Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

которой мы назовем только часть, имеющую отношение к его семио-

тическим («символическим» в его понимании) интересам и занятиям

(ср.

более подробные библиографические данные о публикациях

предшествующего десятилетия: Hagemeister 1990). Его интеллектуаль-

ные таланты были многообразны. Едва ли можно найти хоть одну об-

ласть исследований и духовного творчества, которая бы не привлекла

его внимания. Он был ученым богословом, математиком (главное его

занятие в университетские годы), электротехником (специализировав-

шимся на технических материалах, необходимых для этой отрасли),

поэтом, искусствоведом, историком культуры, филологом, изучавшим

греческие и старославянские тексты, философом, семиотиком — если

ограничиться беглым перечислением только некоторых из его про-

фессиональных занятий, составить исчерпывающий список которых

было бы нелегко. Обсуждая причастность Флоренского к некоторым

основным чертам русского духовного наследия, нельзя не коснуться

его склонности к всеобъемлющему энциклопедическому знанию, ко-

торое он всю жизнь стремился расширить. Эта черта характерна для

русской культурной традиции. Он сам писал об этом объединении

знаний и жизни в статье о духовном основоположнике современной

России, Св. Сергии, сравнивая его традицию с древнегреческой (Фло-

ренский 1985, с 65-68, 80). По мысли Флоренского, эта установка не

имеет ничего общего с Ренессансом, который он отрицал и от которо-

го отталкивался. Флоренский был также против современной специа-

лизации (не профессионализации, потому что в каждой из интересо-

вавших его областей он ориентировался свободно) и раздробления

знаний. В этом он видел признаки духовной карастрофы, которая

разрушает личность. В этих современных болезненных явлениях он

усматривал отдаленные следствия философии Возрождения, возобла-

давшей начиная с шестнадцатого века (Флоренский 1990, с. 344-

350).

Это отрицание у него распространялось и на Леонардо, что па-

радоксально, потому что их иногда сравнивают по широте и размаху

интересов и сделанного (о его негативном отношении к Леонардо да

Винчи ср. Slesinski 1984, pp. 11, 21-22; тем не менее у Флоренского

можно встретить и положительные замечания о живописи Леонардо:

Флоренский 1985, с. 148-149, 301).

Этому отрицаемому им современному взгляду Флоренский проти-

вопоставлял свое понимание Жизни как целого. Он стремился про-

должить древнегреческий целостный взгляд и средневековую точку

зрения, воспринятую Православной Церковью.

В своих автобиографических записках Флоренский рассказывает,

как рано в своей жизни он испытал ощущение единства всех вещей в

Природе. Это эстетическое чувство лежит в основе религиозных и

философских взглядов, выраженных им в первой обобщающей его

книге «Столп и утверждение истины» (Флоренский 1914). Незадолго

до своей гибели в письме из Соловецкого лагеря он писал, что на про-

тяжении всей своей жизни он изучал мир как целое, как единую

картину и единую реальность. В каждый период жизни он выбирал

определенное сечение мира, но его при этом занимало его строение в

целом (Флоренский 1988; 1988а; Андроник 1982, с. 276). Такое со-

единение целостного взгляда на мир с попеременной сменой точек

зрения на отдельные его участки было основной чертой его творчества.

Он подчеркивает значимость для себя идеи Целого во введении к сво-

ей завершающей синтезирующей работе «У водоразделов мысли», ча-

сти которой теперь опубликованы (Флоренский 1990, с. 33). Предпола-

галось, что особая часть книги будет посвящена Целому как проблеме

(там же, с. 361, 363, 365) Изучая разные стороны деятельности Фло-

ренского, нужно не упускать из вида этот объединяющий принцип.

Из этих разных областей семиотику следует признать главной, по-

тому что символ в самом широком смысле был главным понятием его

философии. Пользуясь кантианской терминологией, он пишет об этом

в своей автобиографии. По его словам, в течение всей жизни он за-

нимался только одной темой — соотношением события и ноуменаль-

ного,

тем, как ноуменальное проявляется в феноменальном (событий-

ном),

как оно воплощается и обнаруживается. А это и составляет, с

его точки зрения, проблему символа. Поэтому, по его словам, он всю

жизнь занимался только одной проблемой — проблемой СИМВОЛА

(Флоренский 1992, с. 153; выделено Флоренским). Говоря о первых

своих интеллектуальных эмоциях, он утверждает, что они всегда бы-

ли связаны именно с этой проблемой (там же, с. 157). Рассказывая о

мистических восприятиях в своем детстве, он говорит, что благодаря

им он и приобрел свое мировоззрение, согласно которому именуемое

заключено в имени, символизируемое — в символе, который и явля-

ется символизируемым (там же, с. 35). Флоренский рассказывает об

эпизоде своего детства, когда он ощутил символический смысл золо-

то-зеленого цвета виноградной лозы. Этот рассказ обнаруживает не-

сомненное сходство с аналогичной картиной из детства Андрея Бело-

го,

у которого роль символа выпала на долю красного цвета (исследо-

ватель персональной истории цветообозначений мог бы по этому по-

воду задуматься над значимостью красного домино и других красных

символов, не объясняемых только из символики первой русской ре-

волюции, в романе Белого «Петербург» и в его стихах). При даль-

нейших биографических связях Флоренского с Белым несомненна и

причастность обоих в молодости к неоромантизму русского символи-

стического движения. Поэтому кажется уместным и сближение с го-

лубым цветком Новалиса, характерным для времени того религиозно-

го откровения в раннем немецком романтизме, которым в то время

занимался Жирмунский и близость которого к своему раннему мис-

тическому опыту ощущали Белый и Блок. Позднейшие занятия Фло-

ренского теорией символа связались и со старой логической традици-

ей,

идущей от средних веков, и с богословскими занятиями. Но на

раннем этапе напряженный эстетический интерес Флоренского к

символу оказывался созвучным преобладающим настроениям в кру-

гах русских символистов.

В последнее время начали изучать взаимное обогащение Флорен-

ского и Андрея Белого, касавшееся философии и искусства (Бабич

1998,

с. 7, 23). Из переписки Флоренского с Андреем Белым видно,

что первый помог второму в выработке научного понимания термина

«символ», обсуждаемого Белым в статьях, вошедших в его книгу

«Символизм» и в последующих работах, где Белый настаивает на

том, что он всегда оставался символистом. Отношение Флоренского к

символизму со временем стало более критическим. В работах 20-х го-

дов он замечает, что русским символистам не хватало сравнительно-

исторического метода для изучения символических образов и их за-

конов (Некрасова 1984, с. 103). Флоренский, как и другие крупней-

шие фигуры русского семиотического движения, стремился к соеди-

нению синхронного понимания символа (больше характерного для

символистов за возможным исключением Вяч. И. Иванова и И. Ф. Ан-

ненского) с диахроническим.

Хотя Флоренский (примерно в одно время с Соссюром) развивал

введенное в средневековой логике вслед за Св. Августином различие

между «символизируемым» («означаемым» Соссюра, средневековым

логическим signatum) и «символизирующим» («означающим» Сосенка,

средневековым логическим signans), для него две эти стороны «сим-

вола» («знака» Пирса и Соссюра, средневекового логического signum)

были тесно связаны друг с другом (в большей мере, чем это предпола-

галось в других семиотических теориях этого времени). Флоренский

(в соЬтветствии с общей идеей целостности) подчеркивал целостный

характер символа как в общесемиотических, так и в специальных

лингвистических своих сочинениях. Например, в слове, рассматри-

ваемом им как характерный пример символа, разные уровни (на вве-

дении которых он настаивал, как и Шпет в «Эстетических фрагмен-

тах») не должны быть отделены друг от друга. В особенности сущест-

венные выводы из этого следуют для произведений изобразительного

искусства, где, по мнению Флоренского, самый характер символизи-

рующего (например, красок) меняется под воздействием символизи-

руемого.

В своей программной статье «Имяславие» Флоренский обосновыва-

ет определение символа, по которому это — явление, которое больше

самого себя. Символ отличается сам от себя, больше самого себя, но

проявляется через себя (Флоренский 1990, с. 287). Это понимание

или определение символа он считал формальным. Для его пояснения

Флоренский пользовался термином «энергия», который он применял

в значении, ему приданном в философии языка Вильгельма фон Гум-

больдта (оказавшего на него не меньшее воздействие, чем на Потеб-

ню,

Шпета, Соссюра, Хомского). Символ представляет собой такое

явление, энергия которого соединяется с энергией другого явления, в

данном определенном отношении более ценного, чем сам символ.

Благодаря их взаимодействию символ несет в себе соединение обеих

энергий (там же). Объясняя основное свойство символа, заключаю-

щееся в том, что он больше сам себя (там же, с. 330), Флоренский ут-

верждает, что слово отвечает этому определению символа и при этом

удвоенным образом, потому что в нем можно видеть одновременно

объект и субъект познания (там же, с. 293; соединение объекта и

субъекта в символе в те же годы обсуждается в России несколькими

молодыми философами, испытавшими влияние феноменологии Гус-

серля, в том числе и юным Пастернаком в его «Символизме и бес-

смертии»).

Это представление о символе определяет онтологические взгляды

Флоренского. Символы — это каналы, необходимые для нашего об-

щения с реальностью. С помощью символов и посредством них мы

касаемся того, что до этого было отрезано от нашего сознания. Мы

слышим реальность благодаря имени и видим ее благодаря зритель-

ному знаку. Символы — это отверстия, проделанные в нашей субъек-

тивности. Поэтому они не подчиняются законам субъективности. Их

структура полна антиномий (снова влияние философии языка Гум-

больдта, и в этом отношении воздействовавшего на Соссюра). Но

именно благодаря своей противоречивости они реальны (Флоренский

1990,

с 344).

Это представление о символах идет рука об руку с общей идеей ис-

тины как основанной на антиномиях. Распространение этой точки

зрения и на веру (Флоренский 1914; об этом понимании веры как ос-

нованний на антиномиях и об интересных параллелях у Хайдеггера

ср.

Slesinski 1984, pp.

77-151;

ср. также Фудель 1988, с. 63-70) было,

возможно, самой спорной частью богословских взглядов Флоренского.

Именно с этим полемизировали такие крупные русские философы,

как Николай Бердяев и князь Евгений Трубецкой и в своих статьях

(Бердяев 1914; Трубецкой 1914), и в дискуссии в Религиозно-Фило-

софском Обществе сразу после выхода в свет книги Флоренского

«Столп и утверждение истины» (Фиолетова 1990, с. 25-26; ср. Slesin-

ski 1984, pp. 46-47). Позднее сходные возражения выдвигались и в бо-

гословских сочинениях (Флоровский 1930; 1981, с. 495). В новейшей

русской философской и художественной литературе, где разгорелись

споры «рго и contra» Флоренского (и даже вышел целый сборник с та-

ким названием), иногда поворяется взгляд, сходный с бердяевским

(ср.

в игровой полуиронической прозе: Галковский 1992, с. 277).

Флоренский придавал антиномиям особое значение. Их открытие и

использование представлялось ему важнейшим философским дости-

жением Канта (Флоренский 1909; 1914, с. 158-159, 584), чьи теории

в целом он не принимал; особенно от него доставалось Марбургской

школе неокантианства (в то время ставшей популярной в России;

достаточно напомнить о ее влиянии на Андрея Белого, к тому време-

ни философски разошедшегося с Флоренским). Поэтому к числу па-

радоксов или антиномий, которых в его научной судьбе немало, при-

надлежит и множество совпадений в философии символических форм

Кассирера с сочинениями на ту же тему, написанными в те же годы

Флоренским. Богословская и философская роль противоречивых ут-

верждений изучалась в первой большой книге Флоренского в связи с

логическим парадоксом Льюиса Кэрролла (Флоренский 1914, с. 504).

В этой части своего труда он выступает одним из первых критиков

логического принципа tertium поп datur, который был пересмотрен в

интуиционистской математике Брауэра (Brower 1908) й его школы, а

также в известной статье молодого А. Н. Колмогорова (Колмогоров

1925).

Флоренский, в этой части своих методологических работ со-

поставимый с современными теоретиками, критикующими «принуди-

тельность» позитивистского метода (Feyerabend 1976), рано откликнул-

ся на парадокс Кэрролла. Он подошел к обсуждению философских

следствий неприятия принципа «исключенного третьего» лишь не-

сколько позднее Врауэра (работа последнего опубликована через 3 го-

да после статьи Кэрролла). Флоренский излагает на формальном ло-

гическом языке казалось бы противоречивую фразу «Небо — голубое;

на закате небо — красное». Он пытается разрешить парадокс, прини-

мая во второй половине фразы другой денотат (если ввести более но-

вую терминологию) для слова «небо». Еще важнее для всей книги

Флоренского иллюстрация этого же принципа на богословском при-

мере (Флоренский 1914, с. 504-505), различные варианты которого и

позднее рассматривались в той же связи (Серрюс 1948, с. 93-94).

Флоренский рассматривает кажущееся противоречие двух точек зре-

ния, для него равно приемлемых: «Рационалист говорит, что проти-

воречия Священного Писания и догматов доказывают их не-

божественное происхождение; мистик же утверждает, что в состоя-

нии духовного просветления эти противоречия именно и доказывают

божественность Священного Писания и догматов». Излагая эти ут-

верждения на языке символической логики («логистики» в его тер-

минах), Флоренский приходит к формальному обоснованию вывода о

возможности синтеза обеих точек зрения. Если в этом последнем

примере Флоренский пробует формализовать изложение традиционно

принимаемой связи веры с абсурдностью, то его языковые иллюстра-

ции к парадоксу Кэрролла представляют интерес и еще в одном от-

ношении: он как бы дает намек на то, как можно связать парадоксы

Кэрролла-логика с теми опытами сочинения заумных текстов на есте-

ственном языке и темой парадоксов языка (ср. Падучева 1982) у пи-

сателя Кэрролла, в котором потом нашли себе родственного экспери-

ментатора сюрреалисты — молодой Луи Арагон и Антонек Арто.

Позднее Флоренский как ученый-филолог в статье об антиномиях

языка обратится к подобным заумным русским текстам, сочиняв-

шимся его современниками-футуристами. Особенно примечательно

заключение главки о парадоксе Кэрролла, где Флоренский утвержда-

ет, что рассмотрение таких парадоксов методами математической ло-

гики открывает новые перспективы перед физикой. Частичное про-

должение этой мысли, уже отчасти предсказывавшей логику кванто-

вой механики, можно найти в следующей работе Флоренского, где

развивается идея физики как символического описания. Это понима-

ние переносится им далее и на другие науки, рассмотренные благода-

ря этому Флоренским с единой семиотической точки зрения.

Для того, чтобы понять взгляды Флоренского на роль символов —

знаков науки, техники и искусства, нужно кроме общего философ-

ского фона его взглядов на символ иметь в виду также и его поиск

необходимых практических применений знания. Эта его черта при-

надлежит к тем частям его понимания науки, которая восходит к

общерусской культурной традиции в широком смысле, включающем

и церковную православную. Достаточно еще раз напомнить весь за-

нимавший Флоренского период Св. Сергия, а также позднейшие

сельскохозяйственные технические изобретения Федора Колычева

(будущего Митрополита Филиппа, казненного Иваном Грозным) в по-

ру его пребывания в Соловецком монастыре.

В более широкой перспективе можно сказать, что русской семио-

тической мысли на всем протяжении ее истории было свойственно

стремиться к практическим приложениям. Те приложения семиоти-

ки,

которые связаны с лингвистикой, давно нашли применение и в

преподавании и изучении языков, и в дефектологии (здесь прежде

всего нужно назвать Выготского и Соколянского). Но тезис о семио-

тике как прикладной науке касается и семиотического искусствове-

дения (в том числе и у самого Флоренского, работавшего над катало-

гизацией и хранением икон в самый тяжелый для церкви период), о

чем говорилось подробно по поводу Эйзенштейна, и литературоведе-

ния, которое вплоть до последних эссе Л. Я. Гинзбург продолжало

настаивать на необходимости живой связи с развивающейся литера-

турой, без которой гибнет и наука о ней.

Возвращаясь к научной судьбе и биографии Флоренского, отметим,

что в молодости он увлекается геологией; в частности, она ему помо-

гает ощутить ход времени, что напоминает (из числа ученых, вы-

бранных нами для более подробного рассмотрения) аналогичный опыт

Леви-Стросса в его молодые годы. К своим юношеским интересам в

области естественных наук он вернется (отчасти вынужденно) во вре-

мя сибирской ссылки, последовавшей сразу за вторым его арестом во

время советской власти. Он изучает такие природные особенности

места своей ссылки, как вечная мерзлота (некоторые результаты его

научных работ были напечатаны после его расстрела без упоминания

его имени: Быков и Каптерев 1940). Попав после ссылки в Соловец-

кий лагерь, он провел важную для полуголодных заключенных рабо-

ту по изучению возможностей применения в пищу водорослей (ср.

Флоренский 1992, с. 438). В первые послереволюционные годы Фло-

ренский работал над производством пластиковых материалов на заво-

де Карболит в Москве. Позднее с 1921 г. до ареста в 1933 г. он про-

должал исследования в различных электротехнических лабораториях

и институтах и напечатал значительное число существенных работ в

этой области. Его теоретические и технологические разыскания, более

прямо связанные с семиотическими интересами, обсуждаются ниже.

Из разных наук, заинтересовавших его в молодости, для основа-

тельных университетских занятий он выбрал математику. Математи-

ческое образование он получил в Московском университете. Среди

студентов, учившихся с ним вместе, был крупнейший математик это-

го поколения Н. Н. Лузин (ср. Демидов, Паршин, Половинкин 1989;

к математическим работам Флоренского Лузин относился критиче-

ски),

позднее подвергавшийся гонениям во времена террора. Начало

не только математических, но логических, семиотических, философ-

ских исследований Флоренского можно связать с интересами его уни-

верситетского учителя — математика Бугаева (отца Андрея Белого),

см.

Демидов 1985; Ferrari-Bravo 1990, р. 120. Внимание Бугаева, а за

ним и его одаренного и любознательного ученика, привлекла дикрет-

ная математика, в то время только начавшая развиваться (Демидов

1986).

Значимость прерывных элементов подчеркивалась в бугаев-

ской аритмологии. В ней можно видеть продолжение взглядов Лейб-

ница на монаду как основной элемент мироздания. В 1901-1904 гг.

Флоренский был занят своей дипломной работой, посвященной идее

дискретности как элементу мировоззрения (напечатано введение:

Флоренский 1986). В ней Флоренский изучает роль прерывного эле-

мента как основного предмета исследования в разных областях зна-

ния. Он обращает при этом особое внимание на генетику, которая как

особая наука оформилась как раз в это время. Она оставалась предме-

том напряженного интереса Флоренского, надеявшегося с помощью

генетики найти биологическое измерение истории (Флоренский 1992).

В позднейшей своей работе, посвященной «Числу как форме», кото-

рая входила в качестве главы в заключительную монографию «У во-

доразделов мысли», Флоренский критиковал преувеличение роли не-

прерывности в мировоззрении XIX века, которое он связывал с эво-

люционизмом. Он считал, что эта черта, по его мнению продолжав-

шая отрицавшуюся им возрожденческую традицию, была связана с

изгнанием понятия «формы» (здесь этот термин у него значит то же,

что «структура» у позднейших исследователей). В этом сочинении,

продолжая мысли своей дипломной работы, Флоренский пишет: «В

отраслях знания самых разных неожиданно обнаруживаются к нача-

лу XX века явления, обладающие заведомо прерывным характером;

а, с другой стороны, добросовестному работнику мысли с несомненно-

стью приходится тут удостоверить, опять-таки в разных областях

знания, наличие формы... Где обнаруживается прерывность, там мы

ищем целого, а где есть целое — там действует форма и, следователь-

но,

есть индивидуальная отграниченность действительности от окру-

жающей среды. Иначе говоря, там действительность имеет дискрет-

ный характер, есть некоторая монада, т. е. в себе замкнутая (конеч-

но,

относительно) неделимая единица. Значит, там возможен и счет»

(Флоренский 1971, с. 506). Последнее замечание развито Флоренским

в замечательной по ясности изложения его оригинальных мыслей

статье «Измерение» в «Технической энциклопедии», где он писал:

«Простейшее и вместе с тем основное для всех других случаев изме-

рения есть счет. Он возможен, когда измеряемое многообразие естест-

венно расчленяется на признаваемые нами отдельными, не имеющи-

ми переходных областей, части (дискретные), далее уже не делимые

714 ОЧЕРКИ ПО ПРЕДЫСТОРИИ И ИСТОРИИ СЕМИОТИКИ

и потому считаемые нами простыми и, следовательно, однородными.

Всякий другой процес и<змерения> подводится помощью предвари-

тельной искусственной подготовки измеряемого объекта, т. е. пред-

ставления его в виде дискретного множества, к тому же счету» (Фло-

ренский 1920, с. 778). С точки зрения Флоренского, измерение дает

всегда результат в виде рационального числа, «так как несоизмери-

мость измеряемого числа с избранной единицей могла бы обнару-

житься лишь в процессе и<змерения>, допускающем уменьшение

ошибки сколь угодно далеко идущее и, следовательно, принципиаль-

но исключаемое строением физич<еского> опыта. Психо-физич<е-

ский> процесс и<змерения>, как бы он далеко не был продвинут,

всегда оставляет конечную ошибку, раз только измеряемая величина

не представляет явной дикретности (тогда вопрос об иррациональности

исключается сам собой) и поэтому всегда выражается любым из раци-

ональных чисел, содержащихся в определенном конечном промежут-

ке,

устанавливаемом посредством и<змерения>. Таким обр<ааом>,

вопрос о непрерывности физич<еских> величин, в точном смысле

слова непрерывность, возникнуть не может, и вместе с самим поня-

тием об иррациональных числах он возникает из оснований, не име-

ющих с физическим и<змерением> ничего общего» (там же, с. 781).

Методологическое соображение о связи описания структуры или

формы, выявления дикретного множества и счета особенно интересно

для установления (некоторыми учеными ставившегося под сомнение)

соотношения между выявлением формы или структурным подходом и

количественным исследованием. В качестве наглядного примера из

структурных исследований последующих десятилетий можно привес-

ти фонологию.Чрезвычайно заинтересовавшее Флоренского введение

понятия фонемы как дикретной звуковой единицы языка, осущест-

вившееся благодаря структурному подходу к «форме» (в смысле

Ельмслева) его означающей стороны, сделало возможной фонологиче-

скую статистику (Трубецкой 1960); позднее на этом пути возникли

работы, соединившие фонологию с математической теорией информа-

ции.

Намеченная в дипомной работе и последующих трудах Флоренско-

го мысль о роли дискретного (а, следовательно, и дискретной матема-

тики) для науки XX века, в частности, для кристаллографии, генети-

ки,

лингвистики, не раз формулировалась в последних работах

Г. Вей л я и в докладах и лекциях А. Н. Колмогорова. Имен этих двух

крупнейших математиков достаточно для того, чтобы убедиться в

правоте предсказаний о роли дискретного и дискретной математики,

сделанных Флоренским на заре века.

Поскольку роль дискретной математики в новейшее время связана

с использованием компьютеров, следует отметить пионерскую роль

Флоренского в этой области. Несомненно гениальной его догадкой

была идея использования алгоритмов в теории «механизмов, пере-

дающих и преобразующих не большие количества энергии, а некото-

рые смысловые соотношения, знаки, сигналы» (Флоренский 1971,

с. 506; напечатано почти через полвека после написания). Идея моде-

лирования математических задач на электрических устройствах за-

нимала его еще в 1921 г., когда он решал проблему вычисления элек-

трического градиента на витках обмотки трансформатора, причем

прием решения некоторых интегральных уравнений был им найден в

связи с применением интегральных уравнений к некоторым вопросам

электростатики (Флоренский 1921). Дальнейший шаг был им сделан

в статье о применении физических устройств для решения математи-

ческих задач, напечатанной меньше чем за год до его ареста (Флорен-

ский 1932). Эта статья вместе с другими работами отчетливо показы-

вает направление, которое привело бы его к построению прототипа

компьютера, если бы его работа, а потом и жизнь не была злодейски

оборвана. \

В еще более широкой перспективе Флоренский мечтал о совершенно

новом типе «биотехнологии» на службе у людей. В письме В. И. Вер-

надскому 21 сентября 1929 г. он, споря с господствовавшими тогда в

СССР идеями «экономического материализма» (в претворенной форме

остающимися идеологией многих, если не большинства современных

русских чиновников, воспитанных при советском режиме и в его ду-

хе),

утверждал: «механические модели есть ни что иное, как над-

стройка над устарелой формой хозяйства, давно превзойденной про-

мышленностью, и потому, следовательно, эти модели ничуть не соот-

ветствуют экономике настоящего момента. Скажу больше, они обще-

ственно й экономически вредны, как ведущие к реакционной эконо-

мической мысли и, следовательно, задерживающие и искажающие

развитие промышленности. Если в настоящий момент промышлен-

ность есть электрохозяйство и отчасти теплохозяйство, но вовсе не

механохозяйство, а физика есть электрофизика, то присматривающе-

муся к ходу развития промышленности не может не быть очевидным,

что промышленность будущего, и может быть близкого будущего,

станет биопромышленностью, что за электротехникой, почти сме-

нившей паротехнику, идет биотехника и что, в соответствии с этим,

химия и физика будут перестроены, как биохимия и биофизика»

(Флоренский 19866, с. 280-281). Развитие науки и техники в мире

(отчасти и медленнее в СССР, но не в нынешней России) за последние

полвека с лишком, прошедшие после написания этих строк, шло в

направлении, подтвердившем правильность этих предвидений. В том

же году (1929) сходные мысли с более подробной аргументацией были

изложены Флоренским в некоторых из его программных статей в

«Технической энциклопедии». Он был одним из главных авторов и

редактором (по отделу материаловедения) этого выдающегося изда-

ния, выходившего в 1927-1934 гг. и собравшего серьезную группу

специалистов по всем областям техники. Флоренский до своего ареста

в 1933 г. напечатал в ней в общей сложности 127 статей, из которых

многие представляют собой монографии с большим числом детальных

описаний и иллюстраций к ним и обширной библиографией, вклю-

чавшей новейшую литературу на разных языках. Так, в восьмом томе

ему принадлежат статьи: «Земли», цитируемая здесь статья философ-

ского и общенаучного характера «Измерение» (Флоренский 1929),

•Изоляторы» (Флоренский 1929), обширная монография на 27 колон-

ках убористого шрифта с 10 таблицами, 17 рисунками и фотография-

ми на отдельной вклейке «Изоляторы электрические» (частично из-

лагающая содержание исследования Флоренского о пористости изо-

ляторного фарфора: Флоренский 1927а), «Изоляционная лента», мо-

нография на 14 колонках с 6 таблицами и 6 чертежами «Изоляцион-

ные лаки» (Флоренский 1929в), большая монография (сокращенная

редакцией энциклопедии из-за превышения объема) на 31 колонке с

27 рисунками и 11 таблицами «Изоляционные масла» (Флоренский

1929д), свидетельствующая об очень серьезном изучении им вопросов

переработки нефтепродуктов; теоретическая статья общенаучного ха-

рактера «Изоляционные материалы» (Флоренский 19296) и большая

монография на 21 колонке с 11 таблицами и 7 рисунками «Изоляци-

онные электротехнические материалы» (Флоренский 1929г), отчасти

пересекающаяся с его монографией о диэлектриках: Флоренский

1924.

Обращает на себя внимание то, в какой мере Флоренский ори-

ентирован на технику будущего: он занят вопросом полимеризации

(Флоренский 1929в, с. 852), интересуется возможностями «ультрами-

кроскопического» исследования в электрическом поле «неоднородно-

стей настолько тонких, что они неуловимы другими способами испы-

тания» (Флоренский 1929г, с. 905); он касается таких тогда новых

проблем, как, например, пробой диэлектрика при больших темпера-

турах (Флоренский 1929д, с 878-891), соотношение возрастания про-

водимости и текучести (там же, с 878 и др.) и расщепление цепевых

молекул (там же, с. 873). Флоренский воспользовался также и воз-

можностями, открывшимися перед ним в энциклопедии, изложить

свои общенаучные и философские взгляды.

В свете проекта, изложенного в его письме Вернадскому, кажется

существенным рассмотреть взгляды Флоренского на будущее биотех-

нологии. Его главной идеей (в которой он предвосхитил основной те-

зис книги Винера о кибернетике), как он это сформулировал в статье

о самом себе в другой энциклопедии («Гранат», Флоренский 1927),

было противоположение энтропии, возрастающей по второму закону

термодинамики, и «энтропии» (величины с обратным знаком по от-

ношению к энтропии, что соответствует «информации» по Шеннону;

предвосхищение этой, как и многих других современных научных

идей, можно найти еще у Аррениуса). Согласно христианской фило-

софии Флоренского, энтропия — это Логос (ср. Половинкин 1989).

Таким образом, энергетические проблемы в концепции Флоренского в

конце концов связываются с относящимися к символам, т. е. семио-

тическими. Человеческое использование техники определяется соот-

ношением энергии, энтропии и энтропии: «Основная задача техни-

ки — направлять энергет<ические> процессы, суживая неопределен-

ные возможности процессов естественных и тем концентрируя про-

цесс в направления и области, мало вероятные для процесса естест-