р. 7).

Употребление глагола слщссшо в значении, напоминающем риту-

альное, найдено у Геродота и в поэзии Гесиода (Nagy 1990а, pp. 13,

164-165,

169, 216, 229, 231-236, 240, 247, 259, 61-263, .270, 273,

279,

322, 326, 330; Hartog 1980, pp. 368-369). «In Greek usage someone

semainei 'indicates', that is, 'makes a sign [sema], when speaking from a superior

vantage point, as when an authoritative person makes a pronouncement that arbitrates

between contending points of view (Herodotus

1.5.3).

But the ultimate voice of

authority belongs to God of the Oracle at Delphi, whose supreme vantage point confers

upon him the knowledge of all things, even the precise number of all grains of sand in

the universe... It seems particularly important that, according to Herodotus, Homer

and Hesiod «are poets who indicated the visible forms ... of the gods* (Nagy 1990a,

pp.

261-262). Открытая Надем связь между выражениями, употреб-

ленными Геродотом, и традиционными ритуальными формами речи

представляет интерес с точки зрения выявления мифопоэтических

истоков исторического повествования (ср. об этом как о семиотиче-

ской проблеме: Топоров 1997). В тексте Геродота и у тех поэтов, ко-

торых оказалось возможным с ним сравнить, связь существительного

ацха и глагола ormocivco очевидна. Можно думать, что этой основой в

мифопоэтических и ритуальных текстах обозначалось внутреннее

зрение. На основании этого архаического словоупотребления, обна-

руженного в древнегреческом, можно восстановить сходные семанти-

ческие функции и для исходной основы в индоевропейском мифопо-

этическом языке.

Для выявления ранних индоевропейских корней современной се-

миотической терминологии может представить интерес также то, что

нем. Zeichen «знак» (родственно англ. token: используется как семио-

тический термин такими логиками, как Карнап) восходит к той же

основе, что и вторая часть лат. in-dex (напомню, что слово обозначает

«указатель» — один из главных подвидов знаков по классификации

Пирса), греч. бис- (основа, от которой образован архаический термин

греческого предправа, возводимый к индоевропейскому, Pokorny 1959,

S. 188; Watkins 1985, p. 10); основы *dei-g-/*dei-k- чередуются либо фо-

нетически, либо морфологически. Корень в древнегреческом (как и в

латыни и возможно в германском и хеттском) принадлежит к той же

сфере речи, что и отщтусо; греч. атсб-бег^ц относится к общественному

выявлению и к процессу судебного выбора (Nagy 1990а, р. 320).

Первоначальная связь с мифопоэтической традицией очевидна не

только в случае глагола onjxaivto и существительного апца. Об этом же

говорят и самые ранние случаи употребления производного orijiaiov

«знак» в текстах досократиков (Напке 1986, S. 10): «знаки или образы

звезд» у Гераклита (DK В126а); у него же встречается выражение

отцд^их qxovffc

avepciMuvr^

«знак человеческого голоса», которое как будто

уже достаточно близко приближается к современным способам описа-

ния речи.

Для дальнейшей семантической истории слова OTJJJLEIOV «знак»

представляет интерес то, что оно в смысле символа, подлежащего ис-

толкованию, используется в жизнеописании Эзопа (Nagy 1990а, р. 324).

После Парменида в 600-300 гг. до н. э. термин начинает употреб-

ляться как специальный логический: он означает посылки и подкре-

пляющие их данные при неполном выводе (Detel 1982). В философ-

ской традиции обычно предполагалось логическое значение, хотя бы-

ло возможно и риторическое употребление (Weltring 1910; Hanke 1986).

Как показано в новейших исследованиях, у Аристотеля отщеюоц мо-

жет означать не только «знак», но и «симптом» (Eco, Lambertini,

Marmo, Tabarroni 1989. pp. 6-7, 26; ср. о термине у Аристотеля и стои-

ков:

Dubarle 1980). Различные (логическое и предсемиотическое, ри-

торическое и медицинское) значения были связаны друг с другом и

иногда напоминали современное употребление. Но не было осознания

этого единства и не было образованного от названия «знака» имени

области знания или науки.

Рождение науки и ее границы: философская семиотика и логика

Начиная с Аристотеля и стоиков изучение знаков (в особенности

естественного языка) начинает постепенно обособляться в особую

ветвь знания. Но только продолжение этой традиции у Бл. Августина

приводит к окончательному ее выделению (Coseriu 1975; Malmberg

1977,

pp. 36-37; Clarke 1987, pp. 19-20; Baratin 1981; Eco, Lambertini,

Marmo, Tabarroni 1989, pp. 4, 16-170). Для Бл. Августина языковые

знаки не менее важны, чем свидетельские. Он вводит различие знака

и вещи как классификационный принцип, на что специально обра-

щает внимание Г. Г. Шпет (см. ниже). По сути тем самым он уже

предвосхитил главную мысль Локка о делении наук на те, которые

изучают знаки, и прочие науки. По словам Косериу, Августин был

величайшим семиотиком древности и создателем этой области знания

(Coseriu 1975, р. 122, ср. также на с. 129 о формулировке относитель-

но значения: scientiae, quae per signum evenit). "~"

Греч. oTineiov он, как и его непосредственные предшественники,

передавал посредством лат. signum, ср. о вероятной этимологии слова

из *sek

- «следовать»: Benveniste 1969, pp. 255-263, ср. этимологиче-

скую фигуру signa sequi «следовать знакам», Nagy 1990, р. 207 (о дру-

гом возможном объяснении из *sek- см. Топоров 1991, с 15). У

Бл.

Августина была уже идея о том, что знак может «обозначить что-

либо иное» (см. подборку характерных его высказываний о знаке:

Clarke 1990, р. 24, 2.3.1). В этом отношении Августин близко подхо-

дит к главной мысли семиотики Пирса. У Августина можно найти

едва ли не все важнейшие идеи современной логической семиотики и

семантики, включая (разумеется, иначе сформулированную ) мысль о

метаязыке. Молодой Джойс (как он пишет об этом в своем автобио-

графическом «Портрете художника в молодости») основывал на иде-

ях Августина, Фомы Аквинского и Аристотеля свою эстетическую

теорию, в «Улиссе» сформулированную героем-поэтом Стивеном Де-

далусом: «Так что жест, не музыка, не запахи, будет всеобщим язы-

ком, когда дар речи сделает зримым не обыденный смысл, а первую

энтелехию, структурный ритм» («so that gesture, not music, not odours, would

be a universal language, the gift of tongues rendering visible not the lay sense, but the

first entelechy, the structural rhythm»).

Несмотря на очень широкий спектр семиотических достижений и

прозрений Бл. Августина, у него еще не было разработанной терми-

нологии для теории знаков и отсутствовало общее для нее название.

Августин предопределил пути семиотических исследований в сред-

ние века вплоть до Бекона, частично вернувшегося к Аристотелю и

потому в замечаниях о знаках отличавшегося от Августина (Ebbesen

1983,

pp. 75-76; Eco, Lambertini, Marmo, Tabbaroni 1989, pp.

17-23;

Tab-

baroni 1989, p. 206).

Средневековая логическая и предсемиотическая традиция вырабо-

тала набор понятий, который оставался неизменным вплоть до его

возрождения в новое время: унаследованные от античности термины

для означающего

(signans) и означаемого (signatum, signata). позднее ис-

пользованные Соссюром, были осмыслены по-новому. Такие авторы,

как предшественник Лейбница Раймонд Луллий, изученный заново

Умберто Эк о, во многом оказываются созвучными современному се-

миотическому эксперименту. Случай Луллия весьма интересен для

предыстории семиотики в России, потому что сокращенный текст пе-

ревода его логического трактата ходил в списках в начале XVIII в. и

стал популярен среди представителей разных сословий русского об-

щества — особенно на русском Севере: Горфункель 1962; Gorfunkel

1995.

То, что средневековый логический (хотя по духу предвещаю-

щий семиотику Лейбница) текст в России приобретает значимость че-

рез столько веков после его написания, является лишним свидетель-

ством необычности путей, которыми русская мысль шла к постиже-

нию знаков.

Средневековые логические теории знака вновь привлекли к себе

внимание благодаря таким авторам, как Умберто Эко. Последний не

только исследовал эту традицию со своими помощниками (Есо 1984;

Eco,

Marmo 1989), но и частично использовал ее при построении своего

первого знаменитого романа (ср. об этом: Coletti 1988).

Любопытно было бы сравнить использование детективного романа

как схемы и модели в сочинениях Эко и в исследованиях финского

логика Хинтикки и историка культуры Карло Гинзбурга (Ginzburg

1989,

pp. 96-125). Историк стремится реконструировать прошлое

(совершить «послесказание» — postdiction в теминах логика Хемпеля).

Для этого он использует те «ключевые» свидетельства, которые и на-

зывались бы «знаками» в архаической терминологии. Герой, играю-

щий роль сыщика в романе Эко, как и сам Эко в своих семиотиче-

ских сочинениях, использует метод абдукции по Пирсу.

Среди гуманитарных наук аналогичным методом широко пользует-

ся сравнительно-историческое языкознание. За ним устоялось обозна-

чение единственно точной гуманитарной дициплины. Это определяет-

ся тем, что высказываемые в этой науке суждения о прошлом подда-

ются фальсификации в смысле Карла Поппера. Например, утвержде-

ние Соссюра о существовании в индоевропейском языке особых фо-

нем, теперь называемых ларингальными, было проверено и подтвер-

ждено, когда через полвека Курилович нашел их следы в хеттском

языке. В отдельных редких случаях аналогичная проверка послеска-

заний становится возможной и в других гуманитарных науках. Так,

предположенная О. М. Фрейденберг (на основании библейских и еван-

гельских контекстов и таких литературных образцов, как «Золотой

осел» Апулея) сексуальная роль символа осла в древневосточных тек-

стах подтвердилась находкой древнехеттской повести о Цальпе, где

осел в этой функции засвидетельствован в аналогичном библейскому

контексте (возвращение царевичей в свой родной город).

Если роман (особенно исторический) можноу рассматривать как

устройство для воссоздания прошлого, то в «Имени розы» такая по-

пытка предпринята одновременно по отношению к разным периодам

культурной истории Европы. Например, в диалоге о возможности

смеха в романе использована итальянская фраза «II riso i proprio

deH'uomo» («смеяться свойственно людям»). Очевидно, что она пред-

ставляет собой пересказ строчки Рабле «Le rire est le propre de ГЬотте»,

написанной после того времени, когда, по Эко, должно происходить

действие его романа. В своем эссе о романе Эко сам привел несколько

других примеров той же вневременной тенденции, соединяющей раз-

ные хронологические пласты. Отдельные места романа относятся не

столько к средневековым теориям знака, сколько к идеям (лишь от-

части им созвучным) у таких современных мыслителей, как Витген-

штейн. Но некоторые средневековые мыслители были так ему близки

в своей приверженности размышлениям о логической природе языко-

вого знака, что Эко едва ли здесь грешил против истины. Чем более

мы проникаем в средние века, тем яснее становится их близость фи-

лософским стремлениям современного человека.

Не так давно было обнаружено, что такие послесредневековые ав-

торы, как Пойнсо (John Poinsot = John St. Thomas, 1589-1644), подыто-

живший результаты занятий знаками в схоластической средневеко-

вой науке, во многих отношениях уже напоминают современных се-

миотиков. Пойнсо классифицировал знаки способом, который напо-

минает о Пирсе. Особенно интересны его замечания о представлении

(Deeley 1985; Clarke 1990, pp. 31-39; Herculano de Carwalho 1961; Coseriu

1975,

SS. 109, 160). Тем не менее традиция потом кажется на корот-

кое время прерванной, пока ее вновь не возобновляют Лейбниц, во

многих отношениях непосредственно предвосхищающий создателя

современной логической семиотики — Пирса, и исходивший из чисто

философских соображений в своих рассуждениях о знаке Локк

(1632-1704).

В рукописях Лейбница, которые были полностью опубликованы

только в нашем веке, содержится наиболее глубокое изложение

принципов общей семиотики — «всеобщей (или комбинаторной) ха-

рактеристики» как науки о знаках, представляющей одновременно

область дискретной математики. Еще в 1678 г. в письме к Чирнгаузу

Лейбниц писал, что «знаки» (или, как он иногда говорил в соответст-

вии с терминологией своего века, «характеры», ср. Юшкевич 1970,

с. 41, 252) «коротко выражают и как бы отображают глубочайшую

природу вещи и при этом удивительным образом сокращается работа

мышления» (Leibniz 1849-1863, IV). В своей собственной системе он

«намеревался свести понятия к символам, символы к числам, и, на-