Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

периода дземон, которое могло бы быть соотнесено с айнским мед-

вежьим культом (на основании поездки на Хоккайдо, совершенной в

1992 г., я могу сказать, что от этого культа теперь остаются только

археологические следы и хранящиеся в музейных айнских поселени-

ях медвежьи клетки, где раньше содержались медведи, находившие-

ся на воспитании).

У современных сибирских народов с культом медведя продолжают

быть связанными другие обряды, восходящие ко времени до палеоли-

та, как об этом свидетельствуют мустьерские,по-видимому, ритуаль-

ные захоронения нескольких медведей с раздельными погребениями

трех черепов (Bonifay 1964; 1965; Leroi-Gourhan 1964, рр, 30-36; Гри-

горьев 1968, с. 147-148). Эти мустьерские захоронения медведей в

каменном ящике представляется возможным рассматривать как мед-

вежье кладбище того же типа, что и родовой медвежий амбар, куда у

нивхов складывали медвежьи кости и где подвешивали черепа медве-

дей. До недавнего времени сохранялось нанайское медвежье кладби-

ще,

где останки медведей прикреплялись к деревьям (Тиыохин 1969).

Сохранился древнехеттский клинописный ритуальный текст, описы-

вающий медведя у мирового дерева. На-медвежьем празднике у кетов

изображение медведя служит одновременно символом антропомофно-

го лесного духа «кайгусь» (Крейнович 1969, с. 20).

На примере медвежьего праздника, значение которого для обосно-

вания теории первобытного синкретизма увидел сам Веселовский,

можно показать, что эта теория для ранних эпох должна быть суще-

ственно расширена и включить в себя также зачатки изобразительно-

го искусства, для того времени еще не отграниченного от обрядово-

магической практики, с одной стороны, от рудиментов рисуночного и

понятийно-пиктографического письма и графики палеолита, с другой.

Интерес этой теории для общей семиотики и истории знаковых сис-

тем заключается именно в том, что она позволяет реконструировать

их постепенное становление путем отделения от синкретической еди-

ной семиотической системы.

Как полагал Веселовский (чьи выводы совпадают с более поздними

предположениями таких ученых, как Боура, Bowra 1962; Мелетин-

ский 1972, с. 155-156), «в начале, в праистории поэтического и во-

обще художественного развития, следует предположить известный

синкретизм, не смешение, а отсутствие различия между определен-

ными поэтическими родами, поэзией и другими искусствами» (Весе-

ловский 1939, с 3-4). Критически обозревая предпринятые в XIX в.

опыты исторического рассмотрения жанров литературы, Веселовский

пробовал дать ответ на четко им поставленный вопрос: «В последую-

щей истории поэзии мы встречаем такие более или менее определен-

ные типы, как эпику, лирику, драму; в каких отношениях стоят они

к той синкретической, хоровой поэзии, формы которой мы вправе

считать древнейшими? В какой последовательности развились они из

этой протоплазмы, отвечая тем или другим опросам бытовой или об-

щественной эволюции?» (Веселовский 1940, с. 242-243). В этой по-

становке вопроса видно отличавшее Веселовского стремление понять

унаследованное от Аристотеля традиционное учение о литературных

жанрах как результат длительной эволюции, увидеть в них унаследо-

ванные формы, которые последовательно выделились в отдельные

жанры.

Веселовскому все те последующие ученые, которые в той или иной

степени испытали его влияние (не только непосредственные его про-

должатели и ученики, как В. М. Жирмунский и ученик последнего

В.

Я. Пропп, но и формалисты, полемизировавшие с его подходом:

Шкловский 1925 и Эйхенбаум 1927), были обязаны принципиально

новым — динамическим подходом к словесным жанрам.

Именно благодаря Веселовскому сложилось представление о том,

что разграничение жанров «всегда исторично, т. е. справедливо толь-

ко для определенного исторического момента» (Томашевский 1927,

с. 162, 159). Особенно ценными оказались работы Тынянова, где по-

казана связь жанра с социальной ситуацией (ода как ораторский

жанр,

Тынянов 1976; ср. 1968). Здесь всего отчетливее видна грань

между традиционной панхронической поэтикой и современной: в пе-

реработанном виде сказывается воздействие исторической поэтики

Веселовского.

Хотя в недавнее время эту грань пробовали стереть, и многие ли-

тературоведы все еще опираются на традиционную аристотелевскую

классификацию, тем не менее принципиально новый диахронический

подход дает о себе знать. Веселовский и все следовавшие за ним уче-

ные рассматривали жанры как результаты диахронической эволюции

первобытного синкретического действа. Из синкретического обряда

выделяются лиро-эпические его элементы, позднее дающие начало

эпосу, а еще позже (по мере выделения индивидуального певца из

хора) — лирике. Теория распада первобытного синкретического пра-

действа Веселовского объясняет и выделение из него драмы, вырас-

тающей из народных игр при годовых праздниках.

Если воспользоваться эволюционно-биологической аналогией, ко-

торая представляется уместной по отношению к данной проблеме, то

можно было бы сказать, что литературные жанры выступают в каче-

стве эквивалентов стабилизовавшимся видам.

Другая общенаучная аналогия может пояснить значение теории

Веселовского, предложившего генетическое объяснение разных жан-

ров словесного искусства путем выявления их места в общей картине

целостного синкретического действа. Эту теорию можно было бы по-

яснить сравнением с аналогичным подходом в такой важнейшей об-

ласти современной науки, как биофизика. В современных космогони-

ческих объяснениях структуры Вселенной диахронические выводы

всегда строятся на основании сопоставления синхронно наблюдаемых

(в частности, с помощью методов радиоастрономии) объектов, отно-

шения между которыми могут быть объяснены только с помощью ди-

ахронической схемы. Подобное разрешение антиномии синхронии и

диахронии возможно и в гуманитарных науках.

Хотя Потебня и Веселовский повлияли на все синхронные фор-

мальные и диахронические семиотические исследования 1920-х —

1940-х годов в России, в наиболее современной и тщательно аргумен-

тированной форме идеи Веселовского были развиты О. М. Фрейден-

берг.

Стремясь вслед за Веселовским достичь синтеза данных литерату-

роведения, лингвистики и этнологии, Фрейденберг во введении к сво-

ей первой книге отдавала должное Веселовскому, отмечая его интерес

«к вопросам этнологии и фольклора, интерес, обогнавший наше лите-

ратуроведение с его упорным игнорированием генетических вопросов

и ведущих к ним отделов знания» (Фрейденберг 1997, с. 18). Несмот-

ря на высказанное ею несогласие со многими положениями Веселов-

ского и даже с его пониманием синкретического обряда (по ее мне-

нию,

он не учитывал «долитературного» происхождения литератур-

ных форм), Фрейденберг подошла к раскрытию словесных формул,

включенных в этот обряд.

Для развития методов изучения формальной структуры повество-

вания в мировой фольклористике и литературоведении нашего столе-

тия,

а далее и для выработки аналогичных методов в семиотике и

структурной антропологии, огромное значение имело продолжение

намеченной в набросках к «Исторической поэтике» Веселовского

идеи выделения мотивов как мельчайших элементов, обнаруживае-

мых при анализе сюжета. Подхватив эту мысль, внимание которой

уделял и Шкловский в ранних теоретических статьях о кино и прозе,

В.

Я. Пропп выбрал четко ограниченную группу текстов (волшебных

сказок), для которых им и был произведен соответствующий анализ.

Работа — «Морфология сказки» (Пропп 1928) — была по достоинству

оценена как классическая. В ней можно видеть завершение большого

цикла размышлений и поисков, начатых А. Н. Веселовским и вы-

дающимся исследователем индийских сказок С. Ф. Ольденбургом.

Плодотворные продолжения получили и те написанные Веоелов-

ским главы его исторической поэтики, которые касались истории

эпитета на очень широком временном отрезке. В диссертации

М. И, Стеблин-Каменского некоторые из поставленных Веселовским

вопросов решались на материале сложных прилагательных в древне-

английской и древнеисландской поэзии. В последующих работах

М. И. Стеблин-Каменский и ученые, за ним следовавшие (как, в ча-

стности, О. А. Смирницкая в недавнем двухтомном труде о языке

древнегерманской поэзии), продвинулись на пути описания строго

формализованной системы, обнаруживаемой в этих текстах. О значе-

нии, которые подобные специальные изыскания могут приобрести

для семиотики в целом, свидетельствуют результаты описания строе-

ния кеннингов. Еще сам Веселовский обратил внимание на структуру

кеннингов-эпитетов у Гесиода и на их вероятный архаизм. В послед-

ние годы, не зная об опередившем свой, век замечании Веселовского,

этим вопросом в связи с изучением метафор в греческом и общеиндо-

европейском поэтическом языке занимались Келверт Уоткинс, Грего-

рн Надь и Франсуаза Бадер. На основании описания формальной

структуры древнегерманских кеннингов у М. И. Стеблина-Каменского

Ю.

И; Мании построил схему их порождения в своем курсе матема-

тической логики. Он поясняет» что подобные жестко организованные

подъязыки могут легче поддаваться формальному описанию, чем ес-

тественный язык в целом (Manin 1077, pp. 56-58).

Среди учеников Веселовского, стремившихся продолжить широко-

масштабные труды учителя, многообразием выполненных задач вы-

деляется В. М. Жирмунский. Он постепенно двигался от работ, ори-

ентированных на идеологию и семантику, к более строгому описанию

отдельных сторон поэтической формы, в том числе в фольклоре

тюркских народов. Его замечательные ранние работы о религиозном

сознании немецких романтиков были созвучны ранним поэтическим

произведениям и теоретическим взглядам двух русских поэтов-

символистов, на свой лад развивших гностическую философию Вла-

димира Соловьева — Александра Блока и Андрея Белого. Они оба

считали, что на всем протяжении духовной истории Европы нового

времени поэтам всего несколько раз удавалось прикоснуться к той

образной истине, которая явилась им на рубеже века, как до них —

ранним немецким романтикам. Подробно этот предшествующий этап

религиозного откровения был изучен в двух книгах Жирмунского.

Позднее Жирмунский популяризировал в России идеи Фосслера,

Шпитцера и других филологов этой школы, к которой сам был бли-

зок в своих стремлениях к синтезу лингвистики и литературоведе-

ния. В период его относительной близости к направлению фомальной

школы, о которой он неоднократно писал, он написал серию книг,

где дал последовательно описание проблем рифмы, поэтической ком-

позиции, метра.

1920-е годы характеризовались напряженным поиском путей ис-

следования языка, литературы и других систем знаков. Изданные под

псевдонимами работы на эти темы Бахтина , недавно переизданные и

получившие широкую известность во всем мире, составляют только

малую часть тех методологических исследований, которыми были за-

няты в то время многие лингвисты (в частности, входившие, как

Г. О. Винокур, в Московский Лингвистический Кружок, где особенно

оживленно велись такие дискуссии), литературоведы, философы.

Из русских мыслителей начала века, продолжавших работать и в

1920-е годы (когда большинство известных философов было выслано

из страны), особенно внушительную попытку общесемиотического

синтеза предпринял священник П. А. Флоренский (1882-1938, рас-

стрелян в разгар сталинского террора). Ряд собственно семиотических

или близких к семиотике его работ опубликован лишь в последние

годы, что дает возможность начать оценивать размеры им сделанно-

го—и еще больше — задуманного. Математик по образованию, пер-

воначально ученик и последователь Бугаева, он сперва в своем введе-

нии к дипломной работе, а потом в первом богословском трактате

«Столп и утверждение истины» (1914), стремится к соединению ло-

гико-математических и семиотических, лингвистических и теологи-

ческих методов при анализе основных символов своего мировоззре-

ния. Позднее Флоренский подготавливает большой семиотический

труд общефилософского характера «У водоразделов мысли», многие

части которого опубликованы в последние годы. В этой книге и в от-

дельных примыкающих к ней изданных при его жизни сочинениях,

как «Мнимости в геометрии», Флоренский строит свою общую тео-

рию символов и знаков и подробно излагает отдельные более специ-

альные ее части, в частности, посвященные структуре произведений

изобразительного искусства. Некоторые из мыслей Флоренского, в

свое время оставшиеся незамеченными, вновь и вновь повторяются

независимо от него. В частности, это относится к его наблюдению о

том, что у Данте можно обнаружить аналогии той картине мира, ко-

торая открылась благодаря теории относительности. По глубине и

степени охвата разных систем символов, наук, искусств семиотиче-

ские исследования Флоренского можно сопоставить с трудами созда-

теля семиотики Пирса.

Как и Флоренский, область изучения знаков как особый предмет

изучения выделял в своих философских трудах Г. Г. Шпет (расстре-

лян в 1938 г. во время сталинского террора), являвшийся в своем

общем мировоззрении последователем феноменологии Гуссерля (его

взгляды на задачи рационального философского исследования в про-

тивоположность популярной тогда, как и теперь, в России философии

мудрости он изложил со всей отчетливостью в статье: Шпет 1917). В

соответствии с идеями Гуссерля слова или знаки, заменяющие их, он

рассматривал как «всеобщий слой», который определяет исходные

данные всякого знания (там же, с. 43-44).

Шпет был первым русским философом, давшим детальное обосно-

вание необходимости исследования знаков как особой сферы научного

знания и изложивший принципы феноменологического и герменевти-

ческого подхода к ней, который вновь привлек внимание исследова-

телей в последние годы. В посвященной этому вопросу рукописи

«Герменевтика», законченной им в 1918 г., Шпет напоминал о мыс-

лях Августина в его *De Doctrina Christiana*. В этом сочинении Авгу-

стин начинает с разделения учений, которое, по Шпету, и должно

быть положено в основу классификации наук. Всякое учение отно-

сится, согласно Августину, к вещам или знакам, но вещи изучаются

посредством знаков. Вещью в собственном смысле называется только

то,

что не применяется для обозначения чего-либо другого, т. е. что

не является знаком. Одна и та же вещь моясет выступать то как знак,

то собственно как вещь.

Семиотику в этой работе 1918 г. Шпет рассматривает как науку о

понимании. Другого человека мы понимаем по его знакам о себе —

словам или другим знакам, сопровождающим речь.

Отсюда следует выдвижение на первый план задачи разработки

семиотики как науки о слове-знаке (Шпет 1923). Шпет предложил

детально им разработанную теорию эстетического аспекта структуры

слова, исходящую из различения фонетического, морфологического и

других уровней (Шпет 1923)* Он останавливается на том, в какой ме-

ре каждый из уровней необходим. Шпет упоминает возможность по-

строения искусственного языка без морфологии (типа классического

китайского) наподобие ars characteristica combinatoria Лейбница (Шпет

1923,

с. 67, 58). В этом описании уровней можно найти ряд идей,

предвосхищающих последующие работы по структурной поэтике. Но

изложение Шпета отличается крайней абстрактностью в соответствии

с выдвинутым им в «Эстетических фрагментах» положением (в духе

его несколько эпатирующей читателя стилистики) exempla sunt odiosa.

Намечая основные проблемы, подлежащие разработке в эстетиче-

ской теории, Шпет утвердал, что «эстетический предмет, как предмет

отрешенного бытия, есть, в первую очередь, предмет культурный,

"знак", "выражение'*. Это есть бытие отрешенное, но не самодовлею-

щее,

а, скажем, сигнификативное» (Шпет 1923, с 76). Шпет разрабо-

тал классификацию основных функций эстетических предметов как

«предметов отрешенного бытия»: самодовлеюще-экспрессивной (осо-

бенно важной для таких искусств, как театр, Шпет 1922), изобрази-

тельной и сигнификативно-смысловой. Последняя особенно сущест-

венна, потому что «знак, с которым мы имеем дело в искусстве» есть

знак, которому корреспондирует смысл» (Шпет 1923, с. 76). Из этого

следует, что форма в искусстве для него всегда подчиняется смыслу.

Предвосхищая современное понимание семантики и ее роли, он ут-

верждал, что «язык до известной — и притом глубокой,— степени

является естественным и наиболее близким для нас прототипом и ре-

презентантом всякого выражения, прикрывающего собой значение»

(1927а, с. 63).

К Шпету восходит и первая попытка семиотического истолкования

этнологии, понимавшейся им как особая научная дисциплина — эт-

ническая психология. Задолго до Кассирбра (с соответствующими

трудами которого он потом тщательно знакомится — в его библиоте-

ке,

где имелось богатое собрание книг по лингвистике, психологии

языка и философии языка, были все три тома первого немецкого из-

дания «Философии символических форм» с его пометками), Леви-

Стросса и Лесли Уайта в своей работе на эту тему, написанную в

1916-1923 гг., Шпет пришел к выводу, что «сфера этнической психо-

логии априори намечается как сфера доступного нам через понимание

некоторой системы знаков, следовательно, ее предмет постигается

только путем расшифровки и интерпретации этих знаков. Что эти

знаки являются не только приметами вещей, но и сообщениями о

них, видно из того, что бытие соответственных вещей не ограничива-

ется чистым явлением знаков. Другими словами, мы имеем дело со

знаками, которые служат не только указаниями на вещи, но выра-

жают также некоторое значение» (Шпет 1927а, с. 62).

Исследования Шпета в области семиотики и семиотической эсте-

тики поддерживались целой группой ученых, работавших в 1920-х гг.

вместе с ним в Государственной Академии Художественных Наук

(ГАХН), вице-президентом которой он оставался на протяжении мно-

гих лет* Был издан том коллективных работ, посвященных проблеме

метафорической образности. После снятия Шпета с его должности и

разгона Академии работы были остановлены* Немногие оставшиеся в

живых сотрудники позднее, как психолог Н. И. Жиикин, в других уч-

реждениях занимались проблематикой экспериментальной фонетики.

Наряду с Флоренским и Шпетом семиотическими вопросами зани-

мался и третий из крупных философов, оставшихся в 20-е гг. в СССР

несмотря на чуждость или враждебность официальной идеологии,—

А. Ф. Лосев. В нескольких книгах, вышедших в это время (до его аре-

ста и заключения, его сломившего), он освещал такие темы, как фи-

лософия имени, музыка как предмет логики, диалектика мифа. Наи-

большую ценность представляет исследование символики Платона.

К семиотическому направлению в своих первых философских ра-

ботах (сохранившихся фрагментарно) был близок М. М. Бахтин. На-

чав с общефилософских антропологических, богословских, этических

и эстетических исследований, части которых (посвященные соотно-

шению субъекта и объекта, автора и изображаемого, философии по-

ступка) опубликованы посмертно, Бахтин во второй половине

1920-х гг. печатает несколько книг под именами своих знакомых,

входивших в его кружок начиная с голодных лет, проведенных ими

вместе в Белоруссии (Невеле и Витебске). Книги, изданные под псев-

донимами, посвящены лингвистическому осмыслению психоанализа

(по мнению некоторых теперешних специалистов, в некоторых своих

частях книга опережала такие позднейшие опыты структурного ана-

лиза в неофрейдизме, как работы Лакана или некоторые книги по

социальной переинтерпретации Фрейда); критике формалистического

подхода к литературе (например, у В. Б. Шкловского); проблемам

философии языка и вопросам, лежащим на стыке лингвистики и ли-

тературоведения, несобственно прямой речи.

В последующие годы Бахтин занимался (отчасти в развитие работ

высоко им ценимого Шпитцера) теорией речевых жанров, а также

возникшей у него под воздействием философии естественных наук

идеей хронотопа. Особое внимание он уделил (в частности, в первой

изданной им под собственным именем книге о Достоевском, вышед-

шей уже после его ареста) философии диалога, изучавшейся в

1920-х гг. также М. Бубером и другими авторами. Проблеме соотно-

шения его взглядов и позднейших семиотических работ в России и на

Западе посвящается здесь отдельный очерк. Из исследований, связы-

вающих Бахтина с целым рядом ученых этого же и последующих пе-

риодов, следует особенно отметить его труд о карнавальной культуре,

изложенный в книге о Рабле и в главе о мениппеевой сатире в новом

издании книги о Достоевском. К выявлению особой структуры карна-

вала как знакового явления к этому времени приходят в СССР

Пропп, Пиотровский, Фрейденберг, Эйзенштейн, несколько позднее

на Западе в работах по средневековой культуре (на которой сосредо-

точил внимание в своей книге Бахтин) Роман Якобсон и Ж. ле Гофф,

ПО общей ЭТНОЛОГИИ Э. ЛИЧ И В. Тернер. Карнавал оказывается те-

мой, объединяющей названных и нескольких других наиболее ода-

ренных и проницательных исследователей, занимавшихся в те годы

фольклором, мифологией, ритуалами, знаковым аспектом теории и

истории культуры. С точки зрения последующих семиотических ра-

бот особый интерес представляют те работы, где (как, например, у

Бахтина в книге о Рабле и у Эйзенштейна в рукописях, о которых

речь идет в книге о нем) отчетливо формулируется инверсия двоично-

го противопоставления как черта карнавала.

Когда Пропп работал над своей морфологией волшебной сказки, он

включил в свою диссертацию на эту тему диахроническую главу, со-

державшую историческое истолкование открытой им схемы повество-

вания. Его руководитель В. М. Жирмунский, посоветовавший ему

исключить эту главу, думал о цельности работы, которую в это время

он судил по меркам тогдашнего западного (особенно немецкого) и рус-

ского формального направления, предпочитавшего строго синхронное

исследование в отличие от традиционного сравнительно-истори-

ческого. Часть полемики, возникшей много позже между Леви-Строс-

сом и Проппом, была вызвана этим несколько искусственным огра-

ничением рамок первоначального исследования. В действительности

Пропп с самого начала был ближе с тому, что позднее стало имено-

ваться структурным подходом в отличие от формального: кроме фор-

мальной схемы волшебной сказки он хотел дать ей семантическую

интерпретацию на основе исторического анализа ее истоков с широ-

ким привлечением типологического материала (особенно близкую па-

раллель представляет выполненное в те же годы описание схемы ри-

туала коронации у Хокарта). Этому была посвящена более поздняя

его книга «Исторические корни волшебной сказки» и целый ряд от-

дельных статей. Пропп испытал существенное влияние идей морфо-

логии Гете в том широком смысле, в каком их можно видеть в наи-

более существенных исследованиях XX века, касающихся морфогене-

за в биологии и семиотике, в частности, у Р. Тома и К. Леви-Стросса.

Идея Гете об обнаружении «Прарастения» (Urpflanze) как конечной

цели исследования послужила прообразом для морфологического ис-

следования сказки, результаты которого были изложены Проппом в

обеих его книгах о волшебной сказке и ее истории. Гете писал еще до

создания дарвиновской концепции эволюции, и следы этого видны в

несколько расплывчатом понимании «праявления»: в современной

терминологии это и архетип, и прототип. Отсюда значимость типоло-

гических сравнений, для исследователей той поры едва ли не главен-

ствующих. Но типология указывает лишь на возможность какого-

либо явления, редко — на его обязательность.

Замечательная статья Проппа об Эдипе в свете фольклора пред-

ставляет интерес как одна из нескольких предпринятых на рубеже

20-х и 30-х годов попыток русских ученых оценить типологические

параллели к Эдипу, не ограничиваясь фрейдовским истолкованием

или выходя далеко за его пределы. Первой по времени и бесспорно

наиболее ценной была статья С. Я. Лурье — одного из наиболее раз-

носторонних и блестящих семиотически ориентированных историков

культуры этого поколения: он был египтологом, классиком, истори-

ком математики и философии, занимался антисемитизмом в антично-

сти,

историческими исследованиями Ньютона и дешифровкой и ин-

терпретацией крито-микенских надписей линейного письма Б; его

детская книга «Письмо греческого мальчика» не знает себе равных в

этом жанре. Нельзя сомневаться, что Лурье как историку культуры и

науки предстоит еще открытие заново, которое поставит его в один

ряд с другими фигурами первой величины в том блестящем созвез-

дии, о котором идет речь. Одной посмертно изданной усилиями

И. Д. Амусина монографии о Демокрите, не говоря уже о таких с ней

связанных шедеврах, как немецкая заметка об одном космополитиче-

ском изречении Демокрита, достаточно для того, чтобы сделать имя

Лурье одним из самых заметных в гуманитарной науке нашего века.

Лурье сумел полностью оградить себя от нездоровых тенденций

начавших приспосабливаться к режиму гуманитарных советских

псевдонаучных писаний 1920-х годов, печатаясь, насколько это было

возможно, в западных научных изданиях. Многообразие научных

специальностей делало его почти неуязвимым: во время гонений он

переходил к другой тематике. Работа С. Я. Лурье об Эдипе была на-

печатана по-немецки в итальянском сборнике статей (Luria 1927) и до

недавнего времени оставалась малоизвестной. Выдающийся совре-

менный историк культуры Карло Гинзбург недавно положил ее выво-

ды в основу своего типологического исследования мифа об Эдипе и

сказки о Золушке. Излагая результаты широко проведенного Лурье

сопоставления мотивов мифа об Эдипе и других, ему подобных, у са-

мых разных народов мира, Гинзбург склонен видеть в строгом огра-

ничении мифами как таковыми проявление у Лурье феноменологиче-

ской тенденции (Ginzburg 1989).

Как заметил Карло Гинзбург, хотя Пропп в своей статье об Эдипе в

свете фольклора, по сути развивающей тот же типологический под-

ход, и дает ссылку на статью Лурье, она достаточно глухая и понятна

только для посвященных. Есть черта, общая для большинства описы-

ваемых ученых: они могли читать друг друга и пользоваться уже

сделанными одним из них открытием, но редко упоминали об этом,

если речь не шла об ученике и учителе, как в случае Франк-Каменец-

кого и Фрейденберг. Иногда это могло быть вызвано цензурными

причинами (Виноградов, когда он в ссылке пишет свою едва ли не

лучшую работу о несобственно прямой речи и точке зрения персона-

жа в «Пиковой даме», не смеет ссылаться на осужденного перед тем

Бахтина). Но часто такого простого объяснения нет: хотя многое де-

лалось одновременно и отчасти похожими методами, ученые не объе-

динялись (в отличие от периода ОПОЯЗа и кружков того времени).

Настало время одиночек, каждого из которых потом по одному уду-

шали, иногда искусственно формируя из далеких друг от друга людей

группы мнимых заговорщиков (худшим по тем временам было обви-

686 ОЧЕРКИ ПО ПРЕДЫСТОРИИ И ИСТОРИИ СЕМИОТИКИ

нение в групповщине)* Поэтому когда мы сейчас ретроспективно ус-

матриваем разительные сходства в духе времени, во вкусах, подхо-

дах, выборе тем, тем не менее мы не можем говорить ни о чем, по-

добном научной школе. К тому же даже работавшие вместе и изда-

вавшиеся в одном томе ученые могли быть противниками в жизни и

политике (как Тройский и Фрейденберг, чья полная изоляция в Ле-

нинграде подчеркивается в ее дневниках, а ведь в это время рядом с

ней в блиаких к ней областях и направлениях работало несколько

блестящих ученых).

В работе Проппа об Эдипе есть черта, позволяющая сравнить ее со

статьей Шилейко о влиянии древнемесопотамских гаданий на рим-

ских поэтов. В обоих статьях отмечается сходство в описании детства

Эдипа и Саргона. Оно касается мотива проколотых или изувеченных

ног, исключительная важность которого для повествования об Эдипе

показана в недавнее время трудами Вернана и Гинзбурга. Шилейко

видел в сходстве этого и других мотивов результат прямого воздейст-

вия древнемесопотамских текстов на греческие, а затем и римские.

Для Проппа речь идет о чисто типологическом сходстве. Согласно

Проппу, при возникновении новых отношений старое не всегда поги-

бает, а иногда образуются гибридные образы (например, Сфинкс, со-

единяющий черты сказочной царевны и змея) и гибридные сюжеты.

Вклад в эти культурно-исторические исследования внесла и

О. М. Фрейденберг (1890-1055), рассмотревшая миф об Эдипе и его

трансформацию у трагиков на широком фольклорном фоне. Фрейден-

берг пробовала проследить, как из древних мифологических корней,

постепенно от них отделяясь, вырастает новая этическая проблемати-

ка античного города-полиса. Ее наблюдения о том, как трагедия

строится на конфликте двух Правд, предвосхищают выводы позд-

нейших трудов Жерне и Вернана. Идеи, созвучные позднейшим

структурным анализам мифа, можно найти и в посмертно изданной

.книге философа Я. Э. Голосовкера «Логика мифа».

При всех различиях между названными учеными общим было

стремление выявить некоторые характерные черты мифа и его от-

дельных мотивов на максимально широком типологическом фоне.

Пропп в статье, опубликованной в 1946 г., отмечал, что древняя ли-

тература почти целиком представляет собой фольклор, поэтому по от-

ношению к ней интересы литературоведа и лингвиста почти полно-

стью совпадают. К этому можно было бы добавить очевидное (в том

числе и из работ того же Проппа) выявляющееся на том же материа-

ле совпадение интересов специалистов по фольклору, мифологии, эт-

нологии (или культурной антропологии). В 20-е и 30-е годы было соз-

дано немало трудов всеобъемлющего характера, не только методом,

но и собранием казалось бы разнородных материалов демонстриро-

вавших единство самого древнего или архаичного семиотического

текста, который был предметом исследования. В качестве одного из

самых впечатляющих примеров можно привести труды Д. К. Зелени-

на. В тех из них, где Зеленин касался лингвистических тем, как в