Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

и можем удивиться интуиции Шилейко. Но мы знаем и другое. Осно-

ву сюжета представляет угроза, которую Лугальбанда припас для Ор-

ла: он грозит своей сетью его птенцам. В прототипе мифа герой угро-

жает разорить гнездо орла, и птица дает ему волшебный дар в обмен

на неисполнение его угрозы. Сюжет этого письменного эпоса, отно-

сящийся к самым ранним памятникам мировой литературы, восходит

к эпохе, когда по всей Евразии распространился миф о разорителе

орлиных гнезд. Его древность для Америки была установлена Леви-

Строссом, который выявил его в Южной Америке у бороро и в Север-

ной — у сэлишских племен в Скалистых горах (петербургский иссле-

дователь Березкин в недавно им составленном компьютерном катало-

ге америндских мифов отмечает его распространение и у ряда других

племен Южной Америки). Леви-Стросс предположил, что миф был

принесен в Америку первыми волнами переселенцев из Евразии (Levi-

Strauss 1071), см. об этом в «Нечете и чете».

Предположение о древности мифа в Евразии подтвердилось, когда

его нашли в Западной Сибири у кетов, потом у хантыйцев (хантов), а

также в более южных краях — у тофов (тофаларов). В преобразован-

ной форме, близкой к ацтекскому мифу об основании города Мехико,

этот миф представлен и в литовских и русских версиях рассказа об

основании города Вильнюса, семиотический анализ которых был не-

давно дан В. Н. Топоровым. Поскольку в самых архаичных вариан-

тах герой получает от орла орудия для изготовления огня, в мифе

можно видеть и прообраз сказаний о Прометее, но в них у птицы

другая функция: она наказывает героя, похитившего огонь.

Не подлежит сомнению, что Шилейко, большая часть немногочис-

ленных сохранившихся работ которого в области литературы посвя-

щена реконструкции архетипов и архетипических символов, в этой

своей мистерии смог восстановить один из древнейших сюжетов ми-

ровой мифологии.

Но его мистерии, у которых при жизни Шилейко должна была

быть хотя бы одна читательница — Анна Ахматова, вторым мужем

которой он был несколько лет — на рубеже десятых и двадцатых го-

дов,

благодаря ей еще задолго до публикации оказали влияние на ис-

торию русской литературы. Под несомненным влиянием воспомина-

ний о переводах и мистериях Шилейко Ахматова стала писать во

время войны в эвакуации в Ташкенте свою пьесу, которую она назва-

ла по первым словам вавилонского эпоса «Энума Элиш» (в переводе

Шилейко «Когда вверху»). Мистериальная форма пьесы отвечала ее

содержанию: героиня — сама Ахматова оказывается на сцене перед

судилищем. Друзья (Ф. Раневская и Н. Мандельштам), которым в

Ташкенте Ахматова читала пьесу, потом подтверждали впечатление,

по которому пьеса предвосхищала послевоенную западноеропейскую

драматургию абсурда, театр Беккета и Ионеско, и в то же время со-

держала достаточно точное предсказание будущих гонений на автора.

Последнее обстоятельство пугало всех, кто знакомился с пьесой. В

приступе отчаяния Ахматова сожгла рукопись в конце войны — не-

задолго до того, как содержавшиеся в ней предсказания начали сбы-

ваться. Перед своей смертью она восстановила ее текст по памяти,

добавив отсутствовавшее в первоначальном варианте имя главного

гонителя — Жданова. В пьесе будущее Ахматовой, предсказанное ею

самой, наложилось на воспоминания молодости, к которым относи-

лись и мистерии Шилейко.

Существуют свидетельства, с помощью которых можно попытаться

восстановить атмосферу «тех сборищ ночных» (слова из ранних сти-

хов Ахматовой), где в канун первой мировой войны встречались мо-

лодые акмеисты и их друзья в кафе «Бродячая собака» или других

подобных местах литературного Петербуга. В музейном архиве сохра-

нилась открытка, которую Шилейко получил в 1927 г. из Японии от

друга своей юности лингвиста Н. А. Невского, позднее вернувшегося

в СССР, дешифровавшего тангутскую иероглифику и погибшего в Ле-

нинграде во время сталинского террора. В ней Невский писал: «на-

жмите на кнопку ларца воспоминаний и вы увидите сЬою собствен-

ную фигуру, декламирующую мне "Субботу" (стихотворение Шилей-

ко,

см. Шилейко 1994, с, 29-30. — В. #.), посвящающую меня в тай-

ны ассиро-вавилонской и египетской мудрости, увидите себя вместе

со мной в "<Бродячей> Собаке" или за кружкой пива в какой-нибудь

пивной, где вы пишете стихи ночной фее» (Шилейко, там же, с. 13).

В какой мере биографии и труды и дни Шилейко и Невского при-

надлежат истории русской семиотики, а не отдельно ассиро-вавилон-

ской или тангутской историографии? Ведь каждый из них в основном

занимался своей областью филологии и истории культуры гораздо

больше, чем теми общими проблемами, для решения которых столько

можно извлечь именно из их работ. Русская семиотическая традиция

складывается преимущественно из подобных уникальных и на пер-

вый взгляд вполне конкретных открытий. Шилейко в своих работах

приоткрыл завесу над тем, как традиция древневосточных предсказа-

ний по печени жертвенного животного (отраженная в аккадских тек-

стах царя Саргона 1-го, биографически сходного с Эдипом) способст-

вовала формированию текстов, описывающих Эдипа, и отразилась

(через греческое или этрусское посредничество) в стихах римских по-

этов — Сенеки и Лукана, Его труды — один из первых синтезов се-

миотического сравнительного исследования древневосточной, антич-

ной и позднейшей европейской мифопоэтической мысли и науки (в

том числе астрономии и астрологии). А Невский разгадал совершенно

оригинальную систему тангутского иероглифического письма, гораздо

более отвлеченную и далекую от рисуночного, чем повлиявшая на нее

древнекитайская. Каждая такая находка обновляет представление о

возможных знаковых системах и текстах и их взаимоотношениях с

другими, от них отличными.

Но нужно помнить и другое. Люди, о которых здесь говорилось,

были, по словам Пастернака, «музыкою мысли». Как и повлиявшее

на них предшествующее поколение символистов, они жили в мире

символов по преимуществу (в мемуарной прозе Ходасевича это иллю-

стрируется примерами из их повседневного поведения). Не только тех

символов, которые они сами создали или разгадали. Символов пред-

шествующих времен. Не только тангутских или ассиро-вавилонских.

Самых разных. Уже описанных и известных и вовсе еще не дешиф-

рованных. Символов, в которых они надеялись или страшились уз-

нать будущее. Семиотика рождалась благодаря этому напряженному

вчитыванию в знаки. И в то время на Земле едва ли было два других

города, где, как в Москве и в Петербурге, этим бы занимались с та-

ким увлечением.

В «последний год перед войной» (еще одна цитата из Ахматовой)

особенно напряженно стали вслушиваться в поэтическую речь. Те,

кто тогда были с футуристами или с ними дружили, заговорили о «са-

мовитом слове» или слове как таковом: в 1913 г. об этом говорят и

пишут Хлебников и Крученых, Бенедикт Лившиц и тогда с ним сбли-

зившийся Мандельштам (в каких-то основных вопросах всегда более

крайний, чем остальные акмеисты) и — к концу года — Шкловский.

Поэтическое слово или поэтический язык противопоставляются

общему языку. Зарождается русский формализм, который через год с

небольшим заявит о себе организационно в Обществе по изучению по-

этического языка — ОПОЯЗе.

Едва ли не важнейшее достижение Шкловского было им извлечено

из произведений Льва Толстого, и именно из тех, где Толстой во всю

мощь показывает свое умение напрочь отказаться от культуры. Герои

Толстого едут в оперу и вместо декораций видят размалеванные хол-

сты.

Шкловский назовет это остранением (Шкловский 1925). Речь

идет об отказе от привычного восприятия: «автоматизм съел жену»,

как уничтожит любого человека или предмет, который мы видим

слишком часто и поэтому перестаем замечать. Роль искусства состоит

в том, чтобы вернуть естественную первоначальность взгляда. Со

временем обнаружится сходство этой мысли с «очуждением» в эсте-

тической теории Брехта и с идеями теории информации, где инфор-

мацию можно понимать как меру неожиданного (Моль 1966; Hansen-

Loeve 1978). Здесь начинают очерчиваться контуры информационной

эстетики, вырастающей из исследования знаковых систем искусства.

Другим удачным наблюдением формалистов было введение разли-

чия между фабулой — содержанием произведения или суммой всех

излагаемых в нем событий и соображений — и сюжетом, или спосо-

бом представления их в определенной линейной последовательности

(Шкловский 1925; Томашевский 1927). Занимаясь сюжетом в произ-

ведениях, где, как в традиционном детективе, он построен достаточно

четко, Шкловский заинтересовался произведениями бессюжетными,

где отступление от последовательного изложения, как у Стерна в его

романе, служит способом организации текста. Изучив приемы фраг-

ментарного построения текста на примере бессюжетных книг Розано-

ва, Шкловский применил их в своей ранней прозе. Дальнейшее раз-

витие эти приемы получили в прозе Мандельштама.

Из этих примеров видно, что деятельность таких формалистов, как

Шкловский, в большой степени соответствовала проекту «экспери-

ментальной эстетики» Белого. Шкловский отнюдь не был академиче-

ским ученым. Когда его и других формалистов упрекали (Пастернак

в переписке 1920-х годов, многие западные исследователи — значи-

тельно позже), что они не создали единой системы, упрек бил мимо

цели. Они ставили себе другую задачу: повлиять на то, как сейчас

пишут. Если правильно включить их сочинения в круг семиотиче-

ской литературы (поскольку их занимала формальная сторона: симво-

лов и текстов литературы), то их семиотика была преимущественно

прикладной. В своих статьях вплоть до «Гамбургского счета» Шклов-

ский использовал результаты формального анализа для вторжения в

текущую литературу. Для властей это было опасно. Его и других

формалистов постарались обезвредить. Частично это казенным писа-

телям удалось. Но при всех своих компромиссах с официальной со-

ветской литературой Шкловский и после разгрома формалистов оста-

вался остроумным критиком и блестящим оратором и лектором.

Два других видных литературоведа, участвовавших в создании

ОПОЯЗа — Ю. Н. Тынянов и Б. М. Эйхенбаум,— способствовали вы-

явлению некоторых черт языка литературы, которые становились бо-

лее очевидными в свете русской словесности того времени. Эйхенба-

ум,

в частности, одним из первых тщательно изучил явление «сказа»,

на основе традиции Лескова развитого Замятиным и молодыми совет-

скими прозаиками (Эйхенбаум 1927). Позднее его работы были учте-

ны и в общей типологии способов передачи чужой речи, разработан-

ной М. М. Бахтиным. Эйхенбаум на всем протяжении своей научной

деятельности оставался и критиком, участвовавшим в литературной

жизни, как и его талантливая ученица — наследница русских фор-

малистов Л. Я. Гинзбург, которая и сама была выдающимся прозаи-

ком-эссеистом.

Тынянов, чье тонкое понимание современной ему литературы вид-

но из его статей, таких, как «Промежуток», становится автором ис-

торических романов и рассказов из русской истории. Ему принадле-

жит исследование о стихотворном языке, содержавшее глубокую

мысль о тесноте стихотворного ряда и ее влиянии на поэтическую се-

мантику (Тынянов 1976).

Понимание поэтического языка как особой формы общения и как

особой системы знаков или символов привело к активному участию

лингвистов в формалистическом движении. В работах ОПОЯЗа и поч-

ти одновременно с ним возникшего Московского Лингвистического

Кружка главную роль играл крупнейший лингвист XX века

Р.

О. Якобсон (1896-1982), чье воздействие благодаря его многочис-

ленным приездам из США, где он жил в эмиграции, и позднее оказа-

лось решающим при возобновлении семиотических работ в России в

1960-х годах. Якобсона всегда отличало преимущественное внимание

к основным проблемам семиотики, прежде всего к соотношению зву-

чания и значения в языке («Звук и значение» было предположите

ль-

ным заглавием его главной книги, материалы к которой он собирал

на протяжении всей жизни). Эти интересы еще в молодости объеди-

няли его с гениальным русским поэтом Велимиром Хлебниковым

(1885-1921), который в многочисленных (частью еще до сих пор ос-

тающихся в рукописи) научных статьях и записях (по форме близких

к фрагментам Новалиса, которого он, как Вячеслав И. Иванов, высо-

ко ценил) дал очерк своего нового подхода к языку (обычному, по-

этическому, обрядовому, мифологическому) с точки зрения связи в

нем звучания и значения. Якобсон посвятил поэзии Хлебникова пер-

вую свою книгу и ряд статей (Якобсон 1987). В строках Хлебникова

«Это шествуют Творяне, / Заменивши Дэ на Тэ» в поэме «Ладомир»

Якобсон видел поэтическую формулировку той знаковой смыслораэ-

личительной функции звуковых единиц, которая на протяжении ряда

десятилетий оставалась главной темой его научных работ.

Исследование этой последней проблемы в естественном языке в

русской лингвистической науке XIX века было осуществлено глав-

ным образом в Казанском университете двумя лингвистами польского

происхождения (Якобсон, много ими занимавшийся, говорил о Ка-

занской школе польской лингвистики) — И. А. Бодуэном де Куртене

(1845-1929) и его талантливым рано умершим учеником Н. В. Кру-

шевским (1851-1887). Опираясь на юношескую замечательную срав-

нительно-историческую работу Соссюра, Крушевский, а за ним и его

учитель, выработали общее понятие «фонемы» как основной звуковой

единицы языка, связанной с другими его уровнями, предвосхитив

многие идеи морфонологии Пражского Лингвистического Кружка. В

«Подробных программах» лекций, которые читал в Казани в

1870-е гг. Бодуэн де Куртене, и в статьях, напечатанных им в те го-

ды,

можно найти изложение теории языка как системы знаков и де-

тальное описание его уровней и их типологии в разных языках, на

много десятилетий опередившее мировую науку, которая в следую-

щем веке открыла эти вопросы и их решение для себя заново. Позд-

нее общие принципы фонологической эволюции языка Бодуэн во

время работы в Юрьевском (Дерптском, или Тартуском) и Краков-

ском университетах в конце века переформулировал в психологиче-

ских терминах и изложил на условном символическом языке (с ква-

зи-алгебраическими обозначениями) в книге «Опыт теории фонетиче-

ских чередований», которую он издал на немецком и польском язы-

ках. Эта психологическая теория, в свое время подвергавшаяся суро-

вой критике фонологов, тем не менее не устарела и близка к описа-

нию программ говорения в физиологических теориях речи, разрабо-

танных на основе кибернетических принципов. Переехав в самом на-

чале столетия в Петербург, где он преподавал в университете до своей

репатриации в Польшу в 1918 г., Бодуэн создал и в нем свою школу,

к которой принадлежал видный фонетист Л. В. Щерба. В это время в

его стеклографированных лекциях появляются мысли о мельчайших

элементах (например, акустических — «акусмах»), которые можно

выделить в фонемах; Якобсон к сходной идее придет лишь через три

десятилетия. Бодуэн был, по всей видимости, самым оригинальным и

глубоким лингвистом своего времени. Его работы, написанные на не-

скольких западных и славянских языках, разбросаны по журналам и

сборникам всего мира и до сих пор не собраны. Избранные сочине-

ния, вышедшие в СССР и Польше, дают крайне неполное и потому

искаженное представление об этом ученом. Это тем более прискорбно,

потому что в его работах и в трудах его учеников семиотическое по-

нимание естественного языка было изложено с большой последова-

тельностью.

Наиболее выдающийся ученик Бодуэна Петербургского периода

Е. Д. Поливанов (1890-1938, расстрелян во время сталинского терро-

ра) был активным участником ОПОЯЗа. Ему принадлежит работа об

орнаментельном использовании повторов в поэзии (Поливанов 1963).

В лингвистике он сосредоточил свои усилия на создании теории эво-

люции языка. Прозрения Поливанова были удивительны, хотя он и

не успел многие из них изложить связно (многие его работы утраче-

ны или не найдены, тексты, посланные им из Средней Азии Роману

Якобсону в Прагу, сохранены в чешских архивах, но большей частью

не изданы; в архиве Киргизской Академии наук в Бишкеке лежит

большая неопубликованная грамматика дунганского языка). Он пред-

восхитил выводы новейших социолингвистических исследований, по-

казав,

как можно исследовать микроэволюционные процессы разви-

тия языка в пределах небольших интервалов времени. Вместе с тем

он предложил количественные методы описания тех процессов скре-

щения (смешения) разных диалектов, которые, как показывают рас-

четы на компьютерах, особенно важны для макроэволюции языка в

больших временных масштабах. Соотношение микроэволюции и мак-

роэволюции языка имеет много общего с аналогичными биологиче-

скими моделями.

Одним из важных достоинств той теории эволюции языка, кото-

рую разрабатывал Поливанов, было то, что она опиралась на выводы

сравнительно-исторического языкознания. Эту область науки он му-

жественно — как потом выяснилось, с опасностью для жизни — за-

щищал от нападок Марра (замечательного филолога, не имевшего хо-

рошей школы в исторической и особенно сравнительной лингвисти-

ке).

Марр после неудачных попыток противостоять советским вла-

стям пошел на сделку с ними и окружил себя сомнительными лично-

стями и проходимцами. В ту пору, когда Марр и его клевреты по су-

ти отменили сравнительно-исторические исследования, заменив их

фантастической идеей происхождения всех слов любого языка из че-

тырех элементов, Поливанов один решился публично выступить в

защиту лингвистической науки. Вскоре он лишается работы в Моск-

ве,

затем быстро запрещают чудом в ней вышедший сборник его по-

пулярных статей, нацеленных на защиту от марристов сравнительно-

го языкознания, освещаемого в духе ортодоксального марксизма (По-

ливанов 1931); он вынужден обосноваться до самого своего ареста и

расстрела в тюркоязычных республиках. Поливанов хорошо знал

сравнительно-историческое индоевропейское языкознание, примеры

из которого составляют основную часть его напечатанных обобщаю-

щих работ по диахронической фонологии» и применял его методы к

другим языковым семьям. Он первым показал признаваемую после

работ Рамстедта, Мартина и Миллера многими специалистами при-

надлежность корейского языка к алтайской семье и работал над про-

блемой соотношения основных алтайских и заимствованных малай-

ско-полинезийских элементов в японском, который оставался наряду

с тюркскими языками главной сферой его лингвистической деятель-

ности. Под влиянием историка Кареева, считавшего нужным наряду

с изучением конкретных фактов истории создать общую науку «исто-

риологию», предмет которой составили бы проблемы исторической

эволюции и методов ее изучения, Поливанов задумывался о необхо-

димости создания общей дисциплины, исследующей эволюцию язы-

ка. Некоторые стороны его научной и литературной деятельности ос-

вещены ниже в специальном очерке, ему посвященном.

Возрождение традиционных методов индоевропейского сравни-

тельно-исторического языкознания, в СССР ставшее возможным по-

сле выступления Сталина против Марра, позднее, уже в 1960-е годы,

привело к многочисленным исследованиям, в которых эти методы

применялись как при все большем расширении числа объектов лин-

гвистического сравнения (сравнение праязыков семей для реконст-

рукции макросемей у В. М. Иллича-Свитыча и его школы), так и в

соединении с данными других смежных гуманитарных наук. Но для

определения места лингвистики в современном знании не менее важ-

но сопоставление понимания эволюции в лингвистике и других гума-

нитарных и семиотических науках, с одной с троны, и в науках био-

логических, с другой. В последних переосмысление принципов эво-

люции велось весьма интенсивно в исследованиях Л. С. Берга (Берг

1922),

оказавших вляние, с одной стороны, на школу Марра, в осо-

бенности на О, М. Фрейденберг начиная с первых ее работ по

Теории

жанра, с другой стороны, на концепцию телеологической модели эво-

люции языка у Романа Якобсона и других членов Пражского Лин-

гвистического Кружка,

Фрейденберг четко сформулировала различие двух подходов к эво-

люции: «В области научной практики проблема аналогий и различий,

единства и множественности принимает характер вопроса о заимство-

вании или спонтанности, <мо>но — или полигенеза. Создаются два

направления в этнологии и фольклоре. Одно, под влиянием палеонто-

логии, сравнительной анатомии и доисторической археологии, прихо-

дит к доисторическому началу основных форм культуры, которые пе-

редались из этого одного начала путем передачи или просачивания.

Вариации составляют только способы такого распространения, либо

начало, которым объясняется наличие формы. Второе направление

говорит о многих и различных причинах, приводящих к тождествен-

ным результатам; одинаковые формы оно объясняет особой тенденци-

ей природы приходить, несмотря на различие конкретных условий, к

внешним аналогиям. Это течение мысли находит параллельный от-

клик в биологии, в палеозоологии и палеоботанике; взамен понятия

дивергенции, об едином происхождении и позднейших отклоненниях

от основного единства — мнение эволюционной школы Дарвина, ин-

доевропейского языкознания и сравнительной мифологии, — выдви-

гается понятие конвергенции, — об изначальных различных проис-

хождениях и приходе, путем ассимиляций и уравнений, к исходным

формам» (Фрейденберг 1997, с. 26-27).

Если лингвистическая типология (которой по преимуществу и за-

нимались представители марризма или «Нового учения о языке» по-

сле смерти Марра) значительное число сходств между языками отно-

сит за счет параллельного развития или конвергенции, то в сравни-

тельно-историческом языкознании существует достаточно строгий

способ обоснования неслучайности сходств, которые можно объяснить

только дивергенцией. Сразу же после создания теории Дарвина Ав-

густ Шлейхер проницательно увидел сходство проблематики сравни-

тельно-исторического языкознания и биологической теории эволю-

ции* С точки зрения теории информации речь идет о дискретных ко-

дах, при использовании которых возможны систематические ошибки,

приводящие к дивергенции. Это показано, например, в книге биолога

Моно об изменении и необходимости; касаясь проблемы генетической

передачи языковых- структур, Моно, соглашающийся с их врожден-

ным и универсальным характером, замечает, что развитие языка «не

только сделало возможной эволюцию культуры, но повлияло решаю-

щим образом на физическую эволюцию человека» (Monod 1970, р. 150).

В свете достижений эволюционной биологии, основывающейся на мо-

лекулярной теории, выявляется особенно разительное сходство биоло-

гической эволюции и языкового развития: в обоих случаях сравнива-

ются дискретные последовательности (аминокислот в биологии, фо-

нем в лингвистике), имеющие сходные функции. Для изначально

родственных последовательностей удается восстановить общий источ-

ник — исходный белок (или исходную последовательность аминокис-

лот, кодирующих этот белок в геноме) или исходную форму слова. По

числу родственных белков в организме принцип молекулярных часов

позволяет определить время расхождения видов в филогенезе так же,

как лексикостатистические подсчеты позволяют определить глотто-

хронологию — время расхождения родственных языков после их вы-

деления из диалектов одного праязыка. Молекулярная теория биоло-

гической эволюции подтверждает правильность установленной Шлей-

хером аналогии между развитием языка и биологической эволюцией.

В обоих случаях развивается и система правил, по которым строится

сам передающийся текст. Организм в биологии строится на основе

генома так же, как в лингвистике текст строится по языковым пра-

вилам. Эволюция генома в биологии аналогична эволюции языковых

правил, тогда как эволюция организмов, происходящая благодаря

эволюции генома, сопоставима с эволюцией текстов, изучаемой язы-

кознанием, фольклористикой, литературоведением и другими наука-

ми семиотического цикла.

В те же годы, когда Поливанов формулирует основные принципы

языковой эволюции на уровне фонем (Поливанов 1928; 1968), позднее

систематически изложенные Якобсоном (Якобсон 1985; ср. Иванов

1957),

последний вместе с Тыняновым излагает основы развития

языка (Якобсон, Тынянов 1928). В этих тезисах отчетливо формули-

ровалась необходимость связи литературоведческого анализа с исто-

рическим и социологическим: «Вопрос о конкретном выборе пути или

по крайней мере доминанты может быть решен только путем анализа

соотнесенности литературного ряда с прочими историческими ряда-

ми.

Эта соотнесенность (система систем) имеет свои подлежащие ис-

следованию структурные законы» (Тынянов, Якобсон 1928, с. 37).

Соответственно в сферу исследований, у Тынянова, Эйхенбаума,

Якобсона из формальных (или, как часто в те годы говорили, «морфо-

логических») превращающихся в структурные, включаются и семан-

тические проблемы (ср. об этом Erlich 1954). Вместе с тем становился

все заметнее и диахронический аспект, с самого начала существен-

ный для Тынянова и Эйхенбаума, много сделавших для формального

и структурного исследования русских писателей предшествующего

столетия.

Традиция сравнительно-исторического литературоведения в России

была связана с именем А. Н. Веселовского — создателя грандиозной

концепции исторической поэтики. Хотя эта работа не была доверше-

на, она продолжала оказывать влияние на историков литературы и

лингвистов в России на протяжении нескольких поколений (показа-

тельно, что во время пропагандистской кампании против космополи-

тизма спустя полвека после его смерти он стал главной мишенью на-

падок партийного идеолога — писателя Фадеева, по полуграмотности

спутавшего его с другим ученым с той же фамилией). На Западе за

несколькими счастливыми исключениями (к которым принадлежит

Леви-Стросс) его знают скорее всего по ссылкам в работе Проппа о

морфологии сказки.

Веселовский достраивал здание своей исторической поэтики на ру-

беже двух столетий, в пору значительных успехов сравнительной эт-

нологии. Под влиянием этой науки он пришел к выводу о неотдели-

мости древнего словесного текста от синкретического обрядового дей-

ства (Веселовский 1894; 1898; 1913; 1940; ср. Энгельгардт 1924;

Шишмарев 1972, с. 320-330). Веселовский утверждал, что его теория

первобытного синкретического обрядового действа, в котором совме-

щаются разные системы знаков, может быть выведена как индуктив-

но на основании известных фактов сравнительной этнологии, истории

литературы и других искусств, так и дедуктивно, исходя из сообра-

жений, относящихся к теории коллективного бессознательного твор-

чества (Веселовский 1940, с 201). Сближение языка с коллективным

фольклорным творчеством, отвечавшее духу работ Веселовского по

исторической поэтике, послужило основой для введения в фолькло-

ристику и этнологию семиотических методов в трудах Р. О. Якобсона

и П. Г. Богатырева (Богатырев 1971, с. 369-386).

Другим теоретическим основанием идеи первобытного синкретизма

у Веселовского была мысль о том, что древнейший синкретический

обряд отвечает потребности «психофизического катарсиса», который

объединяет эти ранние формы обрядовых действ с позднейшим искус-

ством (Веселовский 1940, с. 201). Эта идея согласуется с психофизио-

логической интерпретацией искусства, предложенной Выготским, ко-

торый основывался на принципе воронки Шеррингтона (Выготский

1997,

с. 237-263). Этому ходу мысли отвечает и предположение о

фольклорном происхождении катарсиса (Арановская 1974).

Тщательно рассматривая исходные предпосылки своей теории, Ве-

селовский формулирует те принципы разумности типологических со-

поставлений, которые сохраняют силу до нашего времени. При ис-

следовании различных однотипных знаковых систем (языков, мифов,

ритуалов и т. п.) типологическое сближение одной из них, призна-

ваемой за более архаичную, с какими-либо явлениями внутри другой

подобной системы оправдано только в том случае, если эти последние

с помощью внутренней реконструкции выделяются в качестве пере-

житочных. Этот принцип, в настоящее время общепризнанный, фор-

мулируется Веселовским в отчетливом виде (Веселовский 1940,

с. 202). В качестве примера можно привести «медвежью драму», изу-

ченную еще самим Веселовским на материале обрядов сибирских на-

родов (Веселовский 1940, с. 232-300). Он отметил, что в ней «можно

рельефно проследить зарождение культовой драмы» из обрядового

хора (Веселовский 1940, с. 300). Разыскания послевоенного времени,

относящиеся к еще тогда сохранявшемуся сибирскому медвежьему

празднику у кетов и нивхов (Алексеенко 1960, Крейнович 1969) под-

твердили проницательность наблюдений Веселовского. В ритуалах,

связанных с охотой на медведя у таких народов, как нивхи, пережи-

точно «отражено миропредставление людей каменного века» (Крейно-

вич 1969, с. 91). Это заключение, сделанное на основании лингвисти-

ческих и этнографических данных, согласуются с выводом, к которо-

му приходят историки первобытного искусства. Изображения медве-

дя — его «натуральный макет» (Столяр 1964, с 34-36; 1972, 47-49, и

игравший сходную роль череп, водруженный на выступе скалы внут-

ри пещеры) в таких верхнепалеолитических пещерах Франции, как

Монтеспан, Пеш-Мерль и другие, по-видимому, имели ритуальную

функцию, как и изображения медведя на сибирском медвежьем

празднике, что в своем анализе «медвежьей драмы» отмечал еще Ве-

селовский (1940, с. 295; ср. Крейнович 1969, с 20, 97). Промежуточ-

ными звеньями между верхнепалеолитическими и недавними сибир-

скими изображениями медведя, составляющими неотъемлемую часть

медвежьего обрядового действа, могут служить такие археологиче-

ские находки, как неолитическое изображение медведя из песчаника

в Самусьском могильнике под Томаском (II тыс. до н. э.) и древне-

японское (протоайнское?) изображение человека — медведя — догу