Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

ристике, сравнительной мифологии) основаны на его лингвистиче-

ских занятиях или прямо с ними связаны, как работы по философии

языка. Этим в большой степени определилась и его созвучность рус-

ским ученым XX века, на многих из которых он оказал столь значи-

тельное влияние (как прямой источник их идей или же как отправ-

ной пункт, от которого они отталкивались), что он в большей мере

принадлежит нашему веку, чем предшествующему, когда о нем знали

преимущественно его харьковские ученики (на Западе и теперь его

знают больше по последующей полемике с ним у формалистов). Бла-

годаря значимости лингвистики для мировоззрения Потебни в целом

в его случае рассмотрение (пред)семиотических черт его творчества

неотрывно от обозрения собственно языковедческих его трудов (ср.

Булаховский 1952). Но его фундаментальные исследования по исто-

рической грамматике русского языка (три тома которых под общим

названием «Из записок по русской грамматике» он успел сам подго-

товить: Потебня 1888; 1899, тогда как четвертый, как и многие дру-

гие его филологические сочинения, сохранился лишь в черновиках,

Потебня 1941) выходят далеко за пределы, очерченные в то время в

сравнительно-исторической лингвистике, и содержат зародыши буду-

щего типологического подхода к синтаксису. Этим он оказал влияние

на таких крупных советских лингвистов школы Марра, как С Д. Кац-

нельсон.

В качестве примера, который можно считать уже классическим,

можно сослаться на его анализ явления, сейчас часто называемого

«партитивной аппозицией». Этим термином обозначают широко рас-

пространенную в некоторых древних индоевропейских языках конст-

рукцию, при которой оба дополнения при глаголе, обозначающие це-

лое и его часть (например, животного или человека и часть его тела),

принимают форму одного и того же падежа. Например, русскому обо-

роту «раздавлены ногами слонов» в санскрите может соответствовать

партитивная аппозиция, которую буквально можно было бы перевес-

ти «ногами — слонами». Потебня, постоянно проводивший сравнения

естественного языка с другими системами знаков, сопоставлял нали-

чие подобных конструкций с неразвитостью перспективы в изобрази-

тельном искусстве. Те явления, между которыми в современных язы-

ках и в живописи нового времени устанавливаются иерархические

соотношения, в этих более архаичных традициях еще представляются

на одном уровне. На абсолютной древности партитивной аппозиции

настаивал вслед за Потебней в своих исследованиях по исторической

типологии синтаксиса Кацнельсон (1949, с 119-125 и след.). В самом

деле,

это языковое явление могло бы служить иллюстрацией предпо-

ложенной для первобытного мышления Леви-Брюлем логики парти-

ципадии, при которой часть и целое отождествлялись. Однако мате-

риалы открытых в нашем веке древних письменных индоевропейских

языков заставляют внести уточнения в схему, предложенную в эво-

люционной синтаксической типологии Потебней и Кацнельсоном. Их

гипотезе вероятно противоречит то, что в древнейшем по абсолютной

хронологии индоевропейском языке — клинописном хеттском — эта

конструкция представлена по преимуществу в поздних текстах ново-

хеттского периода (XIV-XIII вв. до н. э.), а в более раннем средне-

хеттском языке (XV в.) найдена всего в одном случае (annaz kartaz «из

чрева матери», буквально «из матери — из чрева», двойной отложи-

тельный падеж) и даже может служить синтаксическим критерием

для отличения древнехеттских текстов XVII-XVI вв. до н. э. от ново-

хеттских. Правда, язык новохеттских текстов — в большой мере ис-

кусственное койне, сконструированное и употреблявшееся писцами,

которые сами говорили на других языках империи (лувийском, хур-

ритском). Поэтому не исключено, что они могли оживить в своих

текстах более древние синтаксические конструкции, уже выходившие

из употребления. Этот пример иллюстрирует трудности, обнаружи-

ваемые при попытках документальной проверки (фальсификации в

смысле К. Поппера) теоретических постулатов синтаксической типо-

логии, одним из предвестников которой был Потебня.

В русской грамматической науке с именем Потебни связывается

направление, отдающее предпочтение исследованию грамматического

значения в большей мере, чем грамматической формы (Виноградов

1088).

В своем замечательном исследовании функций творительного

падежа в русском языке он приходит к выводу, что «на деле этот па-

деж есть не одна грамматическая категория, а несколько различных,

генетически связанных между собою» (Потебня 1888, с 56). Этой

точке зрения противостояло стремление объединить в одну категорию

целый комплекс разнородных значений, одинаково повторяющихся в

каждой форме (Пешковский 1938, с. 56; Виноградов 1947, с. 169-

173).

Последняя тенденция Выразилась, с одной стороны, в опыте

выявления единого общего значения у каждого падежа, предприня-

тым Якобсоном (Якобсон 1985), с другой стороны, в формальном опи-

сании падежей, принципы которого были сформулированы А. Н. Кол-

могоровым и развиты А. А. Зализняком. Если эта последняя тради-

ция на новом уровне строгой формализации продолжила линию осно-

ванной Фортунатовым Московской Лингвистической школы, то с По-

тебней связывались опыты дробного изучения функций одного паде-

жа (винительного у его ученика Попова, Попов 1881) и других грам-

матических категорий.

Оживленную дискуссию в лингвистической литературе советского

периода (не заглохшую и после его конца — уже в самые последние

годы) вызвала гипотеза Потебни о тенденциях развития славянского

предложения в сторону все большего его оглаголивания. Как полагал

Потебня, «в русском языке, как и в других сродных, по направлению

к нашему времени все больше увеличивается противоположность

имени и глагола» (Потебня 1888, с 534). Как замечает В. В. Виногра-

дов,

споривший с ним, но при этом добросовестно реконструировав-

ший на основе косвенных свидетельств всю систему описания эволю-

ции глагола и таких его категорий, как залог, данную А. А. Потеб-

ней и его талантливым учеником А. В. Поповым: «А. А. Потебня,

опираясь на взгляды В. Гумбольдта и Штейнталя, создал своеобраз-

ную философию глагольности, являющуюся опорой его учения об ис-

торической эволюции основных категорий языка и мышления. Гла-

гол, по Потебне, — это высшая, наиболее конструктивная и прогрес-

сирующая категория языка. С организацией глагола был связан пе-

реход от древнего именного строя предложения к глагольному. В сво-

ей эволюции глагол все более и более развивает энергию отвлеченно-

сти» (Виноградов 1947, с 423, ср. о Потебне и Попове там же,

с. 616-629; Виноградов 1938). Новыми доводами эту гипотезу пробо-

вал поддержать тот же С. Д. Кацнельсон, в решительный спор с ко-

торым вступил все тот же Виноградов, отвергавший всю концепцию

стадиального синтаксиса. Виноградов отказывался и в современном

русском языке признать наличие решительного противопоставления

глагола и имени, на чем вслед за Потебней настаивал Г. О. Винокур

(Винокур 1928; 1939; Виноградов 1946, с. 424, примеч.).

Сама по себе оппозиция глагола имени для типологии языков со-

храняет всю свою значимость. Современная лингвистика выявила

четкое различие языков, где, как в ирокезских (каюга, онондага и

др.),

в недавно изученных языках Амазонии и во многих других аме-

риндских языках, имя встречается главным образом внутри глаголь-

ных (часто инкорпорирующих полисинтетических) комплексов и ста-

тистически именные формы (например, в мифологических текстах)

крайне редки, если вообще возможны, и языков Старого Света, для

которых характерна противоположная тенденция к усилению роли

имени и к отсутствию четких границ между именем и формами (хотя

бы одной из двух главных) глагольных серий. Дифференциация гла-

гола и имени, о которой говорил Потебня, действительно обнаружи-

вается относительно поздно во многих языковых семьях Евразии и

может считаться существенной грамматической предпосылкой ста-

новления египетской, древнемесопотамской и древнезападно-семит-

ской, древнеиндийской и древнегреческой науки. Но при этом для

научной термонологии достаточно рано обнаруживается значимость

имен существительных, сохраняющаяся и в современных бурно раз-

вивающихся областях знания. Искусственные языки типа логических

исчислений, наоборот, выявляют прежде роль предикатов-элементов,

соответствующих в естественным языкам глаголам. Иначе говоря,

вопросы, в духе Гумбольдта сформулированные Потебней, остаются

значимыми, но данные и методы, с помощью которых они решаются

теперь, отличны от тех, что были в его распоряжении.

Это же можно сказать и о философии языка у Потебни. Потебня в

своем раннем сочинении «Мысль и язык» (Потебня 1913) по-своему

претворил идеи Гумбольдта о внутренней форме слова, которые в рус-

ской семиотической мысли XX века нашли продолжение в труде фи-

лософа — последователя феноменологии Гуссерля Г. Г. Шпета (1879-

1938,

расстрелян в разгар сталинского террора). Потебню, как позд-

нее Шпета (Шпет 1927), интересовал не только лингвистический, об-

щефилософский и семиотический аспект теории Гумбольдта, в их

трудах рассмотренной детально и критически: их занимало, как со-

относятся друг с другом слово-знак, его значение и те логические по-

нятия и психологические образы, которые со словом связаны. Изло-

жив гумбольдтовские антиномии, столько потом значившие для Сос-

сюра, и оговорив сложность толкования таких терминов Гумбольдта,

как «дух», Потебня переходит к изложению значимости для языко-

знания достижений психологии нового времени. В этом отношении

Потебню можно считать предшественником и таких семиотически

мысливших психологов нашего века, как Выготский (в своих ранних

работах внимательно разбиравший теорию Потебни и некоторые из

его анализов), и современных логических подходов к знаку. Вместе с

тем (опять же как бы предвосхищая научный путь Выготского), По-

тебня детально разбирает соотношение частей знака в языке и в про-

изведениях искусства. По словам Потебни, «в поэтическом, следова-

тельно, вообще художественном произведении есть те же самые сти-

хии, что и в слове: содержание (или идея), соответствующее чувст-

венному образу или развитому из него понятию; внутренняя форма,

образ, который указывает на это содержание, соответствующий пред-

ставлению (которое тоже имеет значение только как символ, намек

на известную совокупность чувственных восприятий, или на понятие)

и, наконец, внешняя форма, в которой объективируется художествен-

ный образ. Разница между внешнею формою слова (звуком) и поэти-

ческого произведения та, что в последнем, как проявлении более

сложной душевной деятельности, внешняя форма более проникнута

мыслью» (Потебня 1913, с. 151). Свое понимание соотношения внеш-

ней формы (например, звучания слова), внутренней формы (того пер-

воначального значения или чувственного образа, который, по Гум-

больдту и Потебне, лежит в основе значения) и все расширяющегося

актуального значения (содержания слова) Потебня иллюстрирует

сравнением слова с мраморной статуей, передающей содержание или

идею («Правосудие») посредством изображения женщины с мечом и

весами (Потебня 1913, с. 146). В последующей русской традиции две

основные особенности этого понимания знака — слова или символа в

искусстве вызвали оживленное обсуждение и критику. Во-первых,

вызывал сомнение чисто интеллектуальный характер понимания ис-

кусства как особого вида познания. С этой точки зрения Выготский

критикует не только всю потебнианскую теорию, идущую вразрез с

предшествующими эстетическими концепциями, но и ее конкретное

понимание и приложение в замечательных анализах басни, данных

Потебней (в изучении этого жанра бывшего предшественником

Л.

С. Выготского и М. Л. Гаспарова). Сам по себе выбор басни, посло-

вицы и поговорки как объектов для исследования (Потебня 1894) был

большой научной удачей Потебни, потому что на таких минимальных

текстах легче всего проверить новые методы исследования; в этом

плане Потебня оказывается предшественником пареомиологии нового

времени и тех формалистов, которые ее создавали (ср. Поливанов

1918).

Толкование басни как назидания у Потебни вызывало одобре-

ние даже и у тех формалистов-критиков Потебни, как ранний

Шкловский, которому вообще говоря претил его интеллектуализм

(Шкловский 1919). Критика Выготского идет дальше. Он показывает,

что Потебня недооценил собственно художественную сторону басни

(Выготский 1997, с. 105-141). Следует, однако, заметить, что сам

Потебня отчетливо формулировал недостаточность чисто дидактиче-

ского изложения в искусстве.

Во-вторых, с психологической точки зрения вызывает сомнение

тезис Потебни, по которому исходный образ, лежащий в основе внут-

ренней формы, должен быть обязательно основан на конкретном чув-

ственном преставлении. Идея Потебни об искусстве как мышление

образами подверглась критике и в первой своей части (искусство как

особое познание), и во второй (чувственный образ как основа этого

познания). Тем не менее постановка этой проблемы оказалась необхо-

димой для всех последующих теорий искусства, сложившихся в Рос-

сии в полемике с Потебней. В его книге по философии языка мимо-

ходом высказано несколько замечательных мыслей. Задолго до Сос-

сюра он сравнил значение слова с условным значением денег и дру-

гих средств, заменяющих ценные предметы. Говоря о знаковой сути

слова, Потебня касается вопроса о степени его мотивированности (за-

висящей от осознания или забвения внутренней формы), и по этому

поводу замечает: «Если помнится центральный признак образа, вы-

ражаемый словом, то он... имеет значение не сам по себе, а как знак,

символ известного содержания; если вместе с образованием понятия

теряется внутренняя форма, как в большей части наших слов, при-

нимаемых за коренные, то слово становится чистым указанием на

мысль, между его звуком и содержанием не остается для сознания

говорящего ничего среднего. Представлять значит, следовательно,

думать сложными рядами мыслей, не вводя почти ничего из этих ря-

дов в сознание. С этой стороны значение слова для душевной жизни

может быть сравнено с важностью буквенного обозначения числен-

ных величин в математике, или со значением различных средств, за-

меняющих непосредственно ценные предметы (например, денег, век-

селей) для торговли» (Потебня 1913, с. 137). Последнее наблюдение

прямо соответствует соссюровскому пониманию аналогии лингвисти-

ки как семиотической дисциплины, занимающейся ценностью (стои-

мостью) знаков, и политической экономии. Что же касается очень

важной для всего понимания внутренней формы у Потебни проблемы

разной степени ее осознания, то здесь отчетливо обнаруживается диа-

хроническое измерение, существенное для всей его теории. Если со-

относить его работы с тем, что было сделано в этой области в XX ве-

ке,

то ближайшее сопоставление можно провести с такими последова-

телями Соссюра, как Бенвенист. В работе последнего о произвольно-

сти знака исследовался тот же вопрос, который занимал Потебню.

Степень произвольности знака в большой степени зависит от того, в

какой мере его первоначальные связи в системе осознаются говоря-

щими. Здесь полезность соединения синхронной точки зрения с диа~

хронической, характеризовавшая подход Потебни, не вызывает со-

мнений. С психологической точки зрения концепция внутренней

формы слова, изложенная Потебней, заинтересовала Выготского, ко-

торый развил ее в своих исследованиях 1930-х годов. В своей « Исто-

рии высших психических функций» он вводил различие «фенотипи-

ческой» (синхронной) произвольности знака в отличие от генетиче-

ской (диахронической) его обусловленности, повторяя вслед за Потеб-

ней: «история решительно каждого слова показывает, что оно при

возникновении было связано с известным образом. Затем по законам

психического развития от этих слов рождаются другие слова» (Выгот-

ский 1983, с. 172).

С Соссюром обнаруживается и другая интересная аналогия. Уже в

книге «Мысль и язык» намечено, хотя и вскользь, сравнение языка с

шахматами как со способом фиксации мыслей (Потебня 1913, с.131).

Эта аналогия получает развитие в следующих работах Потебни. В

своем разборе басни Потебня замечает: «свойство образа басни, выте-

кающее из ее назначения, это то, что она, чтобы не останавливаться

долго на характеристике лиц, берет такие лица, которые одним своим

названием достаточно определяются для слушателя, служат готовым

понятием... Практическая польза для басни от соблюдения такого

обычая может быть сравнена с тем, что в некоторых играх, например,

в шахматах, каждая фигура имеет определенный ход действий, и это

очень важно, что всякий это знает, потому что в противном случае

приходилось бы каждый раз уславливаться в этом, и до самой игры

дело бы не дошло» (Потебня 1894, с 26-27). Эта шахматная аналогия

была подхвачена Выготским, распространившим ее и на героев шек-

спировской трагедии (Выготский 1997, с 126, 129), и Эйзенштейном

в записи на полях рукописи Выготского (там же, с 382-383). Анало-

гия системы знаков естественного языка с шахматами была высказа-

на Соссюром в «Курсе общей лингвистики», а сходное сравнение по

отношению к формализованному математическому языку предлагал

Гильберт. У Потебни подобные сравнения скорее говорят о силе его

художественной интуиции. Они обычно не выходят за пределы от-

дельных глубоких замечаний. При общей его интеллектуалистиче-

ской тенденции и склонности к символическому алгебраизму строго

научные его рассуждения ограничены кругозором эпохи, тогда как в

сравнениях и сопоставлениях в нем угадывается мыслитель, опере-

дивший свой век. Отчасти в этом сказались характерные черты его

личности, но в этом можно видеть и воздействие повлявшей на него в

молодости немецкой послеромантической философской традиции с

несомненным перевесом образного мышления над строго логическим.

Уже в своей книге «Мысль и язык» Потебня утверждает, что исто-

рия языка имеет целью «показать на деле участие слова в образова-

нии последовательного ряда систем, обнимающих отношения лично-

сти к природе» (Потебня 1913, с 140). В подобных его формулиров-

ках можно видеть целую программу исследований, развитую отчасти

его учениками и последователями (ср. замечательную для своего вре-

мени по богатству материала и широте кругозора книгу: Погодин

1913).

На лингвистической основе Потебня считал нужным строить и

все другие гуманитарные науки. Обоснованию этой мысли, сохра-

няющей все свое значение и для нашего времени, посвящена его лек-

ция о роли языкознания среди других наук (напечатано в: Потебня

1905).

В выявлении фундаментальной роли лингвистики для других

наук о человеке и обществе Потебня перекликается с другими уче-

ными следующих поколений — предвестниками структурной этноло-

гии, как Хокарт (один из тех этнологов, кто, по словам Леви-Стросса,

непосредственно предвосхитил его работы), постоянно подчеркивав-

ший роль лингвистики для этнологии. В России на этом подходе на-

стаивал Шпет, и здесь сопоставимый с Потебней. В своей книге о

внутренней форме слова Шпет утверждал, что философия языка за-

нимает основополагающее место в общей философии культуры, так

как все знаки культуры (в том числе произведения искусства) по сво-

ей внутренней форме представляют аналогию языковым знакам

(Шпет 1927). Дальнейшее развитие этих идей в московско-тартуских

семиотических работах привело к введению понятия «вторичных мо-

делирующих систем»: под ними имелись в виду такие системы, знаки

которых надстроены над языковыми знаками.

Уже в книге «Мысль и язык» Потебня высказывает мнение, по ко-

торому разумное исследование мифологии должно быть основано на

языковедческом подходе. Эта идея развита и в последующей незакон-

ченной работе о мифах (Потебня 1913а).

Сам Потебня начал осуществление программы семиотического пе-

реосмысления фольклористики, поэтики и науки о мифологии, но ус-

пел лишь частично завершить отдельные свои сочинения, касющиеся

проблем символики текстов, написанных на славянских, балтийских

и некоторых других индоевропейских языках (Потебня 1860; 1864;

1865;

1865а; 1873-1887; 1883; 1890). Но его влияние, в особенности в

области поэтики в 10-е и 20-е годы и в фольклористике и сравни-

тельной мифологии в последующий период, было очень значитель-

ным. Для Потебни как в грамматической теории, так и в исследова-

ниях по поэтике, фольклору и мифологии, существенна была ориен-

тация прежде всего на значение знака. Поэтому сильнейшее влияние

Потебни сказалось в (пред)семиотических исследованиях тех ученых

1920-х годов, которые, как О. М. Фрейденберг, сформировались под

воздействием палеонтологической семантики Н. Я. Марра. Достаточ-

но просмотреть детальные примечания Фрейденберг к ее первой кни-

ге (Фрейденберг 1997), чтобы убедиться в том, в какой мере исполь-

зуемый и раскрываемый в ней репертуар фольклорных и мифологи-

ческих символов опирался на тщательно ею изученные работы По-

тебни. Важно при этом то, что она имела в виду не просто соответст-

вующие тексты, но те (иногда достаточно спорные) их толкования,

которые предложил Потебня. Иначе говоря, каталогизированная в ее

книге картина фольклорных и мифологических метафор в большой

мере определялась тем, как они были интерпретированы Потебней.

654 ОЧЕРКИ ПО ПРЕДЫСТОРИИ И ИСТОРИИ СЕМИОТИКИ

Соотношение выводов фольклористических и мифологических ис-

следований Потебни и наиболее оригинальных трудов в этой области,

предпринятых в науке советского периода, можно было бы показать

на примере его трактовки образа Бабы Яги. Последний представляет

собой один из главных символов, изучаемых в работе Проппа о про-

исхождении волшебной сказки, как и в последующих работах мос-

ковского семиотического направления, испытавших влияние этого

труда Проппа.

Придя к выводу о слепоте Бабы Яги в сказке, Пропп замечает, что

это было установлено еще Потебней (Потебня 1865; Пропп 1946,

с 58). Но Пропп не согласен с тем узко славистическим обоснованием

этого открытия, которое Потебня подтверждал этимологическими со-

ображениями (часто и в других случаях они оказываются самой сла-

бой и необязательной частью его построения: ссылка на языкознание

гораздо существеннее в части методологической, или в нашем пони-

мании семиотической, а не в конкретном объяснении происхождения

мифологических названий). Как и по отношению к выводам лингвис-

тической типологии, различие между выводами Потебни и исследова-

телями нашего века состоит главным образом в значительном расши-

рении эмпирического основания работы. Как замечает Пропп, «за-

ключение Потебни неверно уже потому, что слепой она является не

только на русской или славянской почве. Слепота существ, подобных

яге — явление международное, и если уже становится на путь изуче-

ния этимологии имени или слова для обозначающего его явления (что

всегда очень опасно и часто неверно по существу, так как значение

меняется, а слово остается), то нужно было бы заняться сравнитель-

ным изучением обозначения слепоты в разных языках» (подчеркнуто

Проппом; Пропп 1946, с. 59). По этому пути пошли последующие ис-

следования, где, в частности, с этой точки зрения была переинтерпре-

тирована старая (и не всеми теперь признаваемая) этимология древ-

негреческого названия Аида, связывающая его с «невидимостью» (ин-

доевропейское *g-wid-).

Дальнейшие сравнительные изыскания, касающиеся как отдель-

ных традиций (древнегреческой в посмертно изданном исследовании

«Логики мифа» Я. Э. Голосовкера, где подробно изучены мифы о

зрении и невидимости-слепоте), так и сравнительно-мифологические

работы (сопоставление мифов на ту же тему в разных америндских

традициях у Леви-Стросса), подтвердили основной вывод Проппа:

«анализ понятия слепоты мог бы привести к понятию невидимости.

Слеп человек не сам по себе, а по отношению к чему-нибудь. Под

"слепотой" может быть вскрыто понятие некоторой обоюдности неви-

димости. По отношению к яге это могло бы привести к переносу от-

ношения мира живых в мир мертвых: живые не видят мертвых точно

так же, как мертвые не видят живых. Но, можно возразить, тогда и

герой должен был бы представляться слепым. Действительно, так оно

должно было бы быть, и так оно и есть на самом деле. Мы увидим,

что герой, попавший к яге, слепнет» (Пропп 1946, с. 59). Из этих со-

ображеыий объясняется и тот фольклорный или мифологический ар-

хетип, который Гоголь использовал в «Вии».

В тех многочисленных исследованиях ученых московско-тартуско-

го круга, где в качестве материала изучалась преимущественно сла-

вянская и балтийская мифология и соответствующие фольклорные

тексты (Иванов, Топоров 1965; 1974 и др.), воздействие исследований

Потебни было особенно заметно. Это касается и отдельных мифологи-

ческих символов, например мирового дерева в народных песнях раз-

ных славянских народов (Потебня 1860), и таких мифологических

персонажей, как Доля, в изучении которых Потебня (1865а) опередил

почти на столетие Палмера и за последним следовавшего Якобсона.

Проницательность проникновения Потебни в суть древних образов

славянской мифологии (и других родственных ей древнеевропейских,

как балтийская и древнегерманская) позволяет ставить его имя рядом

с такими основателями науки об индоевропейской мифологии и индо-

европейских древностях, как Гримм. Вместе с тем у Потебни можно

найти и отдельные образцы структурного описания фольклорных

противопоставлений (например, зимы и лета, Потебня 1914, с. 215),

которые предвосхищают методы, систематически развитые только в

1960-е годы.

В первой четверти XX века, когда влияние Потебни в литератур-

ной критике и литературной науке в России становится все заметнее,

некоторые из его сочинений и публикаций могли оказать влияние и

на художественную литературу. Достаточно ограничиться одним ин-

тригующим примером. Старинная украинская песня, эпиграф из ко-

торой поставлен к роману «Тихий Дон», названному по сочетанию

слов из этой песни, была издана в сопровождении поясняющих ком-

ментариев Потебней (1914). Издание, вышедшее перед самой первой

мировой войной, было в руках у предположительного автора, скорее

всего, не у молодого Шолохова, такой литературой не интересовавше-

гося. Иманно это сочетание возникает в те же годы как название

планируемой книги в переписке Крюкова — одного из возможных

авторов предполагаемой первоначальной версии романа.

Несомненное воздействие Потебни сказывается в сочинениях тех

русских символистов, которые, как Андрей Белый (1880-1934), серь-

езно занимались и осмыслением литературы как вида символической

(знаковой или семиотической) деятельности. В случае Андрея Белого

влияние концепции образа у Потебни сочетается с целым рядом дру-

гих воздействий, как философских, так и естественно-научных, от-

раженных в многочисленных библиографических ссылках в его тео-

ретических статьях (Белый 1910) и в претворенном виде в его воспо-

минаниях (Белый 1989). С ранней юности Андрей Белый был под

влиянием своего отца — выдающегося математика Бугаева, некото-

рые черты которого в своих романах о Москве Белый изобразил в об-

разе профессора Коробкина. Бугаев занимался не только математи-

кой, но и ее философией. Аритмология Бугаева была одним из пер-

вых опытов создания на заре века общей концепции, объясняющей

роль дискретного подхода, позднее подтвердившуюся в целом ряде

областей науки. Эти идеи получили развитие в дипломной работе

ученика Бугаева — П. А. Флоренского, изучение семиотических ис-

следований которого выделено мной в отдельную главу в виду исклю-

чительности его положения в отечественной семиотике. Из переписки

Белого с Флоренским очевидно, что уже в середине первого десятиле-

тия века они обсуждали то понимание символа как двустороннего

знака, которое потом изложено в работах обоих мыслителей.

В статье «Эмблематика смысла» (1909), позднее включенной в

книгу «Символизм», Андрей Белый писал: «Символическое единство

есть единство формы и содержания» (Белый 1910, с. 92). Символ он

рассматривает как основное понятие, но для символа нужна символи-

зация, которая дается с помощью образа: «символ изображается ус-

ловными образами; в понятие о нем необходимо вводится образное

содержание при помощи средств художественной изобразительности;

Символ не может быть дан без символизации;

поэтому-то мы олице-

творяем его в образе; образ, олицетворяющий Символ, мы называем

символом в более общем смысле этого слова» (Белый 1910, с. 105).

Книга Андрея Белого «Символизм» (Белый 1910) представляет со-

бой опыт построения эстетики , которую Белый с полным основанием

назвал «экспериментальной». Философские ее основания связаны с

тогдашними его увлечениями Кантом и неокантианской (марбург-

ской) школой. Кантианский подход в сочетании с позднейшим влия-

нием антропософии виден и в романе «Петербург»; в определенном

смысле этот роман можно рассматривать как попытку приложения

неокантианской философии к представлению в романе категорий

времени и пространства, феноменального и ноуменального, в этом от-

ношении сопоставимую с центрально-европейским философским ро-

маном Кафки, Музиля и Броха.

На дальнейшее осмысление символов у Андрея Белого (в том числе

и в советскую эпоху, когда Белый был вынужден скрывать свои под-

линные мысли, изложенные в двух посмертно изданных — сперва в

немецком переводе — автобиографических книгах, существенно до-

полняющих его мемуары: Belyj 1975; 1977) значительное влияние

оказал философская система антропософии Рудольфа Штейнера

(Белый 1917). Но при всех изменениях его философии он оставался

верен рано им выработанной (Белый 1989) идее символа. Звучание

(как и другие тщательно им изучавшиеся стороны поэтической фор-

мы) стиха и прозы Анреем Белым понималось как подчиненное ос-

новной содержательной функции поэтического символа. В этом отно-

шении его взгляды на поэтику сопоставимы с теориями таких симво-

листов, как Вячеслав И. Иванов, также стремившийся к религиозно-

философскому осмыслению поэтических символов. Связь звучания и

значения слова у Вячеслава И. Иванова в статьях 1910-х гг. конкре-

тизируется в форме, напоминающей основную идею соссюровских

анаграмм. Генетическая преемственность здесь не исключена (хотя и

не вполне обязательна, потому что Иванов мог и самостоятельно