Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

лением о времени снов у аранта и другими подобными свидетельст-

вами в этнологии, оказали существенное влияние на современные се-

миотические работы (Успенский 1988; Лотман 1992а, с. 220-221 и

др.).

Оценивая роль Флоренского в современной русской культуре за

пределами православного богословия и истории Православной церкви

(где много исследований касается его деятельности и трудов), можно

отметить существенное влияние, им оказанное именно на изучение

категорий пространства и времени, привлекающих к себе все большее

внимание, особенно в литературе, связанной с семиотикой. В частно-

сти,

его мысли о пространстве у Данте нашли прямое продолжение в

трудах Ю. М. Лотмана, в последние годы своей жизни много зани-

мавшегося пространством у отдельных писателей с точки зрения цен-

ности индивидуального авторского опыта, близкой к позиции цити-

рованной книги Флоренского (Лотман 1992; ср. также Паршин 1989).

Среди людей искусства, испытавших влияние эстетических взглядов

Флоренского, можно отметить ссылки на его работы в теоретических

статьх кинорежиссера А. Тарковского, чей фильм о Рублеве по за-

мыслу близок к статьям Флоренского об этой эпохе.

В своих лекциях о пространственности в искусстве Флоренский

предлагает общую классификацию наук, философии, техник, разных

искусств как способов организации пространства, в связи с чем кри-

тичеки оценивает возможности отдельных искусств, в частности те-

атра, см. об этом подробнее в книге об Эйзенштейне.

В исследованиях Флоренского об иконах есть мысли, связанные с

его пониманием влияния пневматосферы на сами произведения ис-

кусства. Как он замечал в письме к Вернадскому, в этих последних

можно видеть особого рода устойчивость, объясняемую воздействием

пневматосферы (Флоренский 1986а, с. 281). Субстанция икон сама по

себе символична (Флоренский 1985, с. 254). Флоренский пробует дать

классификацию материальных свойств разных видов изобразитель-

ных искусств с точки зрения их возможных связей с разными видами

философии (Флоренский, там же, с. 253-303). В этом проявлялось его

стремление к установлению как можно более тесных связей между

символом и символизирующим.

Символическая роль иконы и иконостаса описывается в связи с

пониманием храмового действа как синтеза искусств (Флоренский

19226;

1985, с. 41-56). Исследования культа (Флоренский 1977;

1991;

Слесиньский 1981) существенны для символического (семиоти-

ческого) понимания культуры, поскольку культура связана с культом

(Флоренский 1927).

Из отдельных русских православных символов, раскрываемых в

иконах, Флоренский особенно подробно изучал образ Софии. По Фло-

ренскому, этот символ Божественной Мудрости имел первостепенное

значение на протяжении всея истории России (Slesinski 1984, pp. 169-

214;

Фудель 1988, с. 100-117 с дальнейшими библиографическими

указаниями). Русская софиология в позднейших работах Булгакова и

других исследователей частично несет на себе след этих работ Фло-

ренского. Следует отметить и его опыты этимологизирования древне-

еврейского и греческого имен с этим значением (Флоренский 1914,

с. 326, 353).

Уже в переписке с Андреем Белым в 1904 г. Флоренский писал о

своем плане исследования символов разных времен и народов. Его

особенно интересовала объективность существования символов, соз-

данных отдельным человеком, но принадлежащих человечеству в це-

лом (Флоренский 1990, с. 343), В начале 1920 г. он начал работу над

своим «8утЬо1агшт»'ом — Словарем графических символов. Эта книга

была задумана как собрание всех универсальных зрительных симво-

лов (можно было бы сопоставить ее с аналогичными проектами Юнга,

Кандинского и некоторых других современников Флоренского). Со-

хранился и опубликован пока только первый выпуск «Точка» (Некра-

сова 1984; об истории проекта ср. также Никитин, Купченко 1988).

Флоренский подчеркивал значимость устной речи, связывая ее с

особым местом органов речи в его гомотопической схеме тела

(Флоренский 1990, с. 272-273). Его взгляды на язык в последнее

время исследовались детально (Бонецкая 1986; 1988; Иванов 1988;

1988а; 1989; 1989а; Cassedy 1991; Феррари-Браво Д. 1987; Ferrari-Bravo

1990).

В плане итогового философского его труда «У водоразделов

мысли» первый выпуск заканчивался циклом глав о мысли и языке,

большая часть которых напечатана посмертно. О более раннем этапе в

развитии символистических (семиотических) воззрений Флоренского

на язык можно судить по соответствующим частям первой большой

его книги. В ней обращает на себя внимание его увлеченность воз-

можностями этимологического проникновения в историю понятий.

Нет нужды проникать в подробности тех этимологии (иногда уста-

ревших, часто нуждающихся в дополнениях и уточнениях), на кото-

рые он опирался. Важнее то, что Флоренский пробует дать сравни-

тельное описание процессов, протекавших в истории слов (в частно-

сти,

названий «истины», «веры» и связанных с ними понятий) раз-

ных изучавшихся им индоевропейских и семитских языков, объяс-

няя различия между ними общекультурными фактами.

В разделе книги «Столп и утверждение истины», посвященном

символике «сердца», Флоренский приходит к выводу, поддержанному

и современными исследованиями ранее неизвестных языков: в основе

индоевропейских названий «сердца» лежит понятие «центральности,

серединности» (Флоренский 1914, с. 269). Правильность этого выво-

да, подкрепляемого и вновь открытыми данными анатолийских язы-

ков,

обеспечивалась тем, что Флоренский ориентировался прежде

всего на данные славянских языков, в этом отношении очень архаич-

ные.

В своем исследовании контекстов употребления названия «серд-

ца» и родственных слов в индоевропейских языках, а также и сино-

номичных семитских слов, Флоренский одним из первых пошел по

пути, который впоследствии дал возможность выяснить, как языко-

вая образность, относящаяся к сердцу, связывается с медицинскими

и культурными фактами, что позволило наметить широкую картину

преобразования смысла названий сердца в разных языках (Onians

1984;

Nager 1985).

Установленную к тому времени индоевропейскую этимологию сла-

вянского и русского названия «памяти» Флоренский удачно исполь-

зует для подтверждения своей идеи о памяти как «творческом начале

мысли» (Флоренский 1914, с. 202-203).

Замечания Флоренского об этимологии обозначений времени пред-

ставляют интерес для понимания его концепции времени в целом. В

первой книге его больше всего занимала тема «время и рок», раскры-

тая с помощью этимологии.

В области исторической семасиологии древнегреческого и старо-

славянских языков Флоренскому удалось сделать несколько настоя-

щих открытий, основанных на глубоком изучении соответствующих

текстов (Флоренский 1915). С точки зрения метода особенно интере-

сен денный им разбор 4 греческих глаголов, входящих в семантиче-

ское поле названий любви.

Этимологии Флоренского подчас напоминают игру. Он сам настаи-

вает на своем не вполне серьезном отношении к лингвистике. Иногда

он предлагает две альтернативные этимологии, одна из которых на-

поминает народную. Предлагаемые этимологии для него — символы,

совсем не обязательно общепринятые: «Лингвистические теории для

нас — не аргументы в собственном смысле. (— Да и возможны ли во-

обще таковые в вопросах внутренней жизни? а если бы и были воз-

можны, то нужны ли они? там, где сама жизнь говорит красноречи-

вее всяких аргументов? —). Но если оне — не аргументы, то что же

такое?, конечно, своеобразные символы. При этом вовсе уж не так

важно знать, насколько эти символы одобрены современными лин-

гвистами; ведь переживания внутреннего опыта — для всех времен и

народов, научные же мнения — дело текучей и изменчивой моды,

постоянной нисколько не более, чем мода на дамские шляпки или

рукава... Итак, если некоторая символика идет к нашей ближайшей

задаче, то мы позволим себе не тревожиться, что скажут на нее лин-

гвисты» (Флоренский 1914, с. 785). Следовательно, по отношению к

этимологии символ в большей мере ориентирован на внутренний опыт

автора, чем на научную моду.

Судя по автобиографии, Флоренский в детстве увлекался глоссола-

лией, построенной на основе иностранных (преимущественно италь-

янских и испанских) слов (Флоренский 1985а, с. 103). Но и позднее

слова других языков, например, осетинского, он использовал в соче-

тании с напоминающими их словами ему знакомых языков (напри-

мер,

греческого) в качестве знаков, обозначающих его внутреннее со-

стояние (скажем, пережитой кризис, Флоренский 1914, с. 258).

С годами все больший интерес у Флоренского вызывало историче-

ское изучение терминов. В письме Вернадскому он пишет о накоп-

ленных им больших материалах в этой области, охватывающих дан-

ные разных наук и уходящих в далекое прошлое.

В центре грандиозного семиотического построения, к которому

стремился Флоренский, находилось исследование Слова-Логоса. Как

его словарь символов должен был охватить все возможные значения

основных графических знаков в разных культурах, так и его иссле-

дование символов наук, искусств, устных языков (от русского до

орочского, которому ему довелось заниматься в сибирской ссылке)

стремилось охватить все богатство символических систем, используе-

мых в пневматосфере. По широте охвата символики его работы со-

поставимы с трудами Пирса.

ГЛАВА 7. О БАХТИНЕ И СЕМИОТИКЕ

Михаил Михайлович Бахтин (1895-1975) на протяжении послед-

них десятилетий стал наиболее популярным автором в сфере гумани-

тарных наук на нескольких континентах. О нем создана целая лите-

ратура на разных языках, размерами существенно превосходящая все

написанное им самим. Часть этих десятков книг и многих сотен ста-

тей касается и его взаимоотношений с наукой о знаках. Некоторые из

этих статей написаны мной. Я не хочу здесь повторять всего в них

написанного и избегаю подробных библиографических данных и ци-

тат, полагая, что заинтересовавшийся читатель легко найдет их в

предшествующих статьях, недавно переизданных. Ограничусь необ-

ходимыми сведениями, без которых нельзя оценить его значения для

семиотики.

Главной областью интересов Бахтина была философская антропо-

логия, включающая рассмотрение всех основных видов человеческой

деятельности. Из них сферой своих повседневных занятий Бахтин

выбрал науку о литературе. Знаковой стороной литературы и других

форм духовной деятельности Бахтин занимался в той мере, в какой

это было необходимо для теоретических основ других его исследова-

ний. Иначе говоря, он никоим образом не был прежде всего специа-

листом в области знаков и символов (в отличие, например, от во мно-

гом ему близкого Флоренского, утверждавшего, что символы всегда

были для него главным предметом рассмотрения). Но попутно сде-

ланные им наблюдения представляют огромный интерес для исследо-

вания этих последних.

Бахтин, начиная с первых своих работ «под маской» и кончая

позднейшими публикациями, утверждал, что смыслы, которыми за-

нимаются все науки о человеке, всегда выражаются в знаках: «како-

вы бы ни были эти смыслы, они должны принять какое-либо времен-

но-пространственное выражение, т. е. принять знаковую форму,

слышимую и видимую нами (иероглиф, математическую формулу,

словесно-языковое выражение, рисунок и др.)» (Бахтин 1975, с. 406).

Бахтин исследовал культуру (например, карнавальную средневековую

и возрожденческую в его книге о Рабле, Бахтин 1965) через ее знаки

и языки, из них состоящие. Устанавливается целый мир знаков, от-

личных от явлений природы, предметов техники и предметов потреб-

ления, но являющихся вещами. Знак, как следует и из приведенной

цитаты, и из многих других аналогичных высказываний Бахтина (и

его двойников «в масках»), всегда должен быть доступен восприятию

хотя бы одного из органов чувств, должен быть материален. Но ис-

следования одной лишь материальной стороны знака недостаточно,

что Бахтин показывает в своей критике материальной эстетики

(кроме книги Медведева «под маской», Медведев 1028, сохранились и

части философской работы Бахтина на эту тему). В искусстве значе-

ние неотделимо ото всех деталей его материального воплощения. По-

этому главной задачей оказывается не его изолированное рассмотре-

ние,

к чему согласно Бахтину (-Медведеву) тяготела материальная эс-

тетика русского формализма» а установление взаимосвязей между

этими двумя сторонами знака. Значение Бахтин предлагает рассмат-

ривать как технический аппарат для осуществления темы, которая

есть у каждого высказывания. Интерес Бахтина к смыслам и значе

ниям, для выражения которых и нужны знаки, делает его особенно

близким современной науке, давно прошедшей период чисто синтак-

сического исследования знаков в их соотношениях друг с другом и

перешедшей к поискам методов адекватных семантических описаний

языка и других семиотических систем.

Значения знаков Бахтин связывал с их ценностью и критиковал

печатный текст курса Соссюра за то, что не находил в нем этой мыс-

ли (как теперь выяснилось, она есть в ненапечатанных тогда текстах

Соссюра: Saussure 1967, р. 254-255).

Одним из главных достижений ранних работ Бахтина в области

изучения знаков было установление принципиального различия меж-

ду знаком как элементом системы и знаком в конкретном высказы-

вании. Данная им с этой точки зрения критика рассмотрения знака

как элемента замкнутой системы, сходной с математической, и сфор-

мулированная им задача исследования высказывания (текста) как

главного предмета рассмотрения, почти дословно совпадает с анало-

гичными замечаниями в статьях Бенвениста, опубликованных 40 лет

спустя (Бенвенист 1974). Как и Бахтин, Бенвенист различает знак,

который должен быть узнан (например, знак этикета), от высказыва-

ния (например, фразы языка), которое должно быть понято. Не толь-

ко исходящая из логико-математического понимания знака семиоти-

ка Пирса, о трудности применения которой к языку именно с этой

точки зрения потом писал Бенвенист, но и понимание знака у Соссю-

ра (которое вместе со всей отраженной в нем рационалистической

традицией критиковал молодой Бахтин) неприложимо к исследова-

нию высказывания. Это Бахтин обнаружил первым. Система, постро-

енная из знаков в отвлечении от реальных текстов, была в центре

внимания Соссюра и таких его последователей, как Ельмслев. По су-

ти такая система может быть близка к алгебраической и поэтому

представляет значительный интерес для современных работ по мате-

матической и вычислительной (компьютерной) лингвистике, В том

же смысле о знаке как главной единице, подлежащей изучению в ме-

таматематике, говорил Гильберт. И именно недостаточность этих тео-

рий знака для изучения речевого общения была показана Бахтиным.

Ему же принадлежит и заслуга создания целой развернутой програм-

мы исследований высказывания в «металингвистике» (Бахтин 1963,

с. 62-64 и др.), частично совпавшая с тем, что много позднее пред-

ложили Бенвенист и Барт.

В высказывании, т. е. в тексте, который и стал основным предме-

том рассмотрения в семиотике московско-тартуской школы, слово об-

растает дополнительными значениями, которых у него нет в системе

(из русских последователей Соссюра это рано понял Карцевский, см.

о его идее асимметрического дуализма языкового знака выше). Знак

(например, слово) не перестает быть частью системы, но внутри тек-

ста обрастает новыми контекстуальными значениями, определяемыми

спецификой данного речевого акта. Два подхода, представленные со-

ответственно Соссюром и Бахтиным, Пирсом и Бенвенистом, структу-

рализмом и постмодернистской деконструкцией, не противоречат

друг другу, а являются дополнительными по отношению к друг к

другу и отвечают разным задачам.

Для соединения двух этих взаимно дополнительных подходов к

знаку как элементу системы и как составной части текста особенно

существенно понятие речевого жанра, над которым Бахтин работал

на протяжении последних десятилетий жизни (большую рукопись,

целиком посвященную этой теме, он считал утраченной, но отдель-

ные положения этой теории изложены им в других работах). Отправ-

ной точкой для его ранних работ в этой области послужила книга

Шпитцера о разговорном итальянском языке, на которую он ссылал-

ся и позднее.

Речевой жанр складывется под влиянием конкретных историче-

ских условий общения в коллективе. Разные языки и разные общест-

ва различаются набором речевых жанров. Анна Вежбицкая в одной

из наиболее интересных лингвистических работ, развивающих идеи

Бахтина, находит, что речевые жанры польского языка до недавнего

времени отличались, например, от системы речевых жанров англий-

ского языка Австралии. По ее наблюдениям, в последнем нет особого

речевого жанра доноса, который был существенным для польского

языка до конца восьмидесятых годов, т. е. в так называемой социа-

листической или тоталитарной Польше (насколько я мог выяснить, в

американском варианте английского языка этот жанр существует,

следовательно, зависимость от социальных структур здесь не прямая).

Литературные жанры опосредованно связаны с речевыми, что осо-

бенно видно в романе — главном объекте литературных трудов Бах-

тина. Этот литературный жанр включает в себя разные жизненно-

бытовые и идеологические формы общения (Бахтин 1979; 1975; ср.

1996а и др.). Для жанра романа особенно важна роль многоязычия.

Романное слово осознается как способ постижения реальности благо-

даря сопоставлению разных языков. Язык в романе сам является

предметом изображения. Но литературные жанры не выводятся пря-

мо из речевых или жизненных, а зависят главным образом от «памя-

ти жанра». Это понятие, введенное Бахтиным, оказалось весьма важ-

ным средством преодоления дихотомии синхронии и диахронии по

отношению к литературной эволюции.

В реализации бахтинской программы построения металингвистики

(науки, исследующие коммуникативный аспект высказывания, оста-

вавшийся ранее за порогом внимания лингвистов) ключевая роль

принадлежит введеншмц

то*

тлътчетжж, ъъъъЪ ъ ч^гслй

и разных степеней перехода между ними. На примере этой части сде-

ланного Бахтиным можно показать весьма существенную черту его

теорий. Они по своей природе являются синтетическими. В рассмат-

риваемом учении он соединяет результаты развития двух разных на-

правлений. С одной стороны, представление чужой речи в разных

формах (прямая и косвенная речь, несобственно прямая речь, повест-

вование от первого лица, в котором рассказчик не совпадает с авто-

ром) исследовалось филологами и лингвистами (преимущественно

связанными со школой Фосслера, как Лерх, Шпербер, тот же Шпит-

цер).

К этим исследованиям примыкали работы участников ОПОЯЗа,

которые, как Эйхенбаум, анализировали такие формы прозаического

повествования, как сказ, популярный в художественной литературе

1920-х годов. С другой стороны, начиная с Фейербаха в немецкой

философии рубежа XIX и XX веков, в особенности, в трудах Когена и

Бубера, а также и ряда других мыслителей, вырисовывались разные

варианты концепций диалогического соотношения Я и Ты (см. об

этом подробнее в книге «Нечет и чет» и в работе о поэтике Пастерна-

ка).

Для истории литературы в ее соотношении с философией одной

из важных тем могло бы стать изучение преломления этой философ-

ской проблемы одновременно в лингвистической и литературоведче-

ской частях антропологии Бахтина и в художественной литературе.

Особенно интересно было бы в этом отношении сравнить влияние

идей Когена на Бахтина и Пастернака, которые оба в предвоенные

годы учились у философов Марбургской школы. Не только в «Детстве

Люверс», где тема становления идеи ближнего в сознании героини

становится центральной, но и в одновременно написанной «Поэме о

ближнем» можно видеть значение этого круга идей для молодого

Пастернака.

У Бахтина в развитие той немецкой философской традиции, кото-

рую он усвоил еще в молодости, соотношение с другим человеком

рассматривается как основная предпосылка для самосознания: «со-

знание себя самого все время ощущает себя на фоне сознания о нем

другого, "я для себя", на фоне "я" для другого» (Бахтин 1968, с. 277).

Эта точка зрения близко подходит к той, которая потом рассматрива-

лась в экзистенциальной философии.

Диалогическая и монологическая точки зрения у мыслителя и пи-

сателя Бахтиным рассматриваются как две полярно противополож-

ные идеологические позиции. Монологический подход, по Бахтину

наиболее распространенный, предполагает изложение только одной

точки зрения, без возможности познакомиться с другими альтерна-

тивными. Диалог дает возмоность раскрыть несколько альтернатив-

ных точек зрения. Как уже отмечалось в главе о Флоренском, одна из

них может быть выделена по сравнению с другими. Сопоставление с

Флоренским кажется оправданным и по отношению к культурно-ис-

торической оценке монологического подхода. Бахтин считает его ха-

рактерной чертой всего нового времени.

Бахтин развивает общую типологию писателей монологического и

диалогического склада подобно тому, как Бубер в своей книге «Я и

Ты» предлагает деление социальных институтов, ориентированных на

«я» и на «ты» (это членение возможно реалистичнее, чем унаследо-

ванное от Греции и к настоящему времени утратившее смысл деление

обществ на демократическое, плутократическое и т. п.).

Бахтин показывает, как диалогический подход можно проследить

в макроструктуре сюжетной композиции романа и одновременно в

микрострукруре отдельного отрезка текста, изучаемого металингви-

стикой. Различные аспекты «двуголосой» речи (с установкой на чу-

жое слово) впервые были систематизированы Бахтиным. Предложен-

ная им классификация (Бахтин 1963, с. 266-267) представлает собой

нечто вроде периодической таблицы элементов для этой области фи-

лологии.

Внимание к чужому слову менялось в определенные исторические

периоды, что Бахтин показывает на примере анализа цитат в эллини-

стическую эпоху и в средние века (Бахтин 1976; 1979).

Из таких приемов и результатов исследований, которые связыва-

ются обычно со структурализмом и семиотикой, Бахтин широко

пользуется двоичными (бинарными) противопоставлениями, особенно

в своей книге о Рабле, которую в духе заглавий томов тетралогии Ле-

ви-Стросса вполне можно было бы назвать «Верх и низ», ср. Бахтин

1965.

Замечательной особенностью Бахтина было умение описать не

только такие полярные противопоставления, но и их переворачивание

(инверсию) и снятие (нейтрализацию). Отсюда и интерес Бахтина

(как и многих его современников, о чем говорилось в связи с Эйзен-

штейном и в общем очерке истории русской семиотики) к карнавалу

как переворачиванию привычных бинарных оппозиций. Можно обна-

ружить целый ряд далеко идущих сходств в подходе Леви-Стросса к

мифу и ритуалу и Бахтина к карнавалу, что скорее всего объясняется

самой природой изучаемых семиотических объектов. Для Леви-Строс-

са главной целью ритуала и мифа является нахождение промежуточ-

ного звена (медиация) между двоичными противоположностями. Ана-

лиз амбивалентности площадного слова и карнавального образа при-

вел Бахтина к очень близким заключениям (значительно раньше, чем

создателей структурной антропологии, хотя бахтинские основные

труды зрелого периода печатались с большим опозданием, если не

были полностью утрачены, как книга о романе воспитания). По Бах-

тину, карнавальный образ стремится к объединению !цвух членов ан-

титезы или двух полюсов становления.

Бахтинская теория карнавала включает в себя новое понимание

гротескного тела. Как можно видеть из первой книги Бахтина «под

маской» о фрейдизме (Волошинов 1927) и из сохранившихся записей

членов бахтинского кружка, в частности Л. В. Пумпянского, вся

группа ученых, окружавшая Бахтина, прошла через увлечение Фрей-

дом и его критику с позиций, близких к последующим опытам со-

циологической и семиотической (как у Лакана) переинтерпретации

психоанализа. Есть несколько существенных понятий, которые объе-

диняют книгу о фрейдизме с диссертацией о Рабле. В частности, в

обеих книгах развивается мысль о противопоставлении официальной

и неофициальной культуры. Взрывная сила этой идеи очевидна. За-

мечательно, что ее автор на протяжении всей своей жизни принадле-

жал к культуре неофициальной, а по мере неудержимого роста его

всемирной посмертной славы постепенно входит в официальный пан-

теон самых признанных ученых кончающегося столетия. Пониманию

наиболее оригинальных его мыслей это нисколько не способствует.

Менее очевидна другая сторона исследования об официальной и

неофициальной культуре средних веков. На этом примере хорошо

видно, что социальная стабильность достигается обществом, в кото-

ром уравновешена логическая (рациональная) и карнавальная или

смеховая (иррациональная) тенденция. Бахтину удалось показать, что

с последней связана в качестве субъекта толпа на площади. С карна-

вальными образами в его концепции сопрягается и идея гротескного

тела. Она открывает перспективы исследования сразу в нескольких

новых направлениях.

Историки так называемого первобытного искусства и этнологи не

могут не согласиться с тем, что в большинстве известных художест-

венных традиций (за исключением европейской начиная с греческой,

быть может исторически имеющих общее происхождение с греческой

индоиранских и некоторых других азиатских, испытавших их влия-

ние,

а также классических дальневосточных) человеческое тело изо-

бражается обычно чаще всего именно как гротескное (это характерно

и для европейского авангарда). Иначе говоря, этот способ изображе-

ния скорее всего является универсальным, общечеловеческим и наи-

более древним (его можно видеть и на древнейших гротескных

скульптурах, представляющих женские тела), а другие виды изобра-

жения возникают в отдельных изолированных областях с более про-

двинутым типом развития (и, как показывает опыт авангарда, во

многом воспроизводящего архетипы, легко могут исчезать). Вместе с

тем современная нейропсихология пришла к выводу, что в коре го-

ловного мозга всегда есть образ тела в виде человечка (гомункулюса)

с гротескным искажением пропорций (преувеличенное представи-

тельство в коре характерно для тех частей тела, которые выполняют

особенно ответственные функции, как кисть правой руки). Кажется

возможным поставить вопрос о вероятной связи между этими нейро-

психологическими и культурно-антропологическими данными.

Некоторые из важнейших идей, развитых во многих последующих

его работах, Бахтин почерпнул из современных ему естественных на-

ук. Бахтин был одним из тех представителей современной философ-

ской мысли, который свои выводы в области гуманитарных наук

строил на основе аналогий с науками естественными, терминологию

которых он использовал. Особенно продуктивным оказалось его науч-

ное общение с великим русским физиологом Ухтомским и с Панае-

вым — одним из лучших специалистов по естественно-научным тру-

дам Гете, которые он переводил и детально исследовал. Гете сыграл

существенную роль в научных занятиях Бахтина (как и Флоренского

и некоторых других ученых, о которых говорилось выше): на анализе

его прозы основывалась значительная часть пропавшей книги о ро-

мане воспитания, на описании Римского карнавала у Гете Бахтин

строит свое введение в проблему карнавала в книге о Рабле. Широкое

использование понятия «доминанты» у Ухтомского оказало влияние

и на словоупотребление Бахтина. Ухтомский ввел в биологию заимст-

вованный им из арсенала теоретической физики термин «хронотоп»

(новообразование на греческой основе, соответствует эйнштейновско-

му немецкому Raum-Zeit, английскому space-time как обозначение про-

странственно-временного континуума). Бахтин слушал и (как он мне

говорил) конспектировал доклад о хронотопе в биологии в петергоф-

ском Институте, в этой связи упомянутом в романе Ваганова «Козли-

ная песнь», где описывается кружок Бахтина (ср. комментарии само-

го Бахтина об этом романе в его беседе с Дувакиным: Бахтин 1996,

с 194-198). Под влиянием Ухтомского он начинает размышлять о

приложимости этого понятия в науке о литературе. В частности, это

понятие используется в предложенной им классификации разных

жанровых разновидностей романа.

Понятие «хронотопа» позднее приобретает большое значение и в

понимании Бахтиным знака. Поскольку каждый знак материален, он

должен располагать определенными пространственно-временными ха-

рактеристиками, иначе говоря, располагаться в некотором хронотопе.

В свете других возможных сопоставлений Бахтина и Флоренского

кажется существенным соотнести мировоззренческие характеристики

модели мира у Эйнштейна, данные Флоренским в его «Мнимостях в

геометрии» и Бахтиным в его книге о Достоевском. В ее втором изда-

нии добавлено сравнение полифонии у Достоевского со множествен-

ностью систем отсчета в мире Эйнштейна.

В настоящее время во всем цивилизованном мире в науках о чело-

веке все больше внимания наряду с трудами Бахтина обращается и

на исследования Выготского. Поэтому значительный интерес пред-

ставляют очевидные переклички и совпадения, которые можно обна-

ружить у двух этих ученых. Они оба (примерно в одно время) зани-

мались вопросом о соотношении (в том числе и генетическом) внут-

ренней и внешней речи, а также и функциональным многообразием