Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

в «Божественной Комедии». В своей книге «Мнимости в геометрии»,

впервые опубликованной через год после юбилея Данте в 1922 г.,

Флоренский писал: «мне хотелось не оставлять без отклика отпразд-

нованный 14 сентября 1921 года, на пороге нового духовного синтеза,

шестисотлетний юбилей величайшего из выразителей целостного ми-

ропонимания» (Флоренский 1922, с. 45). Данте для Флоренского —

величайший выразитель того средневекового реалистического жизне-

понимания, принципы которого в другой работе этого времени он

формулирует так: «есть реальности, т. е., центры бытия, некоторые

сгустки бытия, подлежащие своим законам, и поэтому имеющие свою

форму; посему, ничто существующее не может рассматриваться как

безразличный и пассивный материал для заполнения каких бы то ни

было схем, а тем более считаться со схемой эвклидо-кантовского про-

странства; и потому формы должны постигаться по своей жизни, че-

рез себя изображаться, согласно постижению, а не в ракурсах заранее

распределенной перспективы. И, наконец, самое пространство — не

одно только равномерное бесструктурное место, не простая графа, а

самосвоеобразная реальность, насквозь организованная, нигде не без-

различная, имеющая внутреннюю упорядоченность и строение» (Фло-

ренский 1967, с

390-391;

1985, с 137). Применительно к Данте эта

идея раскрывается Флоренским следующим образом: «Напомним, для

начала, самый остов Дантовой космологии. Сделать это тем более не-

обходимо, что в комментариях на "Божественную Комедию" обычно

дается изображение: сфера Земли, окруженная сферами небесных

светил, небом неподвижных звезд, кристал(л)ьным небом и, наконец,

эмпиреем, причем Дантов путь, по выходе его из недр Земли, начер-

чен ломан(н)ой линией, спирально переходящей по концентрическим

сферам и загибающейся на 180°, к зениту Сиона. Но этот чертеж не

соответствует ни повествованию Данте, ни основам его космологии.

Картина этой вселенной неизобразима эвклидовскими чертежами,

как Дантовская метафизика несоизмерима с философией Канта. Ма-

тематиками — Хальстедом (1905), Вебером (1905), Симоном (1912) —

уже отмечено предвосхищение Дантом неэвклидовой геометрии, на-

пример, в вопрошании явившегося Господа царем Соломоном, домо-

гающимся узнать:

... можно ль треугольник начертить в полукруге, без "прямого при

процессе черчения?"

Итак припомним путь Данте с Вергилием. Он начинается в Ита-

лии. Оба поэта спускаются по кручам воронкообразного Ада. Воронка

завершается последним, наиболее узким кругом Владыки преиспод-

ней. При этом, обоими поэтами сохраняется на все время нисхожде-

ния вертикальность — головою к месту схода, т. е. к Италии, и нога-

ми — к центру Земли. Но, когда поэты достигают приблизительно

поясницы Люцифера, оба они внезапно переворачиваются. обращаясь

ногами к поверхности Земли, откуда они вошли в подземное царство,

а головою — в обратную сторону» (Ад, песнь XXXIV, Флоренский

1922,

с. 46; исправляю опечатку или описку в нумерации песни).

Флоренский в цитате из русского перевода Д. И. Мина выделяет

строки «Вождь опрокинулся туда главой» (78) и «Какую грань я ми-

новал в дороге» (93), которым соответствуют выделенные ниже 79-ая

и 93-я в оригинале и в переводе М. Лозинского:

74 di vello in velo giu discese poscia

tra 4 folta pelo e le gelate croste.

76 Quando noi fummo la dove la coscia

si volge appunto on sul grosso delP anche,

lo duca, con fatica e con angoscia,

79 volse la testa ov'egli avea le zanche,

e aggrappossi al pel com' uom che sale,

si che 'n inferno Pcredea tornar anche.

82 «Attienti ben, che cotali scale

disse*

maesstro, ansando com' uom lasso,

«convienti dipartir da tanto male.»

85 Poi usci fuor per lo foro d'un sasso,

e pose me in su Torlo a sedere;

appreso porse a me l'accorto passo.

88 lo levai gli occhi, e credetti vedere

Lucifero com'io

1'avea

lasciato;

e vidigli le gambe in su tenere;

91 e s'io divenni allora travagliato,

la gente grossa il pensi, che non vede

93 qual e quel punto ch'io avea passato.

94 «Levati su» disse 4 maestro «in piede»

(«Inferno», canto trentequattresimo)

И стал спускаться вниз, с клока на клок,

Меж корок льда и грудью волосатой.

Когда мы пробирались там, где бок,

Загнув к бедру, дает уклон пологий,

Вождь, тяжело дыша, с усильем лег

Челом туда, где прежде были ноги,

И стал по шерсти подыматься ввысь,

Я думал

—*

вспять, по той же вновь дороге.

Учитель молвил: «Крепче ухватись. —

И он дышал, как человек усталый. —

Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись».

Он в толще скал проник сквозь отступ малый,

Помог мне сесть на край, потом ко мне

Уверенно перешагнул на скалы.

Я ждал, глаза подъемля к Сатане,

Что он такой, как я его покинул,

А он торчал ногами к вышине.

И что за трепет на меня нахлынул,

Пусть судят те, кто, слыша мой рассказ,

Не угадал, какой рубеж я минул.

«Встань, — вождь промолвил. — Ожидает нас.»

Лозинский поясняет цитируемый перевод: «Спустившись до пояс-

ницы Люцифера, которая приходится в центре Земли, Вергилий пе-

ревернулся головою вниз и начал, уже в пределах южного полуша-

рия, подъем головою вверх к земной поверхности, Данте же показа-

лось,

что Вергилий повернул вспять, в сторону Коцита» (Лозинский

1974,

с. 319).

Имея в виду перевод 92-й строки «Пусть судит чернь, которая не

зрит» у Мина, Флоренский комментирует: «Миновав эту грань (которой

и до сих пор эвклидовская «чернь не зрит»), т. е. окончив путь и ми-

новав центр мира, поэты оказываются под гемисферою противополож-

ной той, "где распят был Христос": они подымаются по жерлообраз-

ному ходу» (Флоренский 1922, с. 46; имеются в виду строки 114-115:

е sotto

cui colmo consunto

fii Tuom che nache e visse sanza pecca

под сенью чьих высот

Угасла жизнь в безгрешном человеке).

Флоренский приводит далее в переводе Мина финал «Ада» —

строки, в оригинале и в переводе Лозинского звучащие:

Lo duca t ij per quel cammino ascoso

intrammo a ritornar nel chiaro mondo;

e sanza cura aver d'alcun riposo,

salimmo su, el primo e io secondo,

tanto chM' vidi delle cose belle

che porta

ciel, per un pertugio tondo;

e quindi uscimmo a riveder le stelle.

Мой вождь и я на этот путь незримый

Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,

И двигались все вверх, неутомимы,

Он — впереди, а я ему вослед,

Пока моих очей не озарила

Краса небес в зияющий просвет;

И здесь мы вышли вновь узреть светила.

После этих предварительных пояснений и цитат Флоренский при-

ступает к обоснованию своей гипотезы: «После этой грани поэт восхо-

дит на гору Чистилища и возносится чрез небесные сферы. — Те-

перь — вопрос: по какому направлению? Подземный ход, которым

они поднялись, образовался падением Люцифера, низвергнутого с не-

ба головою. Следовательно, место, откуда он был низвергнут, нахо-

дится не вообще где-то в небе, в пространстве, окружающем Землю, а

именно со стороны той гемисферы, куда попали поэты. Гора Чисти-

лища и Сион, диаметрально противоположные между собою, возник-

ли как последствия этого падения, и значит путь к небу направлен по

линии падения Люцифера, но имеет обратный смысл. Таким образом,

Дант все время движется по прямой и на небе стоит — обращенный

ногами к месту своего спуска; взглянув же оттуда, из Эмпирея, на

славу Божию, в итоге оказывается он, без особого обращения назад,

во Флоренции. Путешествие его было действительностью; но если бы

кто стал отрицать последнее, то во всяком случае оно должно быть

признано поэтическою действительностью, т. е. представимым и

мыслимым, — значит, содержащим в себе данные для уяснения его

геометрических предпосылок. Итак: двигаясь все время по прямой и

перевернувшись раз на пути, поэт приходит на прежнее место в том

же положении, в каком он уходил с него. Следовательно, если бы он

по дороге не перевернулся» то прибыл по прямой на место своего от-

правления уже вверх ногами. Значит, поверхность, по которой двига-

ется Дант, такова, что прямая на ней, с одним перевертом направле-

ния, дает возврат к прежней точке в прямом положении; а прямоли-

нейное положение без переверта — возвращает тело к прежней точке

перевернутым. Очевидно, это — поверхность: 1 , как содержащая

замкнутые прямыя, есть риманновскал плоскость, и 2-, как перево-

рачивающая при движении по ней перпендикуляр, есть поверхность

односторонняя. Эти два обстоятельства достаточны для геометриче-

ского охарактеризования Дантова пространства, как построенного

по типу эллиптической геометрии* (Флоренский 1922, с. 47).

Следует прежде всего отметить новизну предлагаемого Флоренским

подхода к тексту Данте: поэтическая действительность, в этом тексте

описанная, может быть представлена и помыслена. Следовательно, и

вопрос о ее геометрических особенностях не празден. Помимо значи-

мости выводов, относящихся к Данте, этот подход представляет и го-

раздо более общий интерес.

За последние два десятилетия появилось немало работ (в том числе

и в наших семиотических изданиях) о пространстве и времени в раз-

ных жанрах или в отдельных произведениях литературы, фольклора

и искусства. Но их авторы до знакомства с этой работой Флоренского,

недавно открытой заново (ср. Лотман 1992), редко когда решались на

столь безоговорочный анализ, доверяющий полностью свидетельству

писателя, как Флоренский верит точности описаний путешествия у

Данте. В особенности эта робость нынешних исследований проявляет-

ся в том, что касается так называемой фантастической литературы,

подход к фантастическим мирам как к особой реальности не прово-

дится пока последовательно в исследованиях литературы.

За свой смелый анализ геометрии дантовского мира Флоренский

был вознагражден. По его словам, «Дантово пространство весьма по-

хоже именно на пространство эллиптическое. Этим бросается неожи-

данный пучок света на средневековое представление о конечности

мира. Но в принципе относительности эти обще-геометрические сооб-

ражения получили недавно конкретное истолкование, и с точки зре-

ния современной физики мировое пространство должно быть мысли-

мо именно как пространство эллиптическое, и признается конечным,

равно как и время, — конечное, замкнутое в себе» (Флоренский

1922,

с. 48). Эти космогонические выводы все еще остаются дискус-

сионными, их решение зависит от экспериментальных данных.

У теории Флоренского по поводу мира Данте есть противники сре-

ди математиков. Но есть и союзники. На основании других частей

поэмы Данте к сходным выводам пришел известный историк матема-

тики А. Шпейзер. По формулировке математика Каллахана, «the basic

quarrel between Einstein and Kant is over the structure of space. Kant assumed, partly

because he saw no more general possibility, that space must be Euclidian; Einstein

maintained that it is Riemannian, and he includes Kant's position as a special case... A

final word about Dante, following some observations made by Andreas Speiser in his

book "Klassische Stticke der Mathematik». In the first two books of the «Divine Com-

edy" Dante traverses the material world from the icy core of the earth, the abode of Lu-

cifer, to the Mount of Purgatory... His goal is to see the Empyrean, the abode of

god.

finally appears to him, as a blinding point of light surrounded by nine concentric

spheres that represent the angelic orders responsible for the motions of the material

spheres. Dante is puzzled, however, because the smaller the radius of each Empyrean

spere is, the faster the sphere turns. Beatrice explains that there is no paradox between

the material and the spiritual spheres; every sphere, whether material or spiritual, turns

faster the more perfect or divine it is. The spirital world completes the material world

exactly as one viewing screen of Einstein's model of the galactic system completes the

other. The overlap between the two is revealed by the correspondence between the ce-

lestial spheres and their angelic counterparts, and again as in Einstein's model the far-

ther a sphere is from the center of one chart, the nearer its counterpart is to the center

of the other. And the speeds of the material spheres and of the spiritual spheres are in

harmony. Speiser suggests that Dante was able to come to this remarkable vision be-

cause his geometric knowledge was derived from astronomy and not from Euclid,

which he scarcely knew* (Callahan 1976, p. 99).

Шпейзер и К аллах ан пришли к выводу о том, что мир «Божествен-

ной комедии» устроен согласно геометрии Римаяа, а не Эвклида, ис-

ходя из XXVIII песни «Рая», где Беатриче объясняет принципы дви-

жения небесных сфер. Флоренский же к сходному выводу пришел,

исследуя путь Данте и Вергилия в конце «Ада». Тождество этих вы-

водов, независимо полученных на разных частях текста, убеждает в

их основательности.

Но Флоренский не ограничился выводом о римановской геометрии

вселенной Данте. По его словам, «на этом поразительном юбилейном

подарке средневековью от враждебной ему галилеевской науки дело,

однако, не кончается» (Флоренский 1922, с. 48). Ему (как в то время

и некоторым другим ученым) хотелось найти в теории относительно-

сти аргументы, подтверждающие «Птолемее-Дантову систему мира» и

«Данте-аристотелевскую науку о началах сущего». В открытиях но-

вейшей науки ему виделось «прямое подтверждение великой поэмы,

хотя и более чем чере 600 лет» (там же, с. 50).

Он рассуждал так: «характеристики тел движущейся системы, на-

блюдаемой и неподвижной, зависят от основной величины

= Vl-v

где v есть скорость движения системы, ас — скорость света. Пока v

менее с, Р действительно, и все характеристики остаются имманент-

ными земному опыту; при v равном с, Р = 0, и при v большем с, р де-

лается мнимым. В двух последних случаях происходит двукратный

качественный скачок соответственных характеристик. Так, в движу-

щейся системе длина тел по направлению движения сокращается в

отношении Р : 1, время — в отношении 1 : Р, масса — в отношении

1 : р, и т. д.

Следовательно, на границе земли и Неба длина всякого тела дела-

ется равной нулю, масса бесконечна, а время его, со стороны наблю-

даемое — бесконечным. Иначе говоря, тело утрачивает свою протя-

женность, переходит в вечность и приобретает абсолютную устойчи-

вость. Разве это не есть пересказ в физических терминах — призна-

ков идей, по Платону бестельных, непротяженных, неизменяемых,

вечных сущностей? Разве это не аристотелевские чистые формы? или,

наконец, разве это не воинство небесное,— созерцаемое с земли как

звезды, по земным свойствам чуждое?

Так — на пределе, при р

—

О. Но за пределом, при v > с. время про-

текает в обратном смысле, так что следствие предшествует причи-

не. Иначе говоря, здесь действующая причинность сменяется,— как

и требует Аристотеле-Дантовская онтология,— причинностью конеч-

ной, телеологией, и за границею предельных скоростей простирается

царство целей. При этом, длина и масса тел делаются мнимыми.

Когда для мнимостей нет конкретного истолкования, такой реультат

кажется странным. И именно неконкретность мышления о мнимо-

стях до сих пор заставляет избегать сделанные здесь выводы исследо-

вателей новой механики. Но пора повергнуть два пугала мысли —

мнимость и непрерывность, пора избавиться от horror imaginarti и horror

discontinuitatis!

Но,

имея в виду предлагаемое здесь истолкование мнимостей, мы

наглядно представляем себе, как, стянувшись до нуля, тело провали-

вается через поверхность — носительницу соответственной координа-

ты,

и выворачивается чрез самого себя,— почему приобретает мни-

мые характеристики. Выражаясь образно, а при конкретном понима-

нии пространства и не образно, можно сказать, что пространство ло-

мается при скоростях больших скорости света, подобно тому, как

воздух ломается при движении тел, со скоростями большими скоро-

сти звука; и тогда наступают качественно новые условия существова-

ния пространства, характеризуемые мнимыми параметрами. Но, как

провал геометрической фигуры означает вовсе не уничтожение ея, а

лишь ея переход на другую сторону поверхности, и, следовательно,

доступность существам, находящимся по ту сторону поверхности, так

и мнимость параметров тела должна пониматься не как признак ир-

реальности его, но — лишь как свидетельство о его переходе в дру-

гую действительность. Область мнимостей реальна, постижима, а на

языке Данта называется Эмпиреем. Все пространство мы можем

представить себе двойным, составленным из действительных и из

совпадающих с ними мнимых гауссовых координатных поверхностей,

но переход от поверхности действительной к поверхности мнимой

возможен только через разлом пространства и выворачивание тела

чрез самого себя. Пока, мы представляем себе средством к этому про-

цессу только увеличение скоростей, может быть скоростей каких-то

частиц тела, за предельную скорость с; но у нас нет доказательств

невозможности каких-либо иных средств.

Так, разрывая время, "Божественная Комедия" неожиданно ока-

зывается не позади, а

впереди

нам современной науки» (Флоренский

1922,

с. 53).

Приведенный финал книги Флоренского замечателен в нескольких

отношениях. Во-первых, здесь можно увидеть истолкование «языка

Данте» в терминах современной науки.

Основные вопросы, затронутые Флоренским, и позднее обсужда-

лись интерпретаторами теории относительности. В частности, внима-

ние привлекло доказательство того, что теория Коперника не имеет

абсолютной значимости. Но, вопреки утверждавшемуся Флоренским,

речь идет не о различии в истинности теорий Коперника и Птолемея,

а о том, что обе эти теории представляют собой эквивалентные описа-

ния: Рейхенбах 1985, с. 239. Флоренский в своих общих рассуждени-

ях о символическом описании, как уже замечено выше, склонялся к

допущению возможности альтернативных моделей. Но в отношении

двух принципиально им противопоставлявшихся систем — птолеме-

евской и коперниканской — он уже в 1922 г. (вскоре после написа-

ния статьи о науке как символическом описании) отходил от этого

общего принципа и решительно настаивал на верности только первой

(он вовсе не упоминал о возможности примирения Эйнштейновой и

Кантовой точек зрения, ср. Callahan 1976).

Расходятся с Флоренским позднейшие истолкователи теории отно-

сительности и в том, как нужно понимать скорость планеты Нептун,

превосходящую скорость света, если рассматривать Землю в состоя-

нии покоя. Для Флоренского это и поволяет говорить о реальности

границы между Землей и Небом в Дантовском смысле. Для общей

теории относительности же речь должна идти о наибольшей скорости

света и по отношению к световому сигналу, посланному с планеты

Нептун и движущемуся быстрее, чем сама планета (Рейхенбах 1985,

с. 261). Вместе с тем вводится строгое ограничение на материальную

реализацию системы осей, жестко связанных с Землей, за пределами

окружности г= с/со (там же, с. 260-261). Флоренский мог бы на это

возразить, что для него существенна значимость границ этой окруж-

ности, внутри которой он помещал земное бытие, а за пределами ко-

торой помещал небесные явления, видя удивительное совпадение в

том, что «граница ея — между орбитами Урана и Нептуна. Результат

поразительный, потому что им Птолемее-Дантовское представление о

мире подтверждается даже количественно, а граница мира приходит-

ся как раз там, где ее и признавали с глубочайшей древности; Грани-

ца мира была за Ураном,— о котором сведения были уже смутные»

(Флоренский 1922, с. 51).

Но то, что Флоренский рассматривает как «небесные явления», от-

носится к числу нереальных с точки зрения интерпретаторов теории

относительности. Поэтому, так же как и по поводу Птолемеевой кар-

тины мира, Флоренским предпочитаемой, речь идет о привлечении

ряда дополнительных соображений, им самим формулируемых имен-

но в связи с отрицанием возможности признания равноправия обеих

систем: «В Птолемеевой системе мира, с ея хрустальным небом,

"твердью небесною", все явления должны происходить так же, как и

в системе Коперника, но с преимуществом здравого смысла и верно-

сти земле, земному, подлинно достоверному опыту, с соответствием

философскому разуму и, наконец, с удовлетворением геометрии. Но

было бы большой ошибкой объявлять системы Коперника и Птолеме-

евскую равноправными способами понимания: они таковы — только

в плоскости отвлеченно-механической, но, по совокупности данных,

истинной оказывается последняя, а первая — ложной» (там же, с. 50).

Привлечение всех перечисленных дополнительных критериев по-

зволяет считать концепцию Флоренского именно переложением Пто-

лемеевой системы в терминах современной науки, а не изложением

выводов этой последней, независимым от соотнесения с Птолемеевой

картиной. Это делает цитируемую работу весьма важной именно для

понимания его собственного мировоззрения и образа мысли, его лич-

ной модели вселенной.

Во-вторых, в последних фразах финала книги «Мнимости в гео-

метрии» при желании можно видеть глубочайшие предвидения, ка-

сающиеся значительно более поздних идей о «разломе пространства».

Но возможности такого чтения открывает метафорическая образность

стиля Флоренского, а не конкретный аппарат, им примененный.

В-третьих, Флоренский (как и некоторые современные ему писате-

ли,

в частности, Хлебников, Замятин и Музиль, ср. Koll-Stobbe 1985;

White 1966), обратил внимание на образные возможности, таящиеся в

математической идее мнимого числа, комплексных чисел и в соответ-

ствующих геометрических представлениях (анализ записных книжек

Замятина доказывает, что он изучал книгу Флоренского, натолкнув-

шую его на новые образы). Едва ли нужно предъявлять слишком

строгие требования к этой стороне его книги. Перед нами скорее, как

и у названных писателей, отчасти (или даже преимущественно) ху-

дожественное сочинение на тему ассоциаций, сопоставляемых с мни-

мостью. Недаром книга содержит также и анализ обложки книги,

выполненной Фаворским (рис. 1). В своих толкованиях действитель-

ного и мнимого в графических образах обложки Фаворского Флорен-

ский находится на полпути между наукой и искусством. Можно за-

дать вопрос, в какой мере эти и другие подобные занятия Флоренско-

го надо считать наукой, а не искусством. Бму самому в юности была

по душе идея «веселой науки» Ницше, близкой к игре.

Наконец, в-четвертых, тема времени, в какой-то мере бывшая до-

минантой научных изысканий Флоренского, раскрывается (как и в

его исследованиях о перспективе и пространственности в живописи и

в других искусствах) в цитированной работе в неразрывной связи с

темой пространства.

Для сопоставления с цитированным высказыванием Флоренского

об обратном направлении времени особенно поучителен анализ той же

проблемы в посмертно изданной книге Рейхенбаха. Этот выдающийся

логик, много занимавшийся в продолжение трудов Карнапа специ-

ально и проблемой языка, в своем анализе приходит к выводу, что

«описания в положительном и отрицательном времени эквивалент-

ны» (Рейхенбах 1062, с. 51). Вводя различие нескольких языков,

Рейхенбах показывает, что «когда мы пользуемся языком L2, в кото-

ром направление времени противоположно обычному, объяснение при-

водит нас вместо причинности к телеологизму... Определение причи-

ны...

могло бы быть перенесено в словарь L2 просто путем замены

слова "причина" на слово "цель": взаимодействие в будущем, которое

объясняет маловероятный порядок настоящего, следовало бы назвать

целью явления. Такое объяснение выглядит для нас неправдоподоб-

ным; тем не менее оно просто переводит наш собственный опыт на

язык с противоположным направлением времени... Какой из языков

верен: язык причинности или язык телеологизма? Это, несомненно,

бессмысленный вопрос. Два языка Li и L2, представляют эквивалент-

ные описания...: каждый из них так же верен, как другой» (там же,

с. 209). Рейхенбах считал, однако, что устройство человеческого ор-

ганизма и языка (там же, с. 357-359) приводит к предпочтению язы-

ка Li с положителъным (обычным) направлением времени. При зна-

чительном сходстве общего подхода с идеями Флоренского мы, одна-

ко,

не найдем у Рейхенбаха предпочтения того описания, которое

связано с обратным движением времени в макромире. Совершенно

иначе обстоит дело в микромире, где замечание Флоренского о дви-

жении частиц можно сравнить с замечательной идеей Фейнмана, по

которой частицу, обладающую массой электрона, но несущую поло-

жительный заряд, можно рассматривать как электрон, движущийся в

обратном направлении времени. «Движущаяся частица только подра-

зумевается и поэтому представляет собой интерфеномен. Применяя

обычное описание, мы говорим, что это отрицательная частица, дви-

жущаяся в обратном направлении времени. Применяя новое описа-

ние,

мы говорим, что интерфеномен представляет собой положитель-

ную частицу, движущуюся в обычном направлении времени. Это вид

языка, применяемый только по отношению к интерфеноменам» (там

же,

с. 352). Дальнейшие исследования проблемы времени велись в

связи с вопросами космогонии Хокингом и рядом других ученых.

Обратное движение времени Флоренский отмечает также и по от-

ношению к сновидениям, выстраивание которых в линейной времен-

ной последовательности он объяснял ролью словесного пересказа

(Флоренский 1985, с. 193-204). Эти идеи, сопоставимые с представ-