Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

венного. Энергия имеет естественное стремление к деконцентрации,

качественной и количественной, т. е. к уменьшению содержания

данного вида ее в данной области пространства за счет перехода во

всевозможные друг<йе> виды (переход упорядоченных явлений в

беспорядочные) и к уменьшению содержания всех видов ее в данной

области за счет распространения в другие области. Таким обр<азом>,

упорядоченность энергии сама собою расстраивается и переходит в

беспорядочность; тем самым энергия утрачивает свою техническую

ценность в качестве источника упорядоченной работы. Задача техни-

ки — бороться с этим процессом, упорядочивая энергию и по воз-

можности удерживая ее в упорядоченном состоянии вплоть до ис-

пользования. Это достигается уединением, или изоляцией, тех или

иных процессов от возможности энергет<ического> обмена с осталь-

ной средой; чем выше разность энергет<ических> уровней данных

области и среды, тем более ответственную службу несут изолирующие

приспособления» (Флоренский 1929а, с. 820; выделено Флоренским).

Поскольку техника по проекту ее будущего развития у Флоренского,

который до сих пор остается полуутопическим, дожна стать биотех-

никой, основным видом изоляции должна быть биоизоляция. Ее

цель — остановить утрату жизненной энергии. Ссылаясь на понятие

биосферы, незадолго до того введенное Вернадским, Флоренский пи-

сал:

«особую группу составляют биоизоляционные материалы, ставя-

щие преграду распространению жизни. В связи с современным воз-

зрением на жизнь как главный фактор энергетических превращений

на поверхности земли, как планеты — в биосфере, — биоизоляцион-

ные материалы, надо полагать, будут признаны наиболее важны-

ми...» (Флоренский 19296, с. 900).

Интерес Флоренского к современной технике соединялся с его по-

ниманием человеческого тела (возможности которого, в частности,

символические, он изучал, стремясь в Духе своего понимания целост-

ности преодолеть дуалистическое противопоставление плоти и духа) в

его концепции органопроекции. В работе «Воплощение формы. Дей-

ствие и орудие» Флоренский утверждал, что «разум осуществляет се-

бя в технике, продолжающей тело посредством проекций его органов.

Мы пришли к этому путем теоретических соображений. Дальнейшее

за тем сопоставление органов и орудий доказывает, что последние

действительно имеют своим типом первообразы органов, сами же ор-

ганы — своей моделью» («Воплощение формы. Действие и орудие»,

Иванов 1976, с. 244; ср. близкие идеи Эйзенштейна, рассмотренные в

книге о нем). Технические орудия и другие явления материальной

культуры могут рассматриваться как проекции органов тела челове-

ка; с этой точки зрения Флоренский подходит к одежде в ее отноше-

нии к телу в своих искусствоведческих работах: Флоренский 1985,

с 272-273. Эта точка зрения может иметь большое значение для такой

концепции биосферы, которая предполагает продолжение биологиче-

ской эволюции в орудиях ноосферы, создаваемых как проекция час-

тей мозга для развития искусственного интеллекта (как компьютеры).

Не меньше 15 лет жизни (почти половину ее сознательной актив-

ной части) Флоренский посвятил преимущественно технике (во вся-

ком случае как главной своей официально признаваемой работе в по-

слереволюционное время, когда выбранная им сфера — электротех-

нические материалы — казалась важной в свете задачи электрифи-

кации страны). Из цитированных выше высказываний видно, что она

представлялась ему очень важным занятием (как биотехника) и с

точки зрения открывавшегося ему взгляда на будущее. Когда он по-

являлся в электротехнической лаборатории в рясе священника, это не

было просто способом произвести впечатление на аудиторию (к кото-

рой могли относиться и видные политики, как посещавший его

Троцкий, Волков 1088, или печатавший его в редактируемом им

журнале «СОРЕНА» Бухарин, а также и известные писатели, как

Всеволод Иванов, о чем я говорю в Предварении к «Нечету и чету»).

Соединение двух этих дел — священнического и электротехническо-

го — отвечало плану его жизни, им составленному. Но после первого

в советское время ареста и ссылки в Нижний Новгород он говорил

художнику Л. Жегину, что после возвращения из ссылки в Москве

его ждала еще пущая и горшая ссылка: лаборатория начала его тяго-

тить,

времена менялись. Предположение о возможности сохранения

внешних отношений с властью благодаря нужной для нее работе по

электротехнике оказывалось все более непрочным. К тому времени

изменилась и общенаучная концепция Флоренского.

Те общенаучные и философские труды Флоренского, в которых

можно увидеть предвосхищение винеровской концепции кибернети-

ки,

были связаны с общей его теорией науки как «символического

описания». Идея науки как символического описания была развита в

статье, написанной в 1918 г. и впервые напечатанной (с купюрами,

вызванными советской цензурой), в 1922 г. (полный текст без сокра-

щений впервые опубликован: Флоренский 1990, с. 109-124; ср. ком-

ментарии там же, с. 277-283). Позднее он включил эту работу в свою

завершающую книгу «У водоразделов мысли» как первую главу час-

ти,

посвященной отношениям между языком и мыслью. Основной

идеей работы было представление физики как языка, к которому от-

носятся и языковые антиномии (ср. о них: Флоренский 1914, с. 686;

1986;

1988). Изложив антиномическое понимание слова и речи в

языке, образа-символа и описания в физике, Флоренский заключает:

«то,

что говорится о языке вообще, дословно повторяется и о физике

в частности. Под обоими углами зрения, физика есть ничто иное, как

ЯЗЫК, и не какой-нибудь, не выдуманный, а тот самый язык, кото-

рым говорим мы все, но только ради удобства и выгоды времени, — в

известной обработке» (Флоренский 1922а, с. 93; здесь и далее выде-

лено Флоренским). Эту точку зрения, сравнимую с пониманием ма-

тематического языка как усовершенствования обычного языка у

Нильса Бора, сам Флоренский понимал как развитие идей Эрнста

Маха (подвергнутого жестокой критике в неудачном и даже жалком в

своей провинциальной бездарности опыте философствования у Лени-

на и потому в советское время не признававшегося за авторитет в ми-

ровоззренческих вопросах, о чем в 1918 г. Флоренский безусловно и

не подозревал). Как напоминал в своей статье Флоренский, Мах еще

в 1872 г. высказал взгляд на физическую теорию как на «абстрактное

и обобщенное описание явлений природы» (там же, с. 80), который

был далее поддержан многими крупнейшими учеными конца XIX и

начала XX века. «Эти совокупные усилия утвердили общество в мыс-

ли,

что действительная физическая теория есть не более, чем симво-

лическое описание, "упрощенное и упрядоченное описание", хотя,

кстати сказать, доныне еще не стало ясным, чего именно описание

есть физика» (там же, с. 81). Описание при этом противополагается

объяснению, как оно мечталось энциклопедистам XIX века и их по-

следователям. Разбирая противоположность идей Максвелла класси-

ческой механике, Флоренский до Бора и до первых обобщений кван-

товой механики приходит к формулировкам, их предвосхищающим:

«Прежде чем объяснить физическое явление, надо установить его. Но

установить — это значит опытно открыть, какие именно величины

определяют его, измерить их и связать их между собой и со време-

нем. Эти определяющие величины называются параметрами: связи

же их, или законы их действия, выражаются обычно дифференци-

альными уравнениями. Если даны дифференциальные уравнения па-

раметров, то тем самым явление описано. Что же, теперь, значило бы

объяснить его механистически?» (там же). После рассмотрения воз-

никающих при ответе на этот вопрос трудностей Флоренский заклю-

чает: «или механистическое объяснение вовсе невозможно, или оно

произвольно, ибо не допускает выбора между бесконечным множест-

вом равноправных механизмов, и все они одинаково дают отчет в

особенностях изучаемого явления. Следовательно: все объяснения ус-

ловны, ибо всякому данному объяснению с равным правом может

быть противопоставлено другое, этому — опять новое, — и так до

бесконечности. Но все эти объяснения — не "«так» явления", а лишь

"как если бы было так", т. е. модели, символы, фиктивные образы

мира, подставляемые вместо явлений его, но отнюдь не объяснение

их. Ведь объяснение притязает непременно на единственность, между

тем как эти модели действительно допускают беспредельный выбор.

Объяснение есть точное знание, а эти модели — игра фантазии. Объ-

яснение аподиктично, а модели — лишь гипотетичны, и вечно гипо-

тетичны, по природе своей обречены на вечную гипотетичность» (там

же,

с. 88).

Сходство с боровским принципом дополнительности в особенности

очевидно в рассуждении о как бы противоречащих друг другу моде-

лях: «Несколько конструктивно несовместимых механизмов могут,

однако, быть вполне единогласны в своей функции, которую они не-

сут теоретически — в описании, и тогда ничто не мешает нам, если

вообще наш ум склонен к описанию явлений посредством механиче-

ских моделей, пользоваться этими, взаимно исключающими образами

подобно тому как нет препятствий пользоваться различною аналити-

ческою символикой» (там же, с. 89). Флоренский не ограничивает

никак область приложения этого принципа (сам Бор склонен был к

весьма расширительному толкованию дополнительности, хотя он ввел

это понятие по отношению к квантовой механике). Здесь продолжает-

ся и углубляется тот круг мыслей Флоренского, который был им

прежде сформулирован по поводу парадокса Кэрролла. Флоренский

подчеркивает важность этих логических идей для физики, как позд-

нее будет настаивать на значимости физических моделей для матема-

тики. Принимая разделение более жестко аксиоматизированной фран-

цузской и немецкой науки и более свободно организованной англий-

ской, он определенно высказывался в пользу последней, поясняя свой

вкус сравнением: английские сады ему ближе французских парков.

Направление мыслей Флоренского в это время близко к тому, что

вскоре станет главной темой работ Карнапа и всего Венского Кружка,

изучавшего логический язык науки.

Вывод о том, что «физика есть язык», Флоренский дальше исполь-

зует и применительно к другим наукам. Он полагает, что объясни-

тельное начало в них есть лишь в той мере, в какой в них присутст-

вует физика. При возможности дальнейших классификаций «останет-

ся общее основоначало всех наук — именно то, неотделимое от суще-

ства их, что все суть описания действительности. А это значит: все

они суть язык и только язык. Так мы подошли к острому афоризму

аббата Кондильяка: «Une science n'est qu'une langue bien faite — всякая

наука есть лишь хорошо обработанный язык», что в смягченном виде

повторил и Дж. Ст. Милль, заявив: «язык есть catalogue raisonne поня-

тий всего человечества» (Флоренский, там же, с. 94). В остальных

науках он, возрождая (как много позднее Рене Том) терминологию

Гете,

за вычетом объяснительного участия в них физики, не видит

ничего кроме «чистого описания, явного описания морфологии в са-

мом широком смысле слова, если науку о строении чего бы то ни бы-

ло,

будь то звездные миры или мельчайшие организмы, назвать в

широком смысле морфологией» (там же).

Следование гетевскому пониманию морфологии объединяет Фло-

ренского с такими современными ему учеными, как Пропп. Флорен-

ский с детства читал Гете под влиянием своего отца, у которого Гете

был любимым писателем. Особенно близко подходит Флоренский к

Гете с его занятиями эмбриологией при описании «праявлений», на-

пример, в истории глаза, которого касается в своих лекциях о про-

странственное™ во ВХУТЕМАСе: «мысль о зрении как осязании вы-

сказывалась неоднократно, и, в частности, поддерживается сравни-

тельно анатомически и эмбриологически; глаз вместе с другими орга-

нами восприятия происходит из того же зародышевого листка, что и

кожа, орган осязания; в этом отношении глаз и кожа представляются

попавшими на поверхность тела органами нервной системы. Несколь-

ко огрубляя дело, можно сказать, что организм одет в один сплошной

нерв,

облечен в орган восприятия, т. е. в животную душу. Глаз есть

тогда некий узел утончения, особенно чувствительное место кожи с

частной, но особенно тонкой решаемой задачей» (ср. Иванов 1976,

с. 59-60; удивительно сходные мысли Эйзенштейна разбираются в

книге о нем). Согласно Флоренскому, у Гёте «проявление-протофено-

мен» (das Protophaenomen) тождественен платоновской «идее» и «симво-

лу» у таких мыслителей-символистов, как Вячеслав И. Иванов (Фло-

ренский 1990, с. 146); сам Флоренский следовал этому словоупотреб-

лению поколения символистов.

Идея семиотического описания была существенна для намеченного

выше понимания символа. Оно было основано на идее целостности,

но в то же время предполагало асимметрию отношений между симво-

лом и символизируемым. Все, что реализуется, является одновремен-

но частью и целым (тезис, вкотором можно усмотреть сходство с фе-

номенологией Гуссерля и с такими учеными, испытавшими его влия-

ние,

как Роман Якобсон). Определение символа: это — часть, тожде-

ственная целому, тогда как целое не тождественно части. Символ это

и есть символизируемое, воплощение — это то, что воплощается.

Имя — это тот человек, которого так называют. Но обратное неверно.

Символизируемое само по себе еще не символ, воплощение — это не

то,

что воплощено. Человек, которому дадут такое имя, — сам по се-

бе не имя (там же, с. 148). Этот общий принцип близок к тому, что в

семиотических («семиологических») терминах выдающийся русский

лингвист С. Карцевский — воспитанник школы Соссюра, в эмигра-

ции примыкавший к Пражскому Лингвистическому Кружку, назовет

в те же годы «асимметрическим дуализмом языкового знака» (Кар-

цевский 1965; Поспелов 1957). Но Карцевский полагал, что при своей

ассиметричности отношения знака языка к своему означаемому (то,

что соответствует отношению символа к символизируемому у Флорен-

ского) остаются двусторонними. Знак не совпадает со значением. По

Карцевскому, это объясняется * семиологическим механизмом, язык

движется между двумя полюсами... Призванный приспособиться к

конкретной ситуации, знак может измениться только частично; и

нужно, чтобы благодаря неподвижности другой своей части знак ос-

тавался тождественным самому себе... всякий лингвистический знак

является в потенции омонимом и синонимом одновременно. Иначе

говоря, он одновременно принадлежит к ряду переносных,

ТРАН<Ш

нированных значимостей одного и того же знака и к ряду сходных

значимостей, выраженных разными знаками» (Карцевский 1965,

с. 85-87; выделено Карцевским). Из этих асимметрических связей

Флоренский, в гораздо большей степени занятый одним знаком, чем

соотношениями между знаками в системе (которые были в центре

внимания школы Соссюра), сосредоточился на неравноценности знака

и его означаемого.

Общий принцип асимметрии символа и символизируемого объяс-

няет выход, найденный для себя Флоренским при столкновении двух

течений богословской православной мысли. Одно из них — «имясла-

вие» — он возводит к Платону и считает связанным с общечеловече-

ской установкой, Флоренский 1990, с 148 (во всяком случае, в духе

характерного для него самого использования результатов этимологи-

ческого исследования для философских выводов можно было бы со-

слаться на индоевропейскую древность соположения двух этих сла-

вянских корней, см. выше, гл. 1). Имяславие предполагает роль

Имени Бога. Это богословское применение общего асимметрического

взгляда на знак обсуждалось им в пространных теоретических сочи-

нениях на эту тему (Флоренский 1990, с. 300-306; 329-333), равно

как и в церковных документах, написанных им в 1916-1923 гг. (там

же,

с. 334-338). В это время он принимает участие в споре «имяслав-

цев» и «имяборцев», разгоревшемся между монахами русского мона-

стыря на горе Афон в Греции. По Флоренскому, два эти направления

богословской мысли были связаны с двумя способами представления

и понимания мира. Этими двумя подходами возможности познания

не исчерпываются. Флоренский перечисляет и другие подходы, снова

(как и в рассуждениях по поводу парадокса Кэрролла) применяя

средства логики для философской классификации (там же, с. 304-

306).

Хотя непосредственным поводом для его размышлений послу-

жили недавние споры в Афонском монастыре, Флоренский полагал,

что вопрос носит характер всеобщности. Символоборческая точка

зрения была сопряжена с враждебным Флоренскому отрицанием сим-

волов и реальности, постигаемой с их помощью. Напротив, символ

вообще и, в частности, имя как символ, занимали центральное место

в книге «У водоразделов мысли». Согласно плану всего сочинения,

вопросы философии имени (в те же или последующие годы занимав-

шие Лосева, на которого Флоренский оказал влияние) освещались в

главах «Имя рода» (7-ая глава), «Метафизика имени в историческом

освещении» (10-ая глава), «Имя и личность» (11-ая глава), где Фло-

ренский изучал личность и «имя, как ее образующий лик» (Флорен-

ский 1986, с. 121).

В 1920-е годы отрицание Флоренским современного позитивист-

ского мировоззрения привело его к отчетливому противопоставлению

двух точек зрения. Одну, им начисто отвергаемую, он связывал с

именами Эвклида и Канта (к ним он присоединял и Коперника). Она

характеризуется отсутствием привилегированной точки зрения. По

Флоренскому, это ведет к научному отрицанию символов и реально-

сти.

Эта точка зрения выражается в искусстве в линейной (прямой)

перспективе, а в литературе — в повествованиях, основанных на схе-

мах. Эту точку зрения Флоренский связывал с культурой Ренессанса,

которую он полностью отрицал. Противоположная точка зрения, за-

щищаемая Флоренским, им соединялась с именем Птолемея. Соглас-

но его концепции, она связана с обратной перспективой в искусстве и

с символами среневековой культуры. Природа открывается только

тем, кто принимает эту («Птолемееву») точку зрения.

Изучая развитие взглядов Флоренского, можно предположить (при

всем постоянно им подчеркиваемом единстве его целостного пути) два

гипотетических периода их формирования. В первом из них (до кон-

ца десятых годов или до начала революционных лет, к которому от-

носится и статья о науке как символическом описании) он заинтере-

сован в разных типах возможных альтернативных символических

моделей, не настаивая на принятии только одной из них. Для этого

времени особенно ощутима возможность сопоставления его общенауч-

ных идей с тем, как позднее Нильс Бор изложит свой принцип до-

полнительности. Некоторые параллели с философией квантовой ме-

ханики можно усмотреть и в части общенаучных идей в статьях в

«Технической энциклопедии». В этих статьях есть ссылки на работы

Маха, влияние которого усматривается и в рассуждениях об обратной

перспективе (Флоренский 1985, с. 179-180). По признанию самого

Флоренского, он начитался Маха в молодости (Флоренский 1085,

с 242). Но позднее для Флоренского он станет «архжтозитив истом*

(Флоренский 1985, с. 213; характерное ироническое употребление

морфа архи-. первоначально заимствованного из церковного языка,

распространилось на полемический ученый стиль разных авторов,

включая Ленина, ср. о параллелях в литературных языках Западной

ЕврЪпы: Spitzer 1961, S. 141).

Ко времени, к которому относятся центральные мировоззренческие

главы книги «У водоразделов мысли», Флоренский движется в сто-

рону объявления им Полного запрета всех теорий мыслителей Ренес-

санса и за ними следующих. Он готов признать только Птолемееву

систему, сохраненную средневековой традицией и Православной Цер-

ковью. Можно предположить, что решительность высказываемого им

в это время отрицания всех других точек зрения хотя бы отчасти бы-

ла вызвана его борьбой с господствовавшей советской идеологией

конца 1920-х годов. Но, отрицая последнюю, он уходит от ранее им

признававшегося многообразия и неединственности альтернативных

моделей, выбор между которыми открывал для него раньше беско-

нечные возможности. Он сам становится односторонним. Его свире-

пые нападки на Ренессанс (продолженные под его возможным влия-

нием потом и Лосевым) могут свидетельствовать о том, что неприми-

римость заразительна. Борясь с одной идеологией, отрицающей все

остальные, нетрудно сокользнуть к другой, ей подобной в утвержде-

нии своей единственной правильности. Можно вспомнить о таком

портрете Флоренского, где он предстает как новый Савонарола (Slesin-

ski 1984, p. 33). По поводу художественных и религиозных воплоще-

ний чуждой ему позиции он высказывается крайне резко, ср., на-

пример, о Франциске Ассизском: Флоренский 1967, с 392.

Но,

если не говорить о личных особенностях и специфике соци-

ального контекста поведения, сходная проблема возникает и по пово-

ду бахтинской идеи диалога применительно к самому Бахтину. По-

добно Мартину Буберу, Бахтин настаивал на преимуществе диалоги-

ческой точки зрения по сравнению с монологической. Но в главном

примере, им разобранном,— в романах Достоевского, он видит одну

привилегированную точку зрения: Христа. Поэтому уже начавшееся

изучение параллелизма Бахтина и Флоренского (Ferrari-Bravo 1987;

1990) можно было бы продолжить, изучая равновесие и взаимоотно-

шение двух альтернативных точек зрения. Одна

из них

диалогична

предполагает полицентризм познающих субъектов. Вторая моноло-

гична

моноцентрична. Христианский мыслитель, находящийся

атеистическом тоталитарном обществе, может,

как

Бахтин

и как мо-

лодой Флоренский, тяготеть

диалогу,

но

постепенно двигаться

сторону защиты одной единственной точки зрения. Возможный выход

из этого противоречия заключается

предположении,

что

христиан-

ская идея

это —

«символ символов»,

где

можно найти «бесконечность

бесконечностей», множество отдельных миросозецаний (Флоренский

1940,

с. 146). Но

указанное противоречие приводит

и к

тому,

что и

Бахтин,

Флоренский теперь иногда используются

как

мыслители,

созвучные растущему русскому православному фундаментализму.

Отражение

двух^Тлавн&х

противопоставленных друг другу точек

зрения сказывается

и в эстетичёСКИХ^аС^ Он

иссле-

довал «символические образы», которые,

согласного

концепции,

об-

разуют произведение

искусства, в

своих трудах

лекциях

на

протя-

жении 1920-х годов (Флоренский

1967 и 1972,

написано

1922?.;

Флоренский

1982,

написано

в 1927 г.;

Флоренский

1983;

Флоренский

1985;

Флоренский

1933;

Florenskij 1995).

На

протяжении послерево-

люционных

лет

Флоренский боролся

за

сохранение икон Троице-

Сергиевой Лавры

других монастырей

много сделал

для их

науч-

ного описания. Вместе

с тем он был

близок

группе новых религиоз-

ных художников, работавших

Сергиевом Посаде,

и к

художествен-

ному объединению «Маковец», издававшему журнал

под тем же на-

званием.

Его, как и

художников,

с ним

связанных, особенно занима-

ла символическая сторона изобразительного искусства.

По

Флорен-

скому, живопись всегда ставит целью увести зрителя

за

пределы

ви-

димого посредством зрения

некоторой реальности,

и в

этом смысле

разделяет особенность других символов быть

тем, что

данное произ=

ведение символизирует (Флоренский

1985, с. 223). С

этой последова-

тельно семиотической точки зрения Флоренский рассмотрел

все ос-

новные живописные средства: перспективу,

на

которую

он

обращал

особое внимание, композицию, цвет. Особенно интересны

его

наблю-

дения относительно символической функции иконы.

Он

полагает,

что

икона напоминает

своем прототипе, пробуждая

сознании духовное

видение, которое

одних может быть четким

осознанным,

других

дремлющим

за

порогом сознания (Флоренский

1985, с. 228).

В 1922-1927

гг.

Флоренский читал лекции

пространственное™

произведениях изобразительного искусства

во

ВХУТЕМАСе (Всерос-

сийских Художественных Технических Мастерских). Текст этого

за-

мечательного курса лекций, соединяющего широкую эрудицию

раз-

ных видах изобразительного искусства (включая

самые новые

его

направления, например, Пикассо)

ясностью изложения основной

концепции, лежащей

основе

их

анализа

использующей основные

идеи современной философии геометрии

психофизиологии зритель-

ного восприятия,

был

самим Флоренским подготовлен

для

публика-

ции.

Но до

недавнего времени

из

него печатались только извлечения

(Флоренский 1928; 1982; 1985); только недавно текст был опублико-

ван в России (Флоренский 1993) и (более полно) в итальянском пере-

воде (Florenskij 1995). Из общеметодологических принципов, использо-

ванных в его курсе, особенно обращает на себя внимание последова-

тельное рассмотрение дискретного восприятия картины (или другого

произведения изобразительного искусства) зрителем, который при

этом следует за «швами», самим художником данными в ее построе-

нии. В этом отношении, как и во многих других, обнаруживаются ра-

зительные аналогии между искусствоведческими работами Флорен-

ского и Эйзенштейна (на что обращено внимание в моей книге об Эй-

зенштейне). При не менее разительном контрасте некоторых осново-

полагающих черт мировоззрения (Эйзенштейна можно считать харак-

терным представителем именно того типа художника, который про-

должает и доводит до конца одну из чуждых и даже враждебных

Флоренскому линий искусства и культуры в целом, связанную с бого-

борчеством, иконоборчеством и стремлением рационально постичь ир-

рациональный архетипический смысл каждого символа-знака) в их

художественных анализах так много общего, что это позволяет ду-

мать о возможности построения модели эстетики поколения, не зави-

севшей от религиозных, философских и политических различий во

взглядах отдельных художников и искусствоведов (я сейчас отвлека-

юсь от возможных сравнений мистического — в том числе и

связанного с искусством и с эстетическим восприятием природы —

опыта у обоих названных авторов, потому что мы не располагаем по-

ка достаточно надежными и подробными сведениями в отношении

каждого из них).

При единстве некоторых художественных принципов их дальней-

шее религиозно-философское осмысление у Флоренского отличалось

от того, которое представлялось возможным и необходимым другим

представителям художественной элиты того же поколения. В равной

мере для Флоренского и Эйзенштейна была чужда прямая (линейная)

перспектива, они считали обратную перспективу необходимой для

искусства и присущей человеку с детства. Внедрение прямой пер-

спективы Эйзенштейн связывал с утверждением абсолютизма и идео-

логическим «уинформированием», допуская по этому поводу наибо-

лее резкий печатный выпад против официальной советской идеологии

(см.

об этом в книге об Эйзенштейне). Флоренский тоже занимается

культурно-историческими причинами появления линейной перспек-

тивы, приходящей на смену более естественной обратной, но у него

их различие определяется основным противопоставлением кантовско-

эвклидово-коперниканской точки зрения, побеждающей прежнюю

птолемееву (конкретная политическая интерпретация в смысле отри-

цания официальной советской идеологии в данном случае у них обо-

их совпадает). Флоренский, исходящий из того, что изобразительное

искусство, как и словесное, предполагает раскрытие реальности через

символы (Флоренский 1990, с. 341), настаивает на том, что и по от-

ношению к перспективе прежде всего важна ее семиотическая («сим-

волическая») функция. Художественное представление это — всегда

символ. Все образы изобразительного искусства и их свойства, такие

как перспектива, отличаются не тем, что одни из них символичны, а

другие, так сказать, «натуралистичны»: они все символизируют раз-

ные стороны объекта, разные виды восприятия мира, разные уровни

синтеза. Разные виды представления различаются один от другого не

как объект от образа, а на символическом (семиотическом, знаковом)

уровне. Все способы представления в разной степени присущи всем

людям. Но по своей природе они символичны. Следовательно, пер-

спектива, в которой художник представляет объект, это не его атри-

бут, как на это претендует вульгарный материализм, а просто способ

символического выражения. Поэтому при выявлении художественной

ценности того или иного символического стиля нельзя ссылаться на

истинность или правдоподобность. А при обсуждении прямой или об-

ратной преспективы, имеющей один или несколько центров, нужно

начать с символических (семиотических или знаковых) задач живо-

писи и других изобразительных искусств. Нужно выяснить, какое

место занимает перспектива среди других символических приемов, что

она на самом деле выражает и какие духовные ценности раскрывает.

Как и другие художественные средства, по Флоренскому, перспекти-

ва играет роль духовного стимула, импульса, который пробуждает

внимание, которое должно быть обращено к самой реальности. Для

того,

чтобы иметь ценность, перспектива должна стать свидетель-

ством реальности, превратиться в язык (Флоренский 1085, с. 162-163).

Кроме Флоренского и Эйзенштейна перспективой в 1920-х гг. за-

нимался с близкой им символической или семиотической точки зре-

ния великий искусствовед Панофский, несколько позднее в серии ра-

бот Франкастель (см. об этом в книге об Эйзенштейне). В России ра-

боты Флоренского об обратной перспективе еще в рукописи и после

их первой публикации оказали влияние на художника и искусствове-

да Л. Жегина (Жегин 1970), хорошо лично знавшего Флоренского,

Б.

Раушеибаха (вслед за Флоренским строившего геометрические мо-

дели для описания пространственных построений в древнерусской и

новой западной живописи; Раушенбах 1980; 1986), Б. Успенского. В

свете трудов Флоренского и ученых, продолжавших и развивавших его

исследования, средневековое искусство (и, в частности, древнерусские

иконы, которыми Флоренский много занимался) характеризуется ие-

рархической или обратной перспективой, не связанной прямо с точ-

кой зрения наблюдателя. Последнего можно отождествить с мысля-

щим субъектом (картезианским ego), с которым позднее связывается

линейная (прямая) перспектива. Согласно Флоренскому, в традици-

онной (Птолемеевой) картине мира возможно несколько центров. Со-

временная традиция, продолжающая возрожденческую, обращает

особое внимание на точку зрения наблюдателя; она моноцентрична.

Для семиотического понимания Флоренским пространства и вре-

мени в средневековой (Птолемеевой) картине мира особый интерес

представляет предложенная им интерпретация пространства-времени