Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

книге о табу слов у народов Евразии (Зеленин 1929-1930), он затра-

гивал наиболее жгучие темы в истории соотношения языкового знака

и означающего (см. выше, гл. 2). Якобсон, под влиянием Трубецкого

занимавшийся в то время чертами евразийского языкового союза,

увидел в выводах исследования Зеленина характеристику общеевра-

зийского отношения говорящих к слову. Исследование тотемов-дере-

вьев (Зеленин 1933; 1937) и духов животных (Зеленин 1936) решало

едва ли не самые сложные вопросы использования явлений природы

как знаков в древних и первобытных традициях. Подготовленные Зе-

лениным собрания русского фольклора отдельных областей и его об-

щий обзор этнографии восточнославянских народов (Зеленин 1991)

остаются до сих пор образцовыми примерами синхронного описания.

Выработка новых методов в этой именно области стала одной из

первоочередных задач филологов — участников Московского Лин-

гвистического Кружка, которые начинали с диалектологических за-

нятий и были поэтому близки к проблематике фольклорной полевой

работы. Еще во время первой мировой войны образовалась группа для

изучения этой проблемы. В нее кроме Романа Якобсона и П. Г. Бога-

тырева (которым предстояло десятилетие спустя опубликовать теоре-

тическую работу о фольклоре как виде коллективного творчества,

наметив его место среди других семиотических явлений в духе идей

Соссюра, Богатырев 1971) входил лингвист Н. Ф. Яковлев (один из

основателей современной фонологии). Якобсон, Богатырев и Яковлев

провели систематическое обследование обычаев, фольклора и языка

Верейского уезда Московской губернии. Этот труд, как и многие дру-

гие важнейшие тексты того времени (в том числе.и многие ранние

работы Трубецкого и Поливанова), до сих пор не найден, и о его со-

держании можно судить только по немногочисленным примерам,

приводимым в последующих публикациях Якобсона. Особенностью

исследования был исчерпывающий охват всех речевых жанров и ти-

пов общения на данной территории. Сходные семиотические методы в

своих последующих работах развил Богатырев в годы между двумя

войнами, когда он работал в Чехословакии и участвовал в деятельно-

сти Пражского Лингвистического Кружка. Подводя первые итоги раз-

витию идей Соссюра, в качестве наиболее успешного приложения се-

миотики к этнологии Ельмслев в своих «Пролегоменах» отмечал та-

кие исследования Богатырева, как труд о знаковых функциях одежды.

Из исследователей, близких к формальней школе, структурой фольк-

лорных текстов позднее на материале былин занимался А. П. Скаф-

тымов.

Для приложения идей бинарной классификации в этнологии много

сделал А. М. Золотарев в труде «Дуальная организация первобытных

народов и происхождение дуалистических космогонии», законченном

к 1941 г. и частично изданном посмертно в 1964 (Золотарев 1964).

Золотарев (как и независимо от него Хокарт в последней своей при

жизни изданной в 1936 г. монографии) пришел к выводу об универ-

сальности дуальной (бинарной) схемы социальной структуры Не толь-

ко во всех архаичных обществах, но и во многих более поздних, про-

должающих их традиции. В частности, Золотарев, опираясь на труды

великого египтолога Зете, дал подробное описание двойственности

всех составных частей древнеегипетской модели мира и социальной

структуры. Позднее это описание было подтверждено и дополнено в

многочисленных египтологических исследованиях нескольких после-

дующих десятилетий. Тонкие наблюдения содержатся и в еще не из-

данных разделах рукописи Золотарева, посвященных другим древним

обществам, в частности римскому. Реконструкции, касавшиеся отда-

ленных эпох истории, у него были основаны на типологических дан-

ных, относящихся ко многим позднейшим обществам, в том числе

сибирских народов, которые он изучал во время этнографических

экспедиций.

Общим для всех ученых, работавших в сфере исследования и ре-

конструкции разных архаичных семиотических систем, было стрем-

ление соединить типологическое сравнение с историческим и выйти

за рамки одной, пусть достаточно древней и архаичной традиции, со-

единив ее с рядом других для большей надежности выводов. В этом

отношении показателен путь И. Г. Франк-Каменецкого. Начав (в пе-

риод, когда его работа близка еще по методу к трудам Шилейко, с

которым он ее обсуждает) с исследований египетской религии опре-

деленного исторического периода, он приходит к выводам общего ха-

рактера, касающимся семантики. В дальнейшем он занят структурой

символов-метафор ветхозаветных, древнегреческих и других архаиче-

ских текстов. На этом пути он и такие следовавшие за ним ученые,

как Фрейденберг, встречаются с Марром и его школой.

Начальный период исследований Н. Я. Марра (1864-1934) по

культуре и литературам Закавказья отчасти продолжал широкий

сравнительный охват, характерный для Веселовского. Например,

опубликованный еще до первой мировой войны труд Марра о вступи-

тельных строфах «Витязя в барсовой (тигровой) шкуре» продолжал

линию исследования культурного символа в широком историческом

контексте, которая была намечена Веселовским, в частности, в его

работе о культе женщины в средние века. В более поздних работах

Марра осуществляется опыт проникновения в предысторию культур и

языков Средиземноморья, иногда (как в обнаружении неиндоевропей-

ских — картвельских и северокавказских — элементов в древнегре-

ческом словаре) созвучные направлению новейших разысканий.

Часть интересных работ и заметок Марра этого времени (в частности,

о языке и культуре этрусков) до сих пор не издана. В многочислен-

ных статьях Марра этого времени при отдельных интересных замеча-

ниях о языках Кавказа и смежных областей содержатся и неверные,

а подчас и фантастические гипотезы. Их число стало быстро увеличи-

ваться, когда Марр и возглавляемая им группа лингвистов и офици-

альных писак стала на путь борьбы с традиционным сравнительно-

историческим языкознанием, представителей которого (как Полива-

нова) преследуют политически.

Ситуация остается достаточно сложной. В областях истории созна-

ния, не связанных прямо с исторической лингвистикой, Марр про-

должает высказывать интересные идеи, за которыми следуют такие

ученые предсемиотического направления, как Франк-Каменецкий и

Фрейденберг. О планах его совместной работы с Эйзенштейном, Вы-

готским и Лурия говорится в книге об Эйзенштейне. Сходство в по-

нимании Выготским и Марром (как и Леви-Брюлем и другими этно-

логами, на него повлиявшими) черт архаического комплексного

мышления обсуждается также в связи с теориями Выготского.

Противоречивое соединение у Марра интуитивных прозрений, ино-

гда гениальных, с совершенно ложными построениями анализировала

его ученица Фрейденберг в записях того времени, когда писаниями

состарившегося Сталина, ни с кем не желавшего делиться властью,

давно умерший Марр из признанного единственного официального ав-

торитета во многих гуманитарных науках был превращен в главный

предмет поношений. С влиянием Марра можно связать иные гипоте-

зы Фрейденберг об отзвуках в древнегреческой религии некоторых

символов древневосточных культов, которые подтвердились по мере

исследования последних в ранее неизвестных традициях, взаимодей-

ствовавших с греческой, как, например, угаритская. О других приме-

рах редкостной точности реконструкций Фрейденберг уже говорилось

в другой связи.

Возраставшее у Фрейденберг (как и у немногих ее сверстников,

уцелевших после расстрелов, тюрем, ссылок, травли в газетах, преда-

тельств учеников) ощущение изоляции и отъединенности выражено в

ее записи, сделанной 20 марта 1954 г. (через год после смерти Стали-

на, когда надежд на перемены в положении гуманитарных наук еще

не было) на тексте ее завершающего семиотического труда «Образ и

понятие»: «Приходится начинать все с того же. С тюремных условий,

в которых писалась работа. У меня нет права на научную книгу. А

потому я писала на память. От научной мысли я изолирована. Уче-

ники и друзья отвернулись, аудитория отнята. В этих условиях я ре-

шила синтезировать свой тридцатисемилетний исследовательский

опыт, чтоб на этом заглохнуть. Прохожий! Помолись над этой рабо-

той за науку» (Пастернак 1981, с. 329). Вся книга переписки Фрей-

денберг с ее двоюродным братом — поэтом Пастернаком — свиде-

тельство того огромного общечеловеческого содержания, который в

себе заключает история семиотики в России. Эта наука развивалась в

условиях непрерывных преследований. Она была наделена автоном-

ной силой, непосредственно не зависевшей от обстоятельств, в кото-

рых она возникала.

Особый интерес представляет посмертно изданный курс лекций

Фрейденберг по истории культуры. Он представляет собой детальную

семиотическую критику всех институтов современной цивилизации.

Фрейденберг показывает, что они сохраняются тысячелетиями без

всяких на то рациональных оснований. Бе книга представляет собой

одну из вершин семиотической науки о культуре.

Наиболее детально разработанную концепцию культуры как сис-

темы знаков, служащих для управления поведением, выдвинул еще в

начале 1930-х гг. Выготский, см. о ней в особом разделе.

На пересечении семиотической истории культуры, психофизиоло-

гии и генетики было сделано исследование С. Н. Давиденкова об эво-

люционно-генетических механизмах в психоневрологии (Давиденков

1947).

В ней за несколько десятилетий до известной работы Джейнза

о происхождении сознания была высказана гипотеза о наличии в ис-

тории многих обществ направленного отбора людей определенного

типа, способных к решению символических задач особого рода. Неко-

торые из основных положений работы (в часности, идея пандемии

страха и связанных с ней ритуалов, напоминающих описанное Фрей-

дом поведение невротика) основаны на проработке данных, собран-

ных у народов Крайнего Севера такими этнографами, как ЕЙтернберг.

Существенное уточнение по сравнению с нерасчлененным употребле-

нием термина «первобытное сознание» у многих ученых, писавших!

на те же темы, состояло в том, что сеть бессмысленных ритуалов соз-

дается позднее под влиянием увеличивающейся пандемии страха. На

этом пути можно искать ответа на вопрос, поставленный Леви-Строс-

сом, об относительно небольших достижениях «мысли дикаря» или

первобытной науки по сравнению с современной.

Широкую семиотическую перспективу имел в виду в своих иссле-

дованиях по истории знания В. И. Вернадский. Работая и преподавая

в Париже в вынужденной эмиграции, позднее сочтенной академиче-

ской командировкой, он участвовал вместе с Тейар де Шарденом и

его учеником Ле Руа в выработке понятия ноосферы, в которую

переходит Земля из предшествующего ей состояния биосферы.

Дальнейшее семиотическое развитие эта идея получила в переписке с

Вернадским Флоренского (см. ниже главу о последнем), предложив-

шим понятие пневматосферы, воздействующей на символизи-

рующую (означающую) сторону символов (знаков). По Лотману, зна-

ки и построенные из них тексты образуют семиосферу. Близкие

идеи высказывал также К. Поппер в своем учении о трех мирах (при-

родных явлений, культурных явлений и явлений культуры, которые

еще не реализовались, как ненаписанные симфонии и недоказанные

теоремы, иными словами, существуют как виртуальные означаемые

без означающих).

В истории ноосферы, как и в биологической предыстории мозга,

согласно принципу Дана, изложенному в «Нечете и чете», Вернад-

ский видел постоянное движение вперед (если принимать во внима-

ние развитие всех стран мира и брать интервалы по 25 лет). Поэтому,

хотя Вернадский проницательно предвидел еще в начале 20-х годов

основные трудности развития, много позднее сформулированные Рим-

ским клубом (включая и вероятность военного использования атом-

ной энергии), его отличал оптимизм конечных исторических прогно-

зов.

В семиотической книге «Научная мысль как планетное явле-

ние»,

законченной в 1938 г., но впервые увидевшей свет (с большими

цензурными купюрами) только 40 лет спустя, Вернадский, рассмат-

ривал историю ноосферы в целом. Он доказывал, что ноосфера в сво-

ем развитии в конечном счете устраняет все препятствия, возникаю-

щие на ее пути, в том числе и режимы типа гитлеровского и совет-

ского. С началом второй мировой войны он обосновывал в своих со-

чинениях неизбежность поражения Гитлера и подобных ему персо-

нажей. Человечество как вид не может подвергаться самоуничтоже-

нию.

Вернадский прогнозировал необходимость применения науки

для управления человечеством как единым целым, не видя альтерна-

тивы мировому правительству. ,

Колоссальная научная интуиция Вернадского

позволила

ему сде-

лать в пространстве-времени целый ряд после-сказаний, касающихся

отдаленного прошлого, которые подтверждены современной археоло-

гией, историей и семиотическими исследованиями древних культур.

В книге о научной мысли как планетарном явлении и в последовав-

шей за ней последней книге «Химическое строение геосферы Земли и

ее окружения», также изданной с купюрами посмертно (Вернадский

1965),

он дает новые, для того времени революционные датировки

ряда явлений биосферы и ноосферы, в пользу которых можно привес-

ти теперь новые доводы, ему в момент написания этих книг, разуме-

ется, неизвестные. Он говорил о возможности открытия городских

культур развитого типа в Малой Азии в 7-5 тыс. до н. э. (Меллаарт

сделал это открытие в Чатал-Гююке через 20 лет после смерти Вер-

надского). Вернадский дал описание большого древневосточного горо-

да, существовавшего за 5-4 тысячи лет до нас, в деталях подтвер-

жденное последующими сенсационными находками в Эбле. Послед-

ние,

как и предшествовавшие им раскопки архивов Хаттусаса (Богаз-

Кале) и Угарита, среди прочего дали много нового для предыстории

метасемиотики письменных текстов: в этих трех клинописных архи-

вах засвидетельствовано в 3-2 тыс. до н. э. использование писцами

особого клинописного знака — «глоссового клина», которым они обо-

значали слова иноязычного происхождения.

По словам Вернадского, написанным 60 лет назад: «история науч-

ного знания, даже как история одной из гуманитарных наук, еще не

осознана и не описана... Только за последние годы она едва начинает

выходить для нас за пределы "библейского" времени, начинает выяс-

няться существование единого центра ее зарождения где-то в преде-

лах средиземноморской культуры, восемь-десять тысяч лет назад»

(Вернадский 1977, с. 23). 3to утверждение, сделанное в 1938 г.,

60 лет спустя оказывается подтвержденным всем ходом археологиче-

ских, лингвистических и культурно-исторических открытий и нахо-

док. С одной стороны, Вернадский правильно наметил те основные

центры от Месопотамии до Египта и долины Инда, которые должны

были находиться в контакте друг с другом на протяжении тысячеле-

тий. С другой же стороны, опираясь на последний ему известный ва-

риант теории центров одомашнивания растений Н. И. Вавилова (са-

мый последний вариант, изложенный Вавиловым в виде большой мо-

нографии в тюрьме, уничтожен следователем по окончании следст-

вия),

он отмечал одновременно и роль юго-восточно-азиатского цен-

тра, предсказывая и здесь большие открытия, в самом деле позднее

осуществившиеся.

Из наблюдений общего характера, содержащихся в исследованиях

Вернадского по истории культуры и науки, особенно интересна дан-

ная им характеристика немногих переломных периодов (к которым

он со всеми основаниями относил и первую четверть нашего столе-

тия).

Важнейшей чертой их он считал работу целой группы исследо-

вателей-пионеров. В этом смысле труды Вернадского по истории нау-

ки йМСЮТ ДЕСЯКО* Значение: и как собственно семиотические работы,

и как исследования, стимулирующие изучение самой семиотики. Для

нее в описываемый период характерно именно это явление: наличие

созвездия выдающихся ученых, работающих в сходных направлени-

ях, мало или почти ничего не зная друг о друге.

Из отдельных фигур в истории европейской культуры Вернадского

(как и многих других персонажей нашего обзора, например, Андрея

Белого, Флоренского, Бахтина, Проппа) занимал Гете. Ему как нату-

ралисту и философу — предтече будущего Вернадский посвятил одну

из последних своих статей. Как едва ли не главное достоинство Гете-

ученого Вернадский подчеркивал то, что он не следовал общеприня-

той классификации наук, объединяя их по проблемам. По существу

вся современная семиотика основана на таком подходе.

В своих неоконченных трудах по истории науки Вернадский стре-

мился к охвату и Европы от античного знания (история которого из-

ложена им с пониманием его взаимосвязей с вавилонским в духе по-

влиявших на него работ Нейгебауэра) до нового времени (включая и

раннюю историю русской науки), и восточной науки, особенно ин-

дийской. В последнем отношении он, как позднее семиотики младше-

го поколения, не мог не испытать воздействия плеяды замечательных

востоковедов — своих современников. Для семиотики и ее истории

особенно много значили труды Ф. И. Щербатского по буддийской ло-

гике.

В этом отношении чрезвычайно интересно объяснение Щербат-

ским отрицательной теории значений слов в буддийской логике. Как

было позднее отмечено, по сути речь идет о мысли, близкой к выво-

дам из системного характера языка у Соссюра и в глоссематике: зна-

чение слова означает не то, что другие слова, для объяснения сино-

нимов в школе Соссюра введено понятие дуализма знака (см. ниже в

главе о Флоренском).

Свои смелые сопоставления восточных и западных философских

концепций Щербатской подтверждал с помощью эксперимента: пере-

водя Бергсона на санскрит, он получал формулы, близкие к древне-

индийским философам, с которыми он его сравнивал. Результаты по-

добных сравнений разных мыслителей изложены в английском тек-

сте его «Буддийской логики» в завершающем разделе «Индоевропей-

ский симпозиум о реальности окружающего мира». И этот раздел, и

вся книга в целом, вышедшая в Ленинграде в начале 1930-х годов,

отличается редкостной независимостью суждений. В начале книги

содержится выпад против всех материалистов и связи их псевдофило-

софии с политическим маккиавелизмом, по тому времени даже для

не подлежавших цензуре академических изданий удивляющий своей

смелостью.

И сопоставления санскритских и тибетских логических текстов у

Щербатского, и аналогичные наблюдения над тангутскими их пере-

водами, содержащиеся в посмертно изданных записях, сделанных

Невским перед его арестом, содержат бесценные материалы для по-

строения такой семиотической теории соотношения естественного

языка и логики, которая выходила бы за рамки нескольких европей-

ских языков (в том же плане весьма важны послевоенные публика-

ции польского лингвиста Хмелевского, где речь шла о сходстве

структуры классического китайского языка с логическими языками).

В СССР эти работы были прерваны на несколько десятилетий после

закрытия основанного Щербатским Института буддийской культуры

и ареста лучших его учеников, как и многих других ленинградских

востоковедов. Возможный взлет русской науки в этом направлении

был остановлен.

К числу многообещавших исследований в области теории эволюции

семиотических явлений, прерванных террором в 1930-е годы, при-

надлежат и разные варианты волновых моделей. Одна из них, позд-

нее получившая в своих экономических приложениях большую из-

вестность, была построена известным экономистом Н. Д. Кондратье-

вым. С самого начала его полевых занятий в них можно найти общие

черты с указанными выше семиотическими работами. Кондратьев на-

чал со сплошного экономического описания одного уезда, результаты

которого были им опубликованы в монографии 1916 г., сопоставимой

с проделанным Якобсоном, Богатыревым и Яковлевым описанием

всех знаковых систем и текстов одного уезда.

В 20-е годы, когда Кондратьев, побывавший в тюрьме после боль-

шевистского переворота как эсер, был директором Института эконо-

мической конъюнктуры, он произвел расчеты 25-летних циклов спа-

да и подъема (вместе дающих 50-летние полные циклы) в экономике

и связанных с ней социальных и культурно-исторических процессах

капиталистических стран Европы и Америки за последние два с по-

ловиной века. Первые результаты работы были им изложены в статье

«Большие циклы конъюнктуры», впервые напечатанной в 1925 г.

(Кондратьев 1993, с. 24-83), а затем в монографии, ввышедшей в

1928 г. Без компьютеров его небольшая группа выполнила колос-

сальную работу по динамике цен, заработной платы, объема капита-

ла, процента на капитал в Голландии, Англии, Франции, Соединен-

ных Штатах в XVIII-XX вв. Его расчеты совпадают и с эмпириче-

скими фактами капиталистической экономики вплоть до конца на-

шего столетия, что и вызвало большой интерес к «кондратьевским

волнам». Кондратьев считал, что в период обусловленного капитали-

стической экономикой спада происходит постепенное накопление но-

вых научно-технических достижений. При условии их бесперебойного

внедрения они могут дать новый подъем. По Кондратьеву эти циклы

связаны также с войнами и революциями.

Кондратьев полагал, что 25 лет нужно для того, чтобы пришло но-

вое поколение, способное оценить изобретения, сделанные во время

спада, и их внедрить. И здесь мы подходим к роковым для истории

России вопросам. В истории русской культуры мы сталкиваемся со

множеством изобретений. Их никогда не внедряли. Поколения сме-

няются, но остаются прежние чиновники. Нового они никогда не

воспримут. Это касается и семиотики. Сделанные в ней изобретения

могли бы помочь в создании информационного общества. Эти и дру-

гие открытия не применяются. В момент кризиса, подобный тепе-

решнему, нормальное общество обращается к возможностям науки.

Но не в России. В России в момент кризиса решают экономить на

науке. Возможности выхода из спада тем самым закрываются.

Гибель Кондратьева в первые годы сталинского террора остановила

начатую работу по описанию и расчету циклов развития. Сам Конд-

ратьев писал, что кроме открытых им волн наблюдаются циклы

большего и меньшего размера.

На материале художественной литературы «закон волн» пробовал

обосновать многосторонне образованный филолог Б. И. Ярхо (1889-

1942).

Уже зная о новейших выводах физики микромира, он мечтал

об обнаружении в истории литературы волн такого рода, как те, ко-

торые описываются уравнениями квантовой механики. В частности,

его интересовала возможность полного исключения субъекта из по-

добного исследования. Гипотетический результат таких занятий мыс-

лился ему так: «Вся история литературы составляется из массы вол-

нообразно (и, в принципе, независимо друг от друга) эволюционирую-

щих признаков. Иные из этих признаков связаны друг с другом коре-

ляцией и развиваются конексивно в течение некоторого времени, то

есть подъемы и падения волн у них на известном протяжении совпа-

дают. Эти совместные подъемы и падения знаменуют большие или

меньшие смены стилей» (Ярхо 1997, с 256-257; сохраняю характер-

ные черты орфографии автора, упрощавшего сдвоенные написания со-

гласных). Вводя дальнейшие уточнения в эту общую схему, Ярхо ис-

пользует принципы морфогенеза («философской анатомии») Жоффруа

Сент-Иллера, развивавшего идеи Гете. В частности, он применяет

компенсационный закон, устанавливающий взаимные обратные кор-

реляции между отдельными признаками. На материале русской час-

тушки (и аналогичных немецких и испанских жанровых форм) дей-

ствие этого закона в соотношениях между элементами разных уров-

ней Ярхо продемонстрировал в статье, при его жизни изданной на За-

паде,

а в русском варианте опубликованной совсем недавно (Ярхо 1984).

Весьма любрпытно сравнить эту работу с написанным почти одновре-

менно этюдом князя Н. С. Трубецкого о русской частушке. Структур-

ный разбор Трубецкого интуитивно выявляет некоторые из формаль-

ных признаков, для анализа которых Ярхо применяет свой аппарат.

Ярхо начал свои исследования по математически точному описа-

нию разных литератур Европы в начале 1920-х годов. Сперва в рус-

ских, а потом преимущественно в западных изданиях он успел опуб-

ликовать первые их результаты еще до своего ареста, происшедшего в

середине 1930-х годов, и продолжал их в немыслимо трудных усло-

виях ссылки (Ярхо 1997). В науке о литературе он хотел применить

методы, оправдавшие себя в точных науках. Его труды по математи-

ческому литературоведению напечатаны только в извлечениях, зна-

чительная часть им сделанного ждет издания (Ярхо 1969; 1984; Гас-

паров 1997, с. 468-484; Шапир 1990). Исходя из тройственного деле-

ния структуры произведения на звуковой строй, стиль и образы, Яр-

хо предлагал соответственно развивать точные методы в трех нау-

ках — фонике, стилистике и поэтике (иконике), Ярхо 1927. Значи-

тельный интерес представляет возникшая вокруг подхода Ярхо дис-

куссия по поводу возможностей чисто количественного определения

отличительных признаков .направления (классицизма или романтиз-

ма),

стиля, вида речевого жанра, автора. Шпет и другие сторонники

феноменологической точки зрения возражали против преувеличения

роли подсчетов (Акимова 1997, с. 266-267, прим. 11 и др.). Важной

методологической особенностью работ Ярхо было то, что он стремился

сделать науку о литературе такой же точной, как естественные нау-

ки,

на выводы которых (в частности, на эволюционную теорию Се-

верцова и закон независимости Менделя) он ориентировался. Прин-

ципиальной разницы между естественными и семиотическими дис-

циплинами для него не было, хотя в принимавшемся им различении

уровней произведения и дисциплин, которые должны были занимать-

ся каждым из этих уровней, сказывались особенности строения лите-

ратурных текстов и знаков, из которых он состоят.

Период между второй мировой войной и первыми годами хрущев-

ской оттепели был крайне тяжел для остававшихся в живых и про-

должавших работать ученых. Большинство из них если все еще за-

нимались общими семиотическими проблемами, то (как, например,

Бахтин или Фрейденберг) писали «в стол» для себя и для предпола-

гаемых читателей в далеком будущем. Многим пришлось ограничить-

ся текущей прикладной преподавательской, издательской или ком-

ментаторской работой.

«Космополитическая» антисемитская кампания, заодно ставшая

антисемиотической, не только привела к изгнанию крупнейших уче-

ных (таких, как Жирмунский, перед тем не раз арестовывавшийся)

из университетов и к запрету на теории Веселовского и других, о ком

речь Шла выше. Арестовали и убили нескольких видных профессо-

ров,

как Г. А. Гуковского (начинавшего с продолжения формализма

применительно к истории русской литературы и эволюционировавше-

го в сторону тонкого семантического анализа символов, как в книге о

Пушкине и русских романтиках). Атмосфера академических инсти-

тутов была враждебна семиотике и связанным с ней направлениям.

Книги, каким-то чудом изданные сразу после конца войны, как «Ис-

торические корни волшебной сказки» Проппа, подвергались разнуз-

данным поношениям. Инквизиция свирепствовала. Когда лингвист

А. А. Реформатский, начинавший в 1920-е годы с семиотических ра-

бот (о структуре новеллы, о типографских шрифтах) и остававшийся

верным увлечениям молодости, издал учебник по введению в языко-

ведение, где излагалась (с оговорками, которые оказались недоста-

точными) семиологическая теория обозначаемого и обозначающего по

Соссюру, на него напали с остервенением. Один из лингвистов, вы-

ступавших на обсуждении книги, предлагал передать дело сразу в

Комитет Государственной Безопасности. Выступавшего вскоре поощ-

рили, избрав в Отделение литературы и языка Академии наук, и

позднее охотно принимавшее в свой состав стукачей.

Тем не менее те лингвисты, которые были близки к семиотически

понимаемой теории языка, продолжали исследования в этой области.

В частности, это относится к членам Московской фонологической

школы, к которой кроме А. А. Реформатского и Н, Ф. Яковлева (ее

основателя, который под давлением властей отходил все дальше от

науки в сторону фантазий позднего Марра, но еще писал интересные

грамматики северо-западно-кавказских языков) принадлежал бле-

стяще одаренный историк русского языка В. Н. Сидоров (рано аре-

стованный по тому же делу славистов, что и Виноградов, не лучшим

образом себя проявивший по отношению к нему на допросах), по-

строивший вместе с Р. И. Аванесовым новую модель описания рус-

ских диалектов, разносторонний исследователь истории русского, дру-

гих славянских и^некоторых неиндоевропейских языков П. С. Куз-

нецов и тонкий филолог Г. О. Винокур (Винокур 1990), Дискуссия о

структурных методах словообразовательного анализа основ между

Винокуром и германистом А. И. Смирницким, прошедшая в научных

журналах в послевоенные годы, показала, что теоретический уровень

синхронной лингвистики был в те годы очень высоким, хотя число

ученых этого класса было весьма ограниченным. Московская школа

возникла почти одновременно с Пражским Лингвистическим Круж-

ком и во многом была ему параллельна (Кузнецов нередко в лекциях

ссылался на то, что Сидоров предложил понятие «гиперфонемы», не

зная о сходной мысли Трубецкого, в этом же смысле использовавшего

термин «архифонема»). Но москвичи имели очень ограниченные воз-

можности публикации и наиболее интересные идеи, в частности, лин-

гвистические задачи или проблемы, в молодости сформулированные

Сидоровым, передавались в виде лингвистического фольклора. Лин-

гвист-полиглот Л. И. Жирков, вместе с Яковлевым занимавшийся

кавказскими языками, в своей грамматике табасаранского языка дает

разбор системы падежей в монографии Ельмслева, посвященной этой

теме и в большой степени пользующейся предшествующими описа-

ниями северокавказских языков. Но такие примеры взаимодействия,

хотя бы и в плане критики, с западным структурализмом оставались

редкостью. Страну искусственно погружали в провинциальный изо-

ляционизм.