Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

В следующем поколении важный шаг на пути к возрождению тео-

ретических занятий в той области, которая стала позднее называться

семиотикой, сделал молодой этнограф (в более современной термино-

логии этнолог или ученый, работающий в области культурной антро-

пологии) Ю. В, Кнорозов. Еще совсем молодым в первые послевоен-

ные годы Кнорозов создал научный, по необходимости тайный, кру-

жок по сравнительному изучению замкнутых социальных групп (ти-

па партий и сект) на протяжении всей истории человечества. В нем

участвовал психолог и индолог А. М. Пятигорский, позднее один из

основателей московско-тартуской семиотической группы, историк

Л.

Н. Гумилев (в перерыве между двумя тюремными и лагерными

сроками), поэт (по образованию археолог, что отражено и в его кни-

гах) В. Берестов. Замечательным по тем временам фактом было то,

что благодаря искусной конспирации существование таких кружко-

вых занятий властям осталось неизвестным и никто из его участни-

ков за работу в нем ничем не поплатился. Кружок благополучно за-

вершился установлением рекордной жесткости организации у боль-

шевиков и мормонов. Из этих занятий развилась общая теория ком-

муникации, построенная Кнорозовым. В ней содержалась новая тео-

рия функций языка и других средств общения, отличная от предло-

женной ранее Бюлером и развитой Якобсоном; в частности, он ввел

понятие фасцинации (завораживания или зачаровывания), сущест-

венного для описания искусства.

В качестве поля для приложения той теории, которую позднее он

назовет этносемиотикой, Кнорозов избирает сравнительное изучение

разных систем письма и дешифровку нераскрытых видов письменно-

сти.

В основу теории кладутся количественные данные о различии

уровней языка (фонемного, слогового, словесного и т. д.). Кнорозов

выявил относительно простые количественные критерии, по которым

можно различить несколько типов письма. Следует установить отно-

шение общего количества знаков, используемых в тексте, к числу

знаков, появляющихся по мере движения по тексту определенной

длины: «в пиктографии количество впервые появляющихся знаков

сохраняется в основном на одном и том же уровне на протяжении

всей записи, тогда как... в любом письме, передающем звуковую

речь...

оно прогрессивно уменьшается (чем длиннее отрывок текста,

тем больше в нем повторяющихся знаков)» (Кнорозов 1963, с. 223). В

случае письма, передающего звуковую речь и соответственно (в отли-

чие от пиктографии) вторичного по отношению к ней, выбор должен

быть сделан между разными типами буквенного письма (различаю-

щимися их отношениями к высшим уровням: морфем и слов), слого-

вого письма и иероглифического (логографического по Гельбу). Раз-

личие между буквенным и слоговым письмом прямо выводится из

количественного различия между уровнями фонем и слогов. Об ие-

роглифическом (логографическом) характере письма можно судить по

тому, что число разных знаков, в нем используемых, находится меж-

ду числами, которые характеризуют высшие уровни языка (Кнорозов,

там

же, с. 224;

Иванов

Топоров

1997, с. 530).

Статистическое выде-

ление грамматических морфем путем исследования

их

комбинаций

грамматическими возможно

для

всех последних типов.

Для

иерогли-

фики Кнорозов описал соответствующую процедуру

как

анализ

ус-

тойчивых

переменных знаков

составе иероглифа (Кнорозов,

там

же,

с.

225-230).

Эта

техника

в те

годы получила широкую извест-

ность благодаря дешифровке крито-микенского линейного письма

Б.

Вентрисом, использовавшим тройки Кобер

для

подобного анализа

(результатам этой дешифровки была посвящена последняя книга

С.

Я.

Лурье,

предшествующих работах которого были даны

до Вен-

триса некоторые правильные чтения,

частности,

для

комбинации

группы знаков

детерминативом лошадиной головы).

Практическое подтверждение

как

методов дешифровки,

так и со-

пряженных

теорией коммуникации

сигнализации Кнорозова

со-

циологических выводов

(в

частности,

связи логографических систем

со жреческим характером общества) могло быть получено

проверено

благодаря успешной дешифровкой иероглифической письменности

майя, которая была проведена Кнорозовым

1950-х

гг. и

изложена

книге

1963 г.

(Кнорозов 1963). Несколько обстоятельств помешало

должной оценке этого выдающегося открытия

и его

значимости.

На

Западе

и в

особенности

в США

большинство специалистов

(за

сущест-

венным исключением, которое представлял такой крупный лингвист,

как Лаунзберри)

во

время «холодной войны»

не

верило

возмож-

ность какого

бы то ни

было открытия, сделанного

СССР.

Об

этом

сейчас

сожалением пишут

статьях

книгах, пытающихся объяс-

нить,

почему дешифровка Кнорозова признана мировой научной

об-

щественностью

опозданием

в 30 лет. Но

нездоровый скептицизм

недоброжелательство имели место

и в

высказываниях

по

этому пово-

ду некоторых

из тех, кто в это

время

мог

наблюдать

за

работой Кно-

розова

СССР

(это

сказалось

и в тех

мемуарных писаниях, которые

перепечатывались

недавнее время).

Ни

дешифровка сама

по

себе,

ни

ее

теоретические основания

не

нашли сразу должной широкой

поддержки

признания.

Но,

хотя теория Кнорозова

им

самим изла-

галась

печати только

связи

дешифровкой,

его

многочисленные

публичные доклады

пояснения

ходе работы

(в

частности,

связи

с организованной

с его

участием широкой программой дешифровки

исторических систем письма

компьютерной поддержкой) оказали

существенное влияние

на

становление главных идей московско-

тартуской семиотической школы.

Оглядываясь назад, можно сказать,

что в это

время благодаря

ра-

ботам Кнорозова начали вырисовываться контуры

сопоставительно-

го семиотического сравнения

устного

естественного языка

и раз-

личных типов письменности.

Последние выступают

не как

объект

самостоятельного исследования,

как в

большинстве руководств

по ис-

тории письма'(в

том

числе

и в

прекрасной книге Гельба, учитывав-

шего

семиотическую сторону вопроса),

а как

вторичные структуры,

надстроенные

над

звуковым языком

отражающие

его

особенности.

Проделанные

В. В.

Шеворошкиным

до его

эмиграции типологические

исследования структуры звуковых цепей

разных языках мира

по-

казали значимость такого анализа

для

теории дешифровки. Практи-

ческой проверкой системы Шеворошкина послужила предложенная

им дешифровка карийского письма. Хотя позднейшие изыскания,

ос-

нованные

на

ранее неизвестных фактах, особенно карийско-

египетских двуязычных соответствиях, внесли существенные уточ-

нения

предложенные

им

фонетические значения

ЭНаКОЪ

ОДДО&ШЯЪ

алфавита, общее направление

его

работ,

как и

выводы

(южно-)ана-

толийском характере карийского языка, оказались правильными.

Зародился новый отдел сравнительной семиотики. Оказалось,

что

именно

этой области

А. Р.

Лурия давно проанализировал случаи

аг-

рафии

афазии

полиглотов, позволяющие четко различить разные

типы функционирования этих семиотических систем

при

поражениях

речевых

зон

коры головного мозга (Лурия

1947, с.

242-243;

1950,

с. 62-66; 1956).

этом случае оказался оправданным нейросемиоти-

ческий подход.

Теория

практика дешифровки важна

не

только своей связью

теорией письма,

в том

числе

семиотической. Дешифровка оказыва-

ется моделью научного исследования,

что

подтвердилось

при

откры-

тии генетического кода. Предложенное

еще

Гамовым сравнение

с ес-

тественным языком было поддержано дешифровкой кода, осуществ-

ленной Криком

Уотсоном. Хотя официальный запрет

на

генетику

не

был еще

снят, благодаря лекциям

И. Е.

Тамма научная общест-

венность Москвы быстро знакомилась

этим открытием.

Та

связь

ге-

нетической передачи информации

языковой, которая через

не-

сколько

лет

станет предметом обсуждения

книге Моно

об

измене-

нии

необходимости, становилась

для

многих очевидной. Сближение

наук делало успех

одной

из них

импульсом

для

развития других.

Специально

возможных аналогиях между генетикой

лингвисти-

кой позднее говорили

Р.

Якобсон

и Т. В.

Гамкрелидзе.

Как

уже

многократно отмечалось

публикациях последнего вре-

мени,

для

формирования концепции семиотики

московской группе

большое значение имел опыт зарождавшихся тогда направлений

на-

шей структурной лингвистики

и их

взаимодействие

математикой,

особенности, математической логикой.

Та

связь семиотики

с ее

при-

ложениями, которая отчетливо сказалась

роли дешифровочных

ра-

бот

для

этносемиотики Кнорозова, была постоянно ощутима

конце

1950-х годов, когда

Москве

и в

Ленинграде начались

разных

на-

правлениях семиотические поисковые работы. Одной

из

главных

об-

ластей, привлекшей внимание логиков

лингвистов, группировав-

шихся вокруг

В. А.

Успенского (сперва

Лаборатории Электромоде-

лирования, потом

Институте Научной

Технической Информации),

было

сравнительное изучение естественного языка

искусствен-

ных языков математической логики.

Задача ставилась

как

компь-

ютерная.

качестве конечной цели должны были строиться алгорит-

мы автоматического перевода

одного языка

на

другой.

этой

вы-

числительной постановке проблемы заключалось отличие от отчасти

сходных исследований, осуществленных еще с 1980-х годов членами

Венского Кружка. Из них в Москве хорошо знали работы Карнапа,

чей «Логический синтаксис языка» оказал большое влияние на всех

лингвистов и логиков, входивших в ту московскую группу, о которой

идет речь. Продолжая направление Карнапа, Рейхенбах посвятил це-

лую главу своей книги по математической логике сопоставлению ка-

тегорий естественного языка с аналогичными средствами логического

исчисления. В этом направлении стали работать и многие американ-

ские лингвисты. Работы о соответствиях элементам логических язы-

ков в английском языке начали встречаться на страницах американ-

ских лингвистических изданий.

Для того, чтобы увидеть специфику исследований, выполненных в

этой области московскими лингвистами (в частности, Е. В. Падуче-

вой) и ленинградским логиком Г. С. Цейтиным, назовем вопрос о со-

ответствиях категории прилагательных в логических языках. Те ес-

тественные языки, которые в это время исследовались для построе-

ния правил автоматического перевода, в частности, русский язык,

обладают этой категорией, которой нет прямого соответствия в логи-

ческом языке. Соответствующая идея может быть выражена посред-

ством предиката («быть белым»), но в логическом языке нет ничего

напоминающего синтаксическую категорию атрибута («белый»).

Можно попробовать построить промежуточный язык, в который вво-

дится логический аналог прилагательного. Расширение круга соот-

ветствующих языковых данных может учитывать типологию и таких

естественных языков, где нет или на более раннем этапе развития не

было прилагательных. Возможно думать о таком наборе типологиче-

ских категорий, который бы годился для сравнительного описания

естественных и искусственных языков. Эта область сравнительной

семиотики оказалась полезной для ориентации лингвистов в тех се-

мантических категориях, которые могут быть в принципе выражены

в естественном языке.

Вставший в это время перед лингвистами вопрос о метаязыке для

языкового описания заставил отнестись с особым вниманием к исто-

рическому опыту науки о языке. Весной 1958 г. на конференции по

машинному переводу едва ли не наибольший интерес вызвал доклад

В.

Н. Топорова о древнеиндийских грамматических теориях. Панини

был одним из первых ученых, построивших особый метаязык и сис-

тему формальной записи для описания санскрита. Санкрит (как, ме-

жду прочим, следует из самого его названия — «обработанный», «от-

шлифованный») был в достаточной степени искусственной системой с

нарочитой симметричностью парадигм. Поэтому возможность по-

строения для него (как и для того нормализованного французского

языка, на который ориентирована привлекшая Соссюра грамматика

Пале Рояля) не противоречит общему принципу, по которому мета-

язык строится для формализованной системы. В это время начали

оживленно обсуждаться способы построения языков для описания

систем знаков (языковых и других). Была выдвинута мысль о влия-

нии исследуемого языка-объекта на язык, используемый для его опи-

сания. Опыт фонологии стали осмыслять применительно к другим

уровням, главным образом семантическому, для описания которого

строились системы элементарных значений, и синтаксическому. Если

следовать сопоставлению фонетики и семантики с метаязыками у

Ельмслева, то именно проблемы, связывающие языковую форму с

внеязыковой субстанцией в обоих случаях требовали выяснения ме-

тодологических проблем, касающихся границ лингвистики как се-

миотической дисциплины и других областей знания, без привлечения

которых невоможно, например, построение семантического словаря

не чисто синонимически-комбинаторного (внутриязыкового) типа.

Внутри одного языка (и набора текстов на нем) можно выясить, ка-

кие значения могут комбинироваться друг с другом и преобразовы-

ваться одно в другое. Но в отличие от такого исследования внутрен-

них соотношений определение смыслов слов возможно при выходе в

другую систему (перевод) или посредством описания соотношений

значений слов языка с некоторыми объектами за его пределами.

Логики и специалисты в отдельных науках (например, химии), ко-

торые в это время начали успешно работать над созданием систем

компьютерной записи для узких областей знания, думали о возмож-

ностях сравнения разных подобных систем. Из удач, достигнутых в

формальном описании отдельных семантически ограниченных групп

терминов (подъязыков), можно упомянуть, например, предложенную

математиком Ю. И. Левиным систему записи терминов родства, при-

нятую некоторыми этнологами. Но в значительном числе областей

науки начатые работы не получили развития. Иначе говоря, сравне-

ние формализованных языков отдельных наук и: метаязыков для

их описания (не обязательно совпадающих с математическими) оста-

лось одной из возможных будущих областей сравнительной семиоти-

ки.

Реализация этих планов, теоретическая и компьютерная, оказа-

лась одной из многих задач искусственного интеллекта, которые по

ряду причин во всем мире решаются крайне медленно. С этим связа-

ны и сложности в решении многих проблем, упирающихся в этот об-

щий вопрос: автоматическое реферирование содержания научной ста-

тьи,

определение степени новизны ее результатов, создание системы

компьютерного представления содержания книг по определенным

разделам знаний. Во всех этих областях на ранних этапах становле-

ния семиотики науки был высказан ряд интересных предложений,

но,

как и в автоматическом переводе и смежных с ним областях лин-

гвистики, их развитие и компьютерная реализация в СССР оказались

чрезвычайно трудными или пока невозможными.

По отношению к лингвистике были предложены способы формаль-

ного описания отдельных уровней, либо целиком основанные на вы-

работанном в математике (теории множеств или алгебре) языке, либо

построенные (как порождающая грамматика) по образцу логического

языка.

Из числа лингвистов, серьезно усвоивших математическую техни-

ку и пробовавших применить математический аппарат для изложе-

ния результатов языкового описания, под влиянием Ельмслева рабо-

тал переводчик его «Пролегомена» Ю. К. Лекомцев. На материале

разных языков Южной, Юго-Восточной и Центральной Азии (сан-

тал ьского, вьетнамского, кхмерского, тибетского и ряда других) он

представил образцы формального описания, изложенные с помощью

особого метаязыка. Его семиотические исследования, кроме языка

охватывавшие также и другие системы знаков (мифологию, изобрази-

тельное искусство), вызывали особое поощрение у Ю. М. Лотмана,

чьи теоретические занятия семиотикой с самого начала были ориен-

тированы на такие абстрактные области математики, как топология.

Исключительно успешным шагом в том направлении, которое бы-

ло указано в исследованиях простых знаковых систем у Ельмслева,

явилась работа Зализняка о регулировании движения на перекрестке

(Зализняк 1997). На этом тщательно разобранном примере Зализняк

рассмотрел основные понятия семиотики (план выражения, план со-

держания, соотношения между ними, синонимия и т. п.). Замеча-

тельна предложенная аналогия с системой флективного словоизмене-

ния (которую в те же годы Зализняк исследовал в своей книге на ма-

териале русского языка): «Наиболее удачной является, по-видимому,

аналогия с системами словоизменения во флективных языках, на-

пример, с системой русского склонения. Знаки системы регулирова-

ния можно сравнить со словоизменительными морфемами

(окончаниями склонения), сигналы — с материальной (например,

графической) стороной этих морфем, значения — с грамматическими

(падеж и число) значениями этих морфем, ситуации — с типами

склонения» (там же, с. 33). Чрезвычайно плодотворными были пред-

ложенные в последующих семиотических публикациях Зализняка

сопоставления со знаковой системой права. При очевидности наме-

ченных им соотношений и бесспорной социальной значимости всей

этой области исследований эти работы пока не имели продолжения.

Хотя именно по отношению к праву задача построения компьютерной

базы данных давно является насущной необходимостью, серьезному

продвижению в соответствующих семиотических исследованиях пре-

пятствует отсутствие науки о праве, в СССР в эпоху бесправия полно-

стью разрушенной и до сих пор не восстановленной. Исключение со-

ставляет история права (в особенности, на Древнем Востоке, по отно-

шению к которому выполнены ценные исследования И. М. Дьяконо-

вым и созданной им школой) и предправа (в том числе и славянского

и предшествовавшего ему индоевропейского), изучавшегося предста-

вителями смежных наук (в частности, лингвистами; можно отметить

образцовый словарь Периханян к изданному ей среднеиранскому ко-

дексу).

Высокая степень стандартизации терминов и формул, облег-

чающая и языковую реконструкцию, существенно облегчила бы воз-

можные в этой области семиотические работы.

Из относительно простых систем знаков,

которыми

в это

время

наши семиотики начали сопоставлять сложные системы, следует

от-

метить

еще

правила

этикета, с

диахронической точки зрения пред-

ставляющие собой современную цивилизованную форму

ритуала.

Последний детально изучался

работах московско-тартуской школы

на материале самых разнообразных традиций.

Сравнение языка

с игрой,

намеченное

шахматной аналогии Сос-

сюра

развитое далее Ельмслевом, было привлечено главным обра-

зом

связи

другими системами знаков (например, гаданиями).

Те-

матика «языковых игр», близкая

пониманию языка

как

игры

Ельмслева, связывалась

возрастающим влиянием позднего Витген-

штейна.

В отличие

от

вырожденных систем типа

игр,

тяготеющих

эли-

минации плана содержания,

языки жестов

обладают

общем случае

коммуникативными способностями, сопоставимыми

естественным

звуковым языком.

этом смысле сравнение

ними

не

менее сущест-

венно,

чем

сопоставление

пиктографикой

иероглификой.

Из уже

сделанного

этой области можно было воспользоваться итогами работ

И.

А.

Соколянского,

которых говорится

«Нечете

чете».

В отличие

от

традиционной семиотики,

качестве объекта

для ис-

следования выбиравшей вслед

за

Пирсом

Соссюром

знак и систему

знаков,

семиотические исследования

Москве

Тарту

качестве

предмета

для

анализа

самого начала рассматривали

и текст,

кото-

рый может состоять

из

отдельных знаков

и в

этом смысле вторичен

(надстроен

над

языком

принадлежит

ко

вторичной знаковой системе).

Стремление отработать методы семиотического исследования

на

относительно простом материале, сказавшееся

выборе простых сис-

тем

для

сравнения

языком, привело

московской группе,

частно-

сти,

связанной

Институтом славяноведения

балканистики Акаде-

мии наук

(см.

Николаева

1907 с

библиографией),

сознательному

ог-

раничению характера

объема (размера)

словесных текстов,

выби-

раемых

для

анализа.

качестве удобного объекта

для

рассмотрения

были взяты прежде всего

те

небольшие фольклорные тексты, которые

являются объектом

паре миологии. Из уже

достигнутого

тому вре-

мени

отечественных исследованиях наибольший интерес

семиоти-

ческой точки зрения представляли работы Пермякова. Вслед

за

пио-

нерской работой Потебни

для

выяснения некоторых основных вопро-

сов построения текста, функции

в нем

отдельных знаков-символов

соотношения формальной структуры

семантикой (планом содержа-

ния) особенно показательными были разборы

пословиц и поговорок.

Наличие четкого соотношения двух планов делает

загадку

образцом

семиотического объекта. Более сложные мифологические значения

строго кодифицированном виде отражены

в заговоре,

исключитель-

ный архаизм традиционной структуры которого делает возможной

рекострукцию

его

исходных индоевропейских прообразов

путей

их

развития.

Структура сказочных и других более пространных фольклорных

повествователънных текстов исследовалась вслед за работой Проп-

па (повлиявшей на все московские семиотические работы начиная с

ранних индологических штудий Пятигорского), в частности, в груп-

пе,

возглавлявшейся Е. М. Мелетинским. Исследования в этих на-

правлениях шли параллельно развитию нарратологии в мировой нау-

ке (также под значительным влиянием Проппа).

Мифологические и религиозные символы, мотивы и тексты на

протяжении последних сорока лет были главным объектом исследо-

вания значительнной группы семиотиков Москвы, к которым позднее

присоединился такой тартуский специалист первой величины, как

богослов Мааинг (слушая на одном из тартуских симпозиумов дискус-

сию о сантальской мифологии между ним и Лекомцевым, нельзя бы-

ло удержаться от мысли, что основные события в этой мифологии,

два лучших мировых знатока которой сошлись вместе, из Юга Индии

в это время переместились в Тарту). Исследовались универсальные

мифологические символы, такие, как определившее целую эпоху в

истории культуры мировое дерево (Топоров 1997; см. также подроб-

нее в последней главе книги об Эйзенштейне); мировое яйцо, свя-

щенные числа и др. Вместе с тем писались работы о целых системах

мифологических знаков и текстов и их характерных признаках, на

материале индоевропейской, древнеиндийской, славянской, русской,

белорусской, балтийской, литовской, латышской, кетской и других

мифологий. Результаты сравнительного анализа были изложены так-

же в сводном двухтомнике «Мифы народов мира», содержащем кроме

сводки данных по отдельным мифологиям значительное число статей

общего типологического характера. В соответствии с современным

пониманием взаимосвязи мифа и ритуала этот вопрос исследовался в

семиотическом ключе. Изучались мифы, надстроенные над ритуала-

ми и в них включенные, процесс отделения ритуалов от мифов и по-

тери ими плана содержания, сближающего их с играми.

Из знаковых систем, не надстроенных над языком и в этом смысле

не являющихся вторичными, исследовалось изобразительное искус-

ство и музыка. На первом московском симпозиуме по структурному

изучению знаковых систем в 1962 г. с докладом об основных видах

колористического восприятия выступал художник В. Н. Вейсберг, ко-

торого некоторые из участников симпозиума (как Лекомцев, до поте-

ри им зрения сам работавший и как живописец) признавали едва ли

не лучшим живописцем эпохи. Вейсберг изложил свою психофизио-

логическую гипотезу о возможных типах живописи. Из проблем му-

зыки особое внимание привлекали работы P. X. Зарипова по возмож-

ностям моделирования мелодий на компьютере. В то время эта воз-

можность использования компьютера как потенциального вспомога-

тельного средства (как я знаю из устных обсуждений) начала зани-

мать и некоторых композиторов, как А. Шнитке.

Художественная литература как система знаков и текстов

была одной из главных проблем, вокруг которой московская семиоти-

ческая группа после симпозиума 1962 г. объединяется с тартуской.

Руководитель последней Ю. М. Лотман был по началу своей научной

работы историком литературы, воспитанником Ленинградского уни-

верситета той поры, когда в нем преподавали такие профессора, как

Гуковский. Лотман воспринял ленинградскую послеформалистиче-

скую литературоведческую традицию того времени, когда, как у

позднего Тынянова, с анализом структуры текста соединялось изуче-

ние его содержательных признаков в широком социально-историче-

ском контексте. Изложение результатов такого исследования русской

литературы на формализованном языке составило цель первых его

семиотических опытов. Те из московских семиотиков, которые, как

В.

Н. Топоров, до своих лингвистических занятий приобрели большие

познания в истории словесности, нашли у себя много общего с иссле-

довательскими интересами Лотман а. На тартуских конференциях и

летних школах едва ли не наиболее плодотворные обсуждения возни-

кали по поводу разборов литературных произведений. Эта проблема-

тика, в особенности касавшаяся русской поэзии серебряного века и

тонкостей ее интерпретации, занимала все больше места и в семиоти-

ческих изданиях, отчасти возмещавших тогда молчание по этому по-

воду официального литературоведения.

Из отдельных видов искусства, где слово не является главным

средством кодирования, внимание Лотмана и некоторых из москов-

ских семиотиков к концу 1960-х годов все больше привлекает кино.

Две его книги (вторая в соавторстве с Ю. Цивьяном) показывают его

стремление не ограничиваться только теми семиотическими вывода-

ми,

которые диктуются словесным искусством и его языковыми сред-

ствами.

Другой областью, где интересы Лотмана и его коллег пересекались

с кругом занятий части московской семиотической группы, была

культура определенной страны и эпохи как система знаковых

систем и как объект семиотического исследования. По отношению

к русской культуре и отдельным подсистемам, из которых она скла-

дывалась, познания Лотмана были неисчерпаемыми. Никто лучше

него не знал, например, правил русской дуэли и особенностей россий-

ских дуэльных пистолетов. Глава в его комментарии к «Евгению

Онегину», где он описывает русскую культуру того времени, демон-

стрирует эти его познания едва ли даже не еще рельефнее, чем книга

бесед о русской культуре. Из отдаленно сопоставимого в предшест-

вующей (пред)семиотической традиции я бы мог назвать только заме-

чательный том комментариев к «Запискам Пиквикского клуба» Дик-

кенса, написанный Шпетом (когда его лишили возможности продол-

жать философские занятия) и дающий детальное описание разных

сторон жизни Англии того времени. Рассмотрение истории культуры

в московско-тартуской школе с семиотической точки зрения сделало

возможным введение ряда новых понятий, таких, как культурологи-

ческий аналог фонологизации. Явление, ранее в культуру как систе-

му не входившее, переосмысляется как элемент общей системы.

Развитием исследований Лотмана явился предложенный

им в по-

следних работах

семиотический взгляд на историю

(Лотман

1992;

1992а). Возмоясности прогнозирования будущих путей

статистиче-

ских моделей обсуждались

как в

последних работах Лотмана,

кото-

рых ощущалось воздействие концепций Пригожина,

так и в

специ-

ально

им

собранной

в 1986 г.

Летней школе

Кяэрику

(на

спортив-

ной базе Тартуского университета).

книге «Культура

взрыв» Лот-

ман сочувственно вспоминает концепцию взрыва, защищавшуюся

Гу-

ковским,

стадиальность

марровском понимании.

настоящее

время имело

бы

смысл сопоставить

его

построения

тееорией катаст-

роф Рене Тома.

Из

этих последних обсуждений вытекает возможность

непосредственных связей семиотики

решением целого ряда насущ-

ных общественных задач.

О том, как

моделировалось прошлое

в су-

ществовавших ранее семиотических системах дает представление

ра-

бота

В, Н.

Топорова

мифологических источниках раннеисториче-

ских описаний (Топоров 1973/1997).

Из приведенных кратких данных следует,

что за 30 лет

своего

су-

ществования тартуско-московская школа сумела рассмотреть самые

разные типы знаковых систем

текстов.

При

этом была проведена

единая точка зрения

на

взаимоотношения между разными системами

внутри одной системы систем

и на

культурно-исторический

фон их

функционирования.

В последние годы жизни Лотман,

как и

некоторые

из

московских

семиотиков, настаивал

на

роли нейросемиотики. Детально

эти

про-

блемы рассмотрены

книге «Нечет

чет».

Не

подлежит сомнению,

что будущее развитие семиотики,

как и

других гуманитарных

и со-

циальных наук,

большой мере зависит

от

того, насколько

им

удаст-

ся связать свои выводы

науками естественными, прежде всего био-

логией.

Внешняя история тартуско-московского семиотического движения

подробно описана

ряде недавно вышедших книг

статей.

В них, в

частности, отмечена первостепенная роль Лотмана, помогшего мос-

ковским семиотикам

момент

их

острого конфликта

властями

и не

давшего

еще раз

удушить зарождавшуюся науку. Лотману

и его се-

миотическим изданиям принадлежит также заслуга начала воскре-

шения

тех

великих русских ученых, которые после

их

гибели

ста-

линских лагерях оставались почти неизвестными,

как

Флоренский.

ГЛАВА

СВЯЩЕННИК ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ:

СИМВОЛИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД

Павел Александрович Флоренский (1882-1937; сведения

дате

расстрела

предшествующих публикациях неверны), православный

священник

блестящий

оригинальный ученый

мыслитель, при-

знан теперь одной

из

самых примечательных личностей России пер-

вой половины двадцатого века.

Ему

посвящена целая литература,

из