Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

конец, посредством цифр и символов подвергнуть понятия символи-

ческому вычислению. Этот проект казался абсурдным и фантастиче-

ским многим, обычно здраво рассуждающим людям, но сегодня вы-

числительные машины реализуют часть этого фантастического пла-

на» (Пойа 1968, с. 8; относительно логической литературы о Лейбни-

це ср. Dutz 1986а, SS. 128-130). Хотя у него можно найти идеи искус-

ственного языка и связанные с ним другие проекты семиотических

исследований, перевод этих мыслей в ранг основных идей века стал

реальностью лишь в наше время. Тогда же он был по достоинству

оценен и как предшественник того направления лингвистической се-

мантики, которое исходит из минимального числа первичных еди-

ниц, через которые описываются значения остальных слов (Wierzbicka

1975;

1980 и др.).

В терминологии, употреблявшейся Лейбницем, когда он говорил о

дискретных единицах, на которых основывалось его описание мира и

языка, можно было бы заподозрить связь с гностическими оккульт-

ными сочинениями авторов его века и предшествующего, часто рас-

суждавших о «монаде» (термин, которым Лейбниц называл дискрет-

ные исходные единицы описания). Но, погрузившись было в изучение

этих гностических сочинений, собранных в Библиотеке Герметиче-

ской философии в Амстердаме, в надежде найти в них непосредствен-

ных его предшественников, я от этой идеи был вынужден отказаться.

У Лейбница термин «монада» приобретает четко определенный смысл

в отличие от его предполагаемых предшественников, у которых «мо-

нада» вбирает в себя целый спектр значений. Кроме того, часть тех

именно авторов, у которых я находил возможное терминологическое

сходство с Лейбницем (как, например, английского придворного вра-

ча Роберта Фладда), Лейбниц подвергал нападкам или осмеянию.

Более существенные результаты может дать сопоставление семио-

тических и лингвистических исследований Лейбница с отчасти сход-

ными опытами Ньютона. В «Нечете и чете» я упоминаю о юношеской

работе Ньютона, посвященной семантике. Ньютона занимала непре-

рывность перехода значений внутри ряда почти синонимических вы-

ражений. Между любыми двумя выражениями, близкими друг к дру-

гу по смыслу, можно вставить еще одно, которое выражает идею,

промежуточную между их значениями (например, между необычайно

тяжелый и тяжелый можно вставить очень тяжелый). Этот процесс

можно продолжать сколь угодно долго. Значения слов меняются мо-

нотонно, как переменные в его математической теории. В противопо-

ложность Ньютону Лейбница в семантике языка, как и в математи-

ческом анализе, занимала возможность выделения «зернообразных»

элементов (Лузин 1943, с. 70). В подходе обоих ученых к семантике

языка и к бесконечно малым есть много общего. Наталкивала ли са-

ма структура языка их на такие различные выводы или же причина

различий коренилась в несходстве их взгляда на вещи? О последней

возможности думал мой покойный друг И. М. Яг лом, находивший в

Ньютоне и Лейбнице два полярных психофизиологических типа.

Лейбниц достаточно серьезно занимался и языкознанием в собст-

венном смысле слова, в особенности сравнительным. Ему принадле-

жит ряд наблюдений в этой области, не утративших свое значение

(как мысль о связи названий лошади в разных языках Евразии). Для

истории описания языков Российской империи огромное значение

имел его совет Петру Первому начать полный их перечень с подроб-

ными сведениями о каждом из них. Петр и в этом случае, как и по

поводу проекта создания Академии наук, послушался совета своего

гениального корреспондента. О многих языках и формах, позднее ис-

чезнувших, мы кое-что знаем только из-за этой счастливой мысли

Лейбница.

После Лейбница и Локка семиотика в XVIII веке становится при-

знанной дисциплиной, причем роль второго из них современникам

была понятней. Правда, не все ученые следовали его терминологии (от

его названия отступает Хоффбауэр в «Tentamina Semiologica», Hoffbauer

1991),

но обособление всей области знания было достигнуто.

Локк был первым, кто ввел ученое греческое слово отщеюписг) в со-

временном смысле (Mazzotta 1981; Лотман взял именно эту форму для

названия тартуского периодического издания и в письме ко мне сето-

вал, когда его же Кристева употребила в заглавии своей книги: для

него оно было слишком связанным именно с Тарту). Можно предпо-

ложить, что Локк заимствовал эту форму в значении «относящийся к

знаку» из греческих (а возможно и латинских) медицинских сочине-

ний (подробное обследование источников Локка произвел Romeo

1977).

Но он придал термину значительно более широкое значение,

предложив тройственное разделение наук на физические, практиче-

ские и семиотические (ср. Schulisch 1984, S. 47). Текст Локка можно

толковать двумя (по крайней мере) способами, что и делалось не раз.

Во-первых, можно предположить (как и по поводу сходного мнения

Бл.

Августина в его интерпретации Шпетом), что «семиотический»

разряд наук, занятый самыми разными видами знаков, в этом смысле

является всеохватывающим. Тогда семиотику следует понимать как

целую группу наук, предметом которых служат знаки, или же как

общую методологию этих наук (Walther 1991). Взгляд на семиотику

как на метод, а не как на особую отдельную науку, в недавнее время

предлагали участники Семиотического семинара в Перпиньяне.

Во-вторых, можно согласиться с высказанным Локком мнением о

семиотике как логической дисциплине; этот взгляд позднее повторял

Пирс. Все ученые, испытавшие влияние Локка (ср. Jakobson 1975;

Schmitter 1983) от Ламбера до Гуссерля (в том числе и Пирс) рассмат-

ривали семиотику как философское

изучение

знаков, близкое к логи-

ке.

Особую весомость эта точка зрения приобрела благодаря работам

таких бывших участников Венского Кружка времени до аншлюса,

как Карнап.

Согласно Карнапу, задачей философии является семиотический

анализ, включая исследование структуры абстрактной части повсе-

дневного языка и языка науки (Сагпар 1942). Суть подобного подхода

к теоретической или логической семиотике можно видеть в идеях

польской школы (Ajdukiewicz 1974; Pelc 1987; 1979). До сих пор эта

сфера занятий остается лучше всего разработанной подобластью се-

миотики. Возможно, что только по отношению к ней можно говорить

о науке, завоевавшей уже право называться отдельной областью зна-

ния, а не просто направлением, которое включает разные подходы и

сферы исследований. Но и в этом случае границы семиотики остают-

ся неясными, поскольку она пересекается с математической логикой

и теми областями знания, которые примыкают к ней. Например, к

семиотике можно было бы отнести менее формальные по способу из-

ложения сочинения Геделя, хотя сам он скорее всего считал их фило-

софскими.

Эти растущие трудности в определении границ семиотики легче

всего проиллюстрировать на примере Витгенштейна. На протяжении

всей своей жизни он размышлял о знаках (естественного языка, ма-

тематики, логики, письменности). Сомневаться в том, что сферу его

раздумий следует определить как семиотику, не приходится. Тем не

менее для каждого нового тома его посмертных заметок придумыва-

лось новое название самой области его размышлений (например, «фи-

лософия психологии»). При огромной популярности Витгенштейна

как мыслителя его вклад в семиотику в специальных трудах по этой

дисциплине мало освещается. Одна из причин этого — парадоксаль-

ный характер изложения, если какую традицию и продолжающий, то

скорее всего сократического диалога. Самим стилем он помещает себя

вне академических границ, которыми всегда пренебрегал.

Отчасти сходные замечания относятся и к некоторым сочинениям

бесспорного создателя современной логически ориентированной се-

миотики — Пирса. Один из видных представителей логической се-

миотики утверждает, что теория знаков Пирса трудна для понимания

из-за метафорического характера его языка (Pelc 1990). Конечно, хотя

среди нескольких научных специальностей Пирса была логика (где

ему принадлежат существенные достижения), его семиотические тру-

ды (и прежде всего его изощренная классификация знаков, остаю-

щаяся самой полной и подробно разработанной их частью) выходят за

строго очерченные рамки современной науки с этим названием. Не-

которые из самых заманчивых его идей, выраженных на языке мета-

фор,

например, мысль о человеке как знаке (ср. Ramos 1987; Ponzio

1990),

попросту не мог быть переведены на формализованный язык

логической структуры.

В то же время именно среди метафорических замечаний Пирса

можно найти соображения, открывающие горизонт для современных

исследователей. Например, его мысль о диалоге двух quasi-умов (вну-

три одного человека) может быть смело сопоставлена с представле-

ниями нейропсихологии: этому образу может быть придан и вполне

конкретный характер. При этом Пирс оказывается гораздо богаче в

своих метафорах, чем некоторые из его последователей, которые, как

Скиннер и Моррис, на основе психологического использования не-

скольких его понятий хотели построить «п<*веденческую семиотику»

(Clarke 1990). Именно поэтическая сторона подхода Пирса к знакам

привлекала Якобсона (Jakobson 1975).

При всей оригинальности большинства своих построений Пирс

старался следовать античной и средневековой традиции, в особенно-

сти в том, что касалось терминологии, к которой он относился с вни-

манием. Его написание основного слова, которому посвящена эта гла-

ва, соответствует первоначальной греческой форме. Его рассуждение

о слове символ заслуживает того, чтобы его процитировать: оно пока-

зывает внимание Пирса к терминологии и нежелание резко ее изме-

нять при всем богатстве использованных им терминов: его новшества

касались значений, а не обозначений. О «символе», под которым он

понимает условный знак (в отличие от знаков-указателей, indexes,

указывающих на предмет, и иконических или изобразительных зна-

ков,

icons), он говорит: «the word symbol has so many meanings that it would

be an injury to the language to add a new one. I do not think that the signification

[ attach to it, that of a conventional sign, or one depending upon habit (acquired or

inborn), is so much a fiew meaning as a return to the original meaning. Etymologi-

cally, it would mean a thing thrown together, just as embolwn is a thing thrown

into something, a bolt, and a parabolum is a thing thrown besides, collateral secu-

rity, an a hypobolum is a thing thrown underneath, an antenuptial gift. It is usually

said that in the word symbol the throwing together is to be understood in the sense

of *to conjecture'; but were that the case, we ought to find that sometimes at least

it meant a conjecture, a meaning for which literature may be searched in vain. But

the greeks used 'throw together* symballein very frequently to signify the the mak-

ing of a contract or convention. Now, we do find symbol symbolum early and often

used to mean a convention or contract. Aristotle calls a noun a "symbol", that is a

conventional sign. In Greek, watch-fire is a symbol; a church creed is called a

"symbol" because it serves as a badge or shibboleth; a theater ticket is called a

'symbol'; this ticket or check entitling one to receive anything is a "symbol".

Moreover, any expression of sentiment was called a "symbol". Such were the prin-

cipal meanings of the word in the original language. The reader will judge whether

they suffice to establish my claim that I am not seriously wrenching the word in

employing it as I propose do» (Peirce 1931-1935, 2, p. 302). В этом рассуж-

дении Пирс заинтересован в том, чтобы объяснить особенности смыс-

ла слов читателю, который (возможно, как и он сам), лучше знает

латынь, чем греческий; для этого он пользуется в качестве своего ро-

да метаязыка латинизированными формами греческих существитель-

ных с условными латинскими окончаниями: symbolum вместо др.-греч.

atyiPotov. Судя по хеттск. gulS- «поставить знак, отметить» индоевроп.

el-

(с возможным вариантом *k

el-, ср. о лувийском Starke 1990,

SS.

316, 462-464) могло приобрести значение «письменный знак,

символ». Опыт определения значения слова символ, основанного, как

и у Пирса, на его этимологии, предпринимал также и Андрей Белый.

Он писал, что этот термин, ключевой для его концепции, обозначает

«соединение чего-либо с чем-либо, то есть соединение целей познания

с чем-то находящимся за пределом познания; мы называем это соеди-

нение символом, а не синтезом, и вот почему: существительное слово

"символ" происходит от глагола "отцРоААд>" (вместе бросаю, соеди-

няю);

символ есть результат соединения» (Белый 1994, с. 36).

Употребление слова «символ» Пирсом в качестве термина, обозна-

чающего особый вид знаков, вызывает неудобную омонимию, потому

что в нескольких европейских традициях, как в немецкой, француз-

ской, русской соответствующие слова часто употреблялись в общем

значении «знак». Имея в виду французскую традицию, Мальмберг

предложил различать семиотику, изучающую неязыковые знаки, в

отличие от науки о символах языка (Malmberg 1977). Та специфиче-

ская немецкая традиция использования слова Symbol по отношению к

любым знакам, которая видна, например, в замечательных коротких

семиотических заметках Гете, в первой половине XX века была про-

должена в трехтомном труде Кассирера, который относил к «симво-

лическим формам» язык, миф и искусство и считал «символический»

синонимом «семиотического» (Cassirer 1923; Есо 1984, р. 208). Так же

можно рассматривать и употребление термина «символический» по

отношению к перспективе у Панофского (Gerlach 1928). Употребление

сходных русских терминов первоначально было связано с влиянием

западных языков, но позднее термины обросли особыми значениями,

связанными с историей и преобразованием понятий русского симво-

лизма.

Часть этих различий не была только терминологической. Хотя

Кассирер уезжал из Швеции в Нью-Йорк во время второй мировой

войны на том же корабле, что Якобсон, последующее взаимодействие

не дало таких плодотворных результатов, как общение в том же про-

странстве-времени с Леви-Строссом. По-видимому, традиция фило-

софского обсуждения символов и принципы их научного описания к

тому времени уже основательно разошлись.

Семиотика или сигнифика и семиология:

возможна ли единая теория знаков?

Пирс встал перед вопросом о том, сколько может быть общих наук

о знаке, когда теория, лишь отчасти пересекающаяся с его собствен-

ной, стала разрабатываться леди Уэлби в первом десятилетии нашего

века — значительно позже времени, когда он создал и изложил в це-

лой серии работ свой вариант логической семиотики. В черновом на-

броске письма к ней в конце декабря 1908 г. Пирс писал по этому

поводу: «Но я доволен тем, что при теперешнем состоянии предмета

существует лишь одна общая наука, занимающаяся природой знаков»

(Peirce 1966,

(

р. 378). Когда в последнее время вновь повторяются

предложения отделить структуральную семиологию (в той форме, как

она разрабатывалась еще Соссюром, не подозревавшим о работах сво-

его современника Пирса) от собственно семиотики (Men-ell 1992),

стоило бы вспомнить доводы, которые Пирс приводил, возражая про-

тив разделения этих наук. Разумеется, то обстоятельство, что евро-

пейская структурная традиция лингвистического изучения знаков ес-

тественного языка как части общей семиотики возникла в трудах

Соссюра (и потом развивалась несколькими течениями структурализ-

ма) безотносительно к логической семиотике Пирса, не может быть

аргументом в пользу дальнейшего раздельного существования этих

наук. Проблема заключается не в том, сколько ученых примерно в

одно время пришли к мысли о создании некоторой научной дисцип-

лины, а в том, сколько есть предметов для исследования и методов, с

помощью которых их проводить. Этот вопрос и обсуждал Пирс. После

издания его переписки с леди Уэлби стало ясно, что задуманную ею

сигнифику (signifies) он рассматривал как часть семиотики (semeiotic) в

своем понимании. Эта часть «изучает знаки в их отношении к тем

объектам, которые позволяют их интерпретировать» (Schmitz 1985,

CLI). Леди Уэлби допускала объединение этих областей, но склонна

была относить его или даже хотя бы установление более тесных свя-

зей между ними к будущему: она писала о Пирре, что «его семиотика

и моя сигнифика в конце концов будут связаны друг с другом в

большой степени именно так, как, по его мнению, это должно быть»

(письмо леди Уэлби П. Карусу, 17 марта 1909 г.; Schmitz 1985,

CXLVIII; Ponzio 1990, р. 95; Petrilli 1990, р. 336). Одновременно она

писала Пирсу, в дипломатической форме пробуя утешить его относи-

тельно будущего предложенной им науки, с которой она не хотела бы

вступать соперничество: «конечно, я отдаю себе отчет в том, что се-

миотика может рассматриваться как научная и философская форма

занятий, которые, как я надеюсь, вообще говори получат известность

под именем сигнифики. Хотя я не думаю, что вам нужно отчаиваться

в том, что касается ^признания вашей более абстрактной, логически

усовершенствованной и философски глубокой концепции семиотики»

(Peirce and Welby 1977, p. 91; Deiedalle 1990, p. 133).

Мы встречаемся здесь с еще одним немаловажным критерием, и

сегодня отличающим логическую семиотику, построенную Пирсом, от

более популярных и рассчитанных на значительно более широкую

публику доходчивых изложений, сделанных известными литератора-

ми (например, Бартом или Эко) или авторами общих семиотических

обзоров, в последнее время появляющихся во все большем количестве.

Исследуя терминологию сочинений леди Уэлби, не удается устано-

вить реальной связи ее словоупотребления с тем, как определяет зна-

чение используемых им терминов Пирс В частности, термин «сим-

вол» у нее просто синоним «знака» (Welby 1913, р. 43 и др.), а не вид

знаков, отличающихся от других своим условным и переданным по

традиции характером. Хотя и встречается оговорка, напоминающая о

различии символов и иконических (изобразительных) знаков у Пир-

са, соответствующую терминологию леди Уэлби, вообще не разделяв-

шая тяги Пирса к строгости словоупотребления, не использует. В со-

чинении о метафоре и значении леди Уэлби настаивает на различии

созданной ей сигнифики и логики. В этом особенно отчетливо сказы-

вается различие ее работ и теории Пирса.

Главное отличие состоит в ориентации на естественный язык у

Уэлби (теория которой в этом смысле ближе к европейским теориям

знака начиная с Соссюра) при большей роли логических средств вы-

ражения у Пирса. Последний, однако, был шире в своем подходе к

семиотике. У него можно найти ссылку на структуру слов америнд-

ских языков и терминов языка химии. В цитированном выше набро-

ске письма к леди Уэлби Пирс предлагает, чтобы лингвист принял

участие в работе над общей теорией знаков. Но для Пирса это была

лишь часть реальных задач. В этом отношении, как и во многих дру-

гих, на него ориентировались такие лингвисты, как Якобсон, желав-

шие выйти за рамки естественного языка и заложить основы для

сравнения его с возможно большим числом других знаковых систем.

В отличие от Пирса леди Уэлби считала естественный язык глав-

ным предметом изучения своей сигнифики. Она переписывалась с

Бреалем; есть основания считать ее работы параллельными тому, что

делалось во французской лингвистической семантике ее времени

(Auroux, Delesalle 1990). Для ученых конца прошлого века семантика,

как и остальные области языкознания, была наукой по преимуществу

исторической. Потребовалась теория языка Соссюра для того, чтобы

обосновать (в частности, благодаря введению ценностной семиотиче-

ской точки зрения) возможность синхронной точки зрения наряду с

диахронической, ставшей уже традиционной.

В этом смысле развитие семиотических идей в Европе можно раз-

делить на время, предшествующее посмертной публикации курса

Соссюра (1916 г.), когда лингвисты в своих занятиях языковыми

знаками главным образом интересовались их историей (в том числе и

исторически понимаемой внутренней формой, см. ниже о Потебне), и

последующее время, ознаменовавшееся возможностями более прямого

контакта лингвистического, логического и семиотического подходов к

естественному языку и его сопоставлению с логическими и другими

искусственными системами знаков. Последние области с конца века

успешно развивались в работах Фреге, Рассела, молодого Гуссерля и

других философов и логиков, изучавших языковые знаки и их значе-

ние методами, сходными с семиотикой Пирса (Jakobson 1975). Однако

попытки установить прямой параллелизм между этими (пред)семио-

тическими философскими и логическими исследованиями значения и

смысла (интенсионала и экстенсионала) и интересами лингвистов,

уже занимавшихся семантикой (Auroux, Delesalle 1990, p. 109), требуют

оговорки в том, что касается семиотической точки зрения. До ее вве-

дения в лингвистику Соссюром философы и лингвисты, интересовав-

шиеся, как леди Уэлби и Бреаль, значениями слов естественного

языка, были ограничены рамками исторической семантики.

Однако, если иметь в виду реальное историческое развитие евро-

пейского знания, по своим истокам логически ориентированная се-

миотика Пирса и созданная преимущественно на основе лингвистиче-

ской традиции семиология Соссюра различаются вовсе не так реши-

тельно, как об этом можно было бы думать на основании многих не-

давних публикаций, безосновательно стремящихся подчеркнуть исто-

рическую пропасть между этими течениями. Пирс продолжал ту ли-

нию логических размышлений о знаках, которая от средневековой

схоластики шла к Лейбницу и развивалась в тех логических и мате-

матических работах, где Пирс воспринял ее как профессионал-логик.

Соссюр в своем курсе опирался на наследие рациональной синхрон-

ной грамматики послевозрожденческого времени (Andersen 1983; Коег-

пег 1983; Burcio 1984).

На наличие параллелизма курса и всей концепции Соссюра и ос-

нованного на ней структурного языковедения, с одной стороны, и ло-

гической теории языка, с другой, обращает внимание один из круп-

нейших представителей первого Луи Ельмслев. Он пишет в своей

программной статье 19Б1 г.: «Структурный метод в языковедении

имеет тесную связь с определенным научным направлением, офор-

мившимся совершенно независимо от языковедения и до сих пор не

особенно замеченным языковедами, а именно с логической теорией

языка, вышедшей из математических рассуждений и особенно разра-

ботанной Уайтхэдом и Бертраном Расселом, а также венской логи-

стической школой, специально Кариалом, в настоящее время профес-

сором Чикагского университета, последние работы которого по син-

таксису и семантике имеют неоспоримое значение для лингвистиче-

ского изучения языка» (Ельмслев 1950-1951; оригинал на русском

языке). В другой своей работе Ельмслев замечает, что логический

анализ обнаружил принадлежность языков науки, в частности мате-

матики, к такому же классу языков, что и естественные языки, от

которых они не отличаются принципиально по своей структуре

(Hjelmslev 1973, р. 121; 1973, р. 32-34).

Роль Ельмслева в объединении этих подходов к системам знаков с

тем, что в развитие Соссюра уже было сделано в Пражском Кружке,

в частности, Якобсоном и Богатыревым, очень значительна. Свои до

сих пор недооцененные «Пролегомены к теории языка» (Hjelmslev

1943;

1961; русский перевод Ю. К. Лекомцева: Ельмслев 1960) Ельм-

слев начинает с необходимости такого имманентного (внутреннего ло-

гического) рассмотрения знаковой системы, который бы сделал воз-

можным изучение с единой общей точки зрения наряду с естествен-

ным языком таких разных областей, как литература, изобразитель-

ное искусство, музыка, логика и математика. Ельмслев не ограничи-

вается утверждением (которое бы повторяло направление аналогич-

ных мыслей у Бл. Августина и Локка) о том, что все эти области от-

носятся к знаковым явлениям (в отличие от природных, изучаемых

естественными науками). Он предлагает оценить общность методов,

которые могут быть применены к каждой из этих областей. Он исхо-

дит из методологических принципов логического описания, изложен-

ных такими логиками, как Карнап. В каждой системе должен быть

выявлен свойственный ей набор некоторых абстрактных отношений,

таких, как коммутация, с помощью которой изучается в языке соот-

ношение между разными его сторонами — планом выражения и пла-

ном содержания (при коммутации проверяется, приводит ли измене-

ние на одном уровне или в одном плане к сопровождающему его из-

менению другого плана). Разные системы сходны на самом абстракт-

ном уровне и различаются теми субстанциональными элементами, ко-

торые заЦолняют отвлеченную форму. Абстрактное логико-математи-

ческое описание каждой системы сделает возможным их сопоставле-

ние.

Понимая исключительную сложность поставленной задачи, Бльм-

слев для начала выбрал сравнительно простые семиотические модели

(уличной сигнализации, телефонов-автоматов, боя башенных часов и

стенных часов, азбуки Морзе, системы перестукивания у заключен-

ных в тюрьмах). Сравнение принципов их организации с устройством

естественного языка позволило ему сформулировать некоторые совсем

простые принципы, общие для всех подобных систем знаков.

Одним из существенных дополнений, предложенных Ельмслевом

по отношению к существовавшим ранее системам описания языка,

явилось его понимание лингвистики и ее частей как метаязыков раз-

ных уровней по отношению к естественному языку. В польской логи-

ческой школе это понятие было введено по отношению к языку-

объекту, для описания которого строится (или используется уже су-

ществующий) метаязык. Ельмслев, развивая идеи Соссюра, предло-

жил отделить исследование фонетической субстанции фонем от фор-

мальных отношений между ними. Для описания фонетической суб-

станции вводится метаязык («метасемиология») второго порядка;

сходным образом посредством особой «метасемиологии» описывается

субстанция содержания слов, т. е. конкретные их значения.

Споря с адекватностью соссюровского сопоставления стоимости

(ценности) в лингвистике и в политэкономии, Ельмслев настаивал на

том, что из предложенных Соссюром аналогий наиболее близкой к

языку является игра. Язык, рассматриваемый вслед за Соссюром как

чистая схема (система отношений), и представляет собой только игру.

Здесь ход мысли Ельмслева приводит к совпадению с Витгенштейн

ним, для которого основным понятием стала языковая игра.

Вместе с тем, предваряя основные положения московско-тартуской

школы (такие участники и создатели которой, как Лекомцев, были

его последователями), Ельмслев отмечал особое привилегированное

положение естественного языка среди других систем знаков. Это оп-

ределяется тем, что все другие семиотические системы могут быть в

него переведены. Это объясняется исключительной свободой образо-

вания новых языковых знаков и их способностью сочетаний в сколь

угодно длинных последовательностях. В отличие от других семиоти-

ческих систем, обслуживающих определенные цели, язык свободен от

определенной задачи.

Хотя неинтерпретируемые (в логико-математическом смысле) зна-

ковые системы (такие, как игры), по Ельмслеву, занимают положе-

ние,

отличное от языка, в них отчетливо проявляется имманентный

характер чистой структуры как таковой.

Ельмслев, как и близкие к его взглядам другие представители ев-

ропейского структурализма, например Курилович, начинал свою ра-

боту над формализацией лингвистического описания в тот период,

когда еще пользовалась популярностью программа аксиоматического

подхода к формализованным системам, с наибольшей последователь-

ностью проведенная по отношению к математике Гильбертом. Надеж-

ды на возможность далеко идущей формализации долго сохранялись

в других областях знания после того, как теорема Геделя поставила

под сомнение всю подобную программу в метаматематике. Известное

преувеличение возможностей такой программы можно ощутить и у

Ельмслева. Но не подлежит сомнению, что после классификации

знаков Пирсом система глоссематики Ельмслева была наиболее серь-

езным шагом по пути к превращению семиотики в серьезную науку

не только со своим ясным предметом, но и с набором ей свойствен-

ных методов. Но, как и Пирс, Ельмслев построил достаточно слож-

ную систему терминов, которая использовалась только его ближай-

шими учениками.

Глоссематика Ельмслева дает доказательство того, что два направ-

ления, созданные соответственно Соссюром и Пирсом, могут и долж-

ны стать единой наукой.

ГЛАВА 5. СЕМИОТИКА В РОССИИ. ОБЩИЙ ОЧЕРК

Семиотика в России имеет свою особую историю. Ее было бы пра-

вильно начать с того общего интереса к символике, которым русская

наука была обязана прежде всего плодотворному воздействию немец-

ких мыслителей. Глубокие идеи Вильгельма фон Гумбольдта, кото-

рые Соссюр положил в основу своей теории, а американская наука

заново открыла всего несколько десятилетий назад, главным образом

благодаря трудам Н. Хомского, в России получили развитие и про-

должение прежде всего в работах замечательного восточнославянско-

го филолога А. А. Потебни (1835-1891).

По рождению и месту жительства и преподавания (в Харькове, где

он создал большую школу, успешно работавшую и после его смерти),

а также и по языку его стихотворных гомеровских переводов, Потеб-

ню следовало бы признать украинцем, но по основному языку других

своих сочинений он принадлежит общерусской или (как Гоголь) сме-

шанной украинско-русской культуре. Не менее сложно определить

точно сферу егоонаучных занятий. Он владел сравнительно-историче-

скими методами языкознания своего времени, в усвоении которых в

годы учения совершенствовался на их родине — в Германии. Их при-

менение видно в его фонетических трудах, часть которых (по акцен-

тологии) издана совсем недавно. Все многочисленные изыскания По-

тебни в других гуманитарных науках (теории литературы, фолькло-