Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

речи. Можно думать, что некоторые из ранних публикаций Бахтина

«под маской» на эту тему были известны Выготскому и способствова-

ли тому, что их мысли шли в сходном направлении.

И в Выготском, и в Бахтине психологи, семиотики и лингвисты

рубежа двух веков находят своих предшественников в поисках путей

синтеза историко-культурного и биологического подхода к человеку.

Без такого синтеза невозможно создание новой гуманитарной науки

на основе достижений современного биологического знания, в частно-

сти,

генетики и нейропсихологии. Не приходится сомневаться в том,

что наступающее столетье станет веком гуманитарных наук. И у его

входа в качестве проводников стоят Бахтин и Выготский.

ГЛАВА 8. ПУТЬ Л. С. ВЫГОТСКОГО

К СЕМИОТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ КУЛЬТУРЫ

Лев Семенович Выготский (1896-1934) признается одним из круп-

нейших психологов XX века. Тем не менее созданная им теория раз-

вития культуры как передающейся системы знаков, служащих для

управления поведением, лишь в очень малой степени вошла в обыч-

ные изложения семиотики и ее истории.

Выготский по своим истокам непосредственно связан с русским

символизмом. Критической оценке литературных и теоретических

произведений видных его представителей (Андрея Белого, Вячеслава

И. Иванова, Мережковского) посвящены первые его публикации

1915-1916 гг. Печать эстетических вкусов и мистических настроений

этого времени лежит и на двух вариантах его работы о «Гамлете»,

написанных в 1915 и 1916 гг. Основная идея этого вполне ориги-

нального сочинения, нацеленного на воссоздание атмосферы шекспи-

ровского текста как такового методами чисто «читательской» крити-

ки,

отражает и впечатления от спектакля «Гамлет», поставленного

Гордоном Крэгом на сцене Художественного театра в 1913 г. Второй

вариант работы, изданной впервые через 52 года после ее написания

(Выготский 1968), был представлен Выготским как дипломная работа

при окончании им академического отделения народного университета

им.

Шанявского в Москве в 1916 г. (Выгодская, Лифанова 1996,

с. 36-45). В последнее время обращено внимание на ряд совершенно

новых идей этого юношеского сочинения, в котором усматривают

черты психологии будущего (Пузырей 1997). От ориентации на тайну,

где можно видеть и воздействие постсимволистской эпохи, Выготский

постепенно движется в сторону научной объясняющей психологии

(хотя его намерением оставался синтез двух направлений — объяс-

няющего и понимающего). Вернувшись в Белоруссию, где прошли его

ранние годы, Выготский занят литературной, педагогической и теат-

ральной деятельностью, отразившейся в последующих его эстетиче-

ских работах.

Важнейшей из них была книга «Психология искусства», закон-

ченная им по переезде в Москву в 1926 г. и опубликованная спустя

40 лет с цензурными купюрами и полностью через 72 года (Выгот-

ский 1997). Выготский ставит перед собой задачу вскрыть механизм

эстетической реакции. С этой целью он дает анализ басни (продолжая

исследование Потебни, которое он критически разбирает), новеллы и

трагедии («Гамлета»; эта часть книги воспроизводит некоторые мыс-

ли раннего сочинения). В книге критически разбираются наиболее

популярные тогда теории искусства, в частности формалистическая и

психоаналитическая. Выготский предлагает свой психофизиологиче-

ский вариант античной теории катарсиса, основанный на теории во-

ронки Шеррингтона. Воздействия окружающей среды входят в чело-

века как бы в широкую часть воронки, а реакции на них по необхо-

димости образуют ее узкое отверстие. Катарсис достигается за счет

восстановления равновесия посредством эстетической реакции. В

книге отчетливо видна ориентация Выготского на философию Спино-

зы,

цитата из которого о неизведанных безграничных возможностях

человеческого тела поставлена к ней эпиграфом.

Следующий важный этап в развитии взглядов Выготского пред-

ставлен его большой методологической работой «Исторический смысл

психологического кризиса», которая была написана в 1927 г. и опуб-

ликована в СССР через 55 лет (Выготский 1982). Немного трудов мо-

гут выдержать такой — более чем полувековой — срок хранения, не

став устаревшими. Разумеется, было бы преувеличением утверждать,

что в ранних работах Выготского нет ничего, что мешало бы их чи-

тать и понимать через столько лет после их написания. Они легче бы

воспринимались, если бы в них было меньше цитат из современных

Выготскому авторов, сегодня не представляющих для нас того жгуче-

го интереса, который сохранили для нас его теории. Его полемика с

этими полузабытыми психологами и ссылки на некоторые авторитеты

прошлого (авторов XIX века) увлекают лишь в той мере, в какой и в

этих местах его работы раскрываются его собственные взгляды. Но

они и сегодня поражают новизной. Там, где Выготский говорит от се-

бя сам, не прикрываясь чужими авторитетами и не цитируя других,

забываешь, что книга написана так давно. Может показаться, что чи-

таешь только что сочиненное, несущее на себе отпечаток споров и

раздумий наших дней.

Кризис науки о человеческой психике — и о человеке в целом,— о

котором писал Выготский, не миновал. Больше того, он стал острее.

Те три четверти века, которые отделяют нас от времени написания

работы Выготского, не ознаменовались выходом из этого кризиса. Те

научные направления, о которых писал Выготский как о претендую-

щих на главное место в психологии — психоанализ, бихевиоризм и

близкие к нему идеи школы Павлова, позднее развитые в кибернети-

ческих исследованиях по психологии и искусственному интеллекту,

оставались центральными и доминирующими и в последующие деся-

тилетия. При обилии накопленного экспериментального материала,

по сути переворачивающего все ранее сложившиеся представления

(сошлемся хотя бы на описанные в «Нечете и чете» опыты Сперри и

его сотрудников по расщепленному мозгу, поколебавшие убеждение в

психофизиологическом единстве человеческого «я» в норме), наука о

человеке и человеческой психике чрезвычайно бедна новыми смелы-

ми мыслями и такими обобщениями, которые были бы на уровне

экспериментальных открытий, казалось бы, толкающих на эти обо-

щения. В этом отношении психология мало отличается от многих

других наук и шире — от разных областей духовной деятельности,

включая искусство, религию, философию. Везде или почти везде мы

продолжаем жить отблесками того взрыва новых идей и замыслов,

которыми была охвачена творческая Европа (включая и Россию) на

заре века. По сути все, что до сих пор делается в изобразительном

искусстве, восходит к тем выставкам Сезанна и африканской скульп-

туры, за которыми последовали кубистические опыты Пикассо и

Брака. Эта революция в художественном пространственном мышле-

нии была одновременной с появлением специальной теории относи-

тельности, изменившей научное понимание пространства и времени.

Современная физика, накопившая, как и экспериментальная биоло-

гия,

множество новых опытных данных, все больше приближается к

выполнению программы построения общей теории, которая на про-

тяжении последних лет жизни занимала Эйнштейна. Основные идеи,

которыми жило столетие, были обдуманы и высказаны в первые три

или четыре его десятилетия. А после этого за небывалый рост техни-

ческих возможностей, превративших науку из увлечения отдельных

немногочисленных блестящих умов в массовое индустриальное про-

изводство, мы стали расплачиваться все большим потускнением ос-

новных идей. Их развитие никак не поспевает за увеличением экспе-

риментальных данных, поставляемых этим массовым производством.

В попытках выйти из этого кризиса, более тяжелого, чем многие

предшествующие, мы чаще оглядываемся назад, чем смотрим вперед.

Но глядя и вперед и в прошлое, в тех областях психологии, которые

пограничны с семиотическими дисциплинами, мы все чаще задумы-

ваемся над верностью многих предвидений Выготского.

Чем прежде всего поражает его «Исторический смысл психологи-

ческого кризиса»? Выготский отказывается от обычных критических

разборов других школ в психологии, он приглашает не критиковать,

а исследовать: заменить ставшие обычными и никуда не ведущие

взаимные полемические нападения враждующих направлений взаим-

ным анализом. Он предлагает подняться над отдельными направле-

ниями, каждое из которых (как психоанализ, бихевиоризм, школа

Павлова) могло увидеть и часть психологической истины, и взглянуть

на них с позиций тогда (как и теперь) не существовавшей, но плани-

ровавшейся им науки: общей психологии. В современных логических

терминах можно было бы сказать, что Выготского занимала метатео-

рия психологии. Поэтому такое внимание он уделяет ее языку, пока-

зывая на примере терминологии Павлова, как новый язык необходим

для экспериментальной науки. Существенно не только поставить экс-

перимент, но и описать его на таком языке, который не затемнил бы

сути сделанного открытия (близкие мысли высказывались позднее

такими крупнейшими физиками XX века, как Бор). Выготский при-

водит показательный пример такого нового термина. Может пока-

заться, что «зрительный анализатор» означает то же, что «глаз». Но

в действительности применение заново вводимого обозначения позво-

ляет отойти от привычного использования слова, которое может за-

ставить нас думать, что мы что-то знаем о предмете исследования,

хотя мы на самом деле этого не знаем (сходный подход позднее ока-

зался очень важным в кибернетических исследованиях по искусствен-

ному интеллекту, которые привели к существенной перестройке тер-

минов наук об интеллектуальных операциях). Поэтому Выготский с

такой резкостью критиковал использование обывательского языка

бихевиористами. Он полагал, что вместе с этим языком в науку входят

обывательские представления. Растущая популярность Выготского в

американской психологии показывает, что его идеи именно сейчас

позволяют изжить наследие бихевиоризма, который, исчерпав себя (как

и вульгаризованные формы психоанализа) продолжал долго сущест-

вовать благодаря близости не к научной, а к обывательской идеологии.

Выготский в своей работе подчеркивает, что в каждом слове за-

ключена своя теория, что — как заметил еще Гете — всякий факт

теоретичен (простое накопление фактов у ученых, казалось бы, чуж-

дающихся любой философии, скрывает за собой обывательскую раз-

новидность неопозитивизма). Работа Выготского нацелена против

ложных общепринятых истин, скрытых за тривиальными словами.

Но еще больший интерес представляет предложенный Выготским

разбор новейших течений в современной ему психологии. Особенно

интересны его наблюдения касающиеся того, как новая научная па-

радигма (в смысле Куна) агрессивно выходит за свои первоначальные

границы и претендует на роль главной хранительницы истины). В

быстрой и достаточно шумной смене противопоставляющих себя друг

другу научных направлений (как, например, структурализм и декон-

струкция; дескриптивная лингвистика и порождающая грамматика,

если ограничиться примерами из семиотических областей) можно ви-

деть такое же проявление «горячей культуры» (в том смысле, в кото-

ром этот термин использует Леви-Стросс), ищущей все время макси-

мальное количество информации (и поэтому отталкивающейся от ра-

нее существовавших текстов), что и в аналогичной смене художест-

венных стилей, каждый раз демонстративно объявляющих о своем

новом названии и наборе принципов. Не касаясь детально этого куль-

турологического аспекта научной эволюции, достаточно сослаться на

проделанный Выготским анализ, чтобы понять, что поиск реальных

путей преодоления кризиса требует обращения всякий раз к такой

общей метатеории, которая находится на более высоком уровне, чем

каждая из соперничающих друг с другом и претендующих на господ-

ство теорий.

Из выводов, сделанных Выготским при разборе нескольких важ-

нейших теорий, претендовавших на ведущее положение в психологии

и смежных с ней гуманитарных науках, до сих пор остаются в силе

замечания, связанные с психоанализом (и другими теориями, в цен-

тре которых оказывались данные психопатологии) и со школой Пав-

лова (и другими школами, поставившими в основу своих построений

данные зоопсихологии). Основное возражение против теорий, ориен-

тированных на психопатологию, Выготский, мысли которого близки

к формулировкам новейшей «антипсихиатрии», формулировал так: в

прежней психологии каждый человек рассматривался как вариация

на тему психической нормы, тогда как в психоанализе и родственных

ему направлениях он оказывается вариацией на тему психической

аномалии (ненормальности, рассматриваемой как норма, что в конеч-

ном счете можно связать и с отмеченным выше стремлением к поис-

ку максимума информации в горячих культурах). Точно так же в

школе Павлова и родственных ей направлениях не животное рас-

сматривается на фоне человека и по отношению к нему, а человек

изучается как особого рода животное (опять-таки напрашивается со-

поставление с социальным и культурным контекстом века).

Среди выводов, имеющих особое значение для семиотики, нужно

отметить предложенное Выготским описание сути восприятия как

специфического искажения действительности, человеком восприни-

маемой всегда только в определенных пределах. «... Собственная...

проблема психологии заключена тоже в ограниченности нашего непо-

средственного опыта, который выбирает, изолирует отдельные черты

явлений; глаз, который видел бы все, именно поэтому не видел бы

ничего; сознание, которое сознавало бы все, ничего бы не сознавало,

и самосознание, если бы сознавало все, ничего бы не сознавало. Наш

опыт заключен между двумя порогами, мы видим лишь маленький

отрезок мира; наши чувства дают нам мир в выдержках, извлечени-

ях, важных для нас. Внутри порогов они опять отмечают не все мно-

гообразие применений, а переводят их опять через новые пороги.

Сознание как бы прыжками следует за природой, с пропусками, про-

белами. Психика выбирает устойчивые точки действительности среди

всеобщего движения. Она есть островки безопасности в гераклитовом

потоке. Она есть орган отбора, решето, процеживающее мир и изме-

няющее его так, чтобы можно было действовать. В этом ее положи-

тельная роль — не в отражении (отражает и непсихическое, термо-

метр точнее, чем ощущение), а в том, чтобы не всегда верно отра-

жать,

т. е. субъективно искажать действительность в пользу организ-

ма» (Выготский 1982, с. 345-348).

Идея субъективного искажения действительности как основной осо-

бенности человеческого восприятия, центральная для Выготского и

прямо противоположная догмам официальной советской философии и

психологии, непосредственно связана с его занятиями психологией

искусства.

Главным достижением Выготского в областях психологии и исто-

рии культуры» непосредственно связанных с семиотикой, явилась

разработанная им в начале 1930-х годов концепция роли знаков в

управлении человеческим поведением. Подробно эта теория излагает-

ся в книге «Развитие высших психических функций», опубликован-

ной в 1960-1983 гг. (Выготский 1960; 1983). Выготский начинает с

того,

что исследует остатки древних форм поведения, которые сохра-

нились у современного человека, но включены в систему других (выс-

ших) форм поведения. Этот анализ, который сам Выготский сравнил

с исследованием психопатологии повседневной жизни у Фрейда, про-

водится тем методом, который в современной лингвистике называется

методом внутренней реконструкции. Из системы выделяются такие

элементы, которые внутри этой системы представляют собой анома-

лию,

но могут быть объяснены как остатки более новой системы. В

своих методологических работах Выготский настаивает на реконст-

рукции как основном методе исследования во всех тех науках, кото-

рые заняты преимущественно обработкой косвенных свидетельств

(как все науки о прошлом).

В поведении современного человека, раскладывающего пасьянс,

обнаруживается окаменевший пережиток той эпохи, когда бросание

жребия было одним из важнейших способов решения задач. В каче-

стве аналогичных архаизмов Выготский исследует мнемотехнические

приемы, в частности, завязывание узелка на память, сохраняющееся

у современного человека, и счет на пальцах, восходящий к одному из

весьма ранних культурных достижений.

Во всех этих случаях и в других, им подобных, человек, который

не может овладеть своим поведением непосредственно, прибегает к

внешним (вне него находящимся) знакам, которые помогают ему

управлять поведением. Сигнализация, лежащая в основе этих явле-

ний, имеется не только у человека, но и у животных. Но для поведе-

ния человека и для человеческой культуры, характерно употребление

не просто сигналов, а знаков. При этом Выготский выделяет особо ту

систему знаков, которая сыграла наиболее важную роль в развитии

человека,— язык. Его психологическому и семиотическому анализу,

опережавшему науку своего времени, посвящена монография Выгот-

ского «Мышление и речь», изданная сразу после его смерти в 1934 г.,

см.

первое полное и адекватное переиздание: Выготский 1996), напо-

миная в связи с ролью языка о римском делении орудий на три кате-

гории — «instrumentum mutum — немое, неодушевленное орудие, instru-

mentum semivocale — обладающее полуречью орудие (домашнее живот-

ное) и instrumentum vocale — обладающее речью орудие (раб)», — Вы-

готский замечает: «Для древних раб был самоуправляющимся оруди-

ем,

механизмом с регуляцией особого типа» (Выготский 1960, с. 117).

Как впервые установил Выготский, для человеческой культуры, и,

в частности, для индивидуального культурного развития, существен-

но не столько наличие внешних знаков, управляющих поведением,

сколько возможность их интериоризации. В частности, как показал

Выготский, внешняя речь постепенно через открытую Пиаже стадию

эгоцентрической речи переходит во внутреннюю речь. Процессы обра-

зования в большой степени связаны с различными формами интерио-

ризации знаков культуры.

В серии работ, которые вскоре после его смерти подверглись офи-

циальному запрету, надолго остановившему изучение его наследия и

развитие соответствующих областей образования и воспитания, Вы-

готский исследовал нормальное и аномальное развитие высших пси-

хических функций: владения устной речью, письмом, арифметиче-

скими операциями, управления памятью, воображением, волей, эмо-

циями. Само понятие высших психических функций близко к кон-

цепции, выработанной Сперри на основе его экспериментальных ра-

бот в 1970-е годы.

Изучение становления высших психических функций приводит

Выготского к выяснению того, как взаимодействуют нормальное и

культурное развития в норме и патологии при становлении личности.

В статьях и лекциях 1930-х гг., посвященных анализу восприятия,

памяти и других высших психических функций, Выготский показы-

вает, что эти функции в раннем возрасте еще не управляются самим

человеком. Восприятие у взрослого человека может быть описано как

перевод на язык эталонов, хранящихся или формируемых в памяти.

В той мере, в какой эталоны не предопределены генетически (что

лишь недавно стало предметом серьезного генетического исследова-

ния, в большой степени еще гипотетического), в раннем возрасте не

сформирован ни сам язык эталонов, ни правила перевода на него. Ес-

ли управление восприятием, вниманием и памятью формируется

лишь к определенному возрасту, то управление эмоциями задержива-

ется у многих людей и позднее. В этом смысле весь этот цикл работ

Выготского сохраняет не только теоретическое, но и прикладное зна-

чение.

Большой цикл работ Выготского, экспериментально выполненных

и написанных в первой половине 30-х годов, посвящен проблемам

развития и распада высших психических функций, которые он ис-

следовал и диахронически (в их истории). В связи с этим Выготский

исследует проблемы детской психологии, а также обучения, педаго-

гики, педологии, дефектологии. В каждой из этих областей ему при-

надлежат новые результаты и открытия. Особую ценность представ-

ляет данный им анализ орудия и знака в развитии интеллектуальной

деятельности ребенка и сопоставление этого развития с данными о

животных.

Выготскому принадлежит заслуга открытия принципиального раз-

личия между комплексными значениями слов, характерными для

детской речи, но пережиточно сохраняющимися и в языке взрослых,

и понятийными значениями, которые формируются у человека лишь

на более позднем этапе его развития, постепенно преобразуя первона-

чально сложившиеся комплексные значения. Это различие имеет

также принципиальное значение и для понимания семантических

различий между естественным языком, между поэтическим языком,

повседневным языком и языком науки, в особенности языком точных

наук. Особую ценность для теории обучения и для общей семиотики

представляет гипотеза Выготского, по которой осознание родного

языка (усвоенного бессознательно) и начало формирования понятий-

ного мышления относится к тому времени, когда ребенок усваивает

другую знаковую систему — письменный язык (или иностранный

язык),

а затем знаковые системы арифметики и других наук. Харак-

терное для многих работ Выготского предвосхищение позднейших

научных открытий сказалось не только в данной им оригинальной

трактовке проблемы языка и интеллекта у животных, но и в ряде

связанных с этим конкретных наблюдений. Он одним из первых оце-

нил работы по языку пчел, лишь много позднее нашедших признание

в семиотических исследованиях таких лингвистов, как Бенвенист, и

высказал подтвердившуюся позднее гипотезу о возможности выработ-

ки у антропоидов (шимпанзе) знаков-жестов. В этом отношении его

можно считать одним из предшественников последующих исследова-

ний по зоосемиотике.

Для исследования занимавшей его в последние годы жизни про-

блемы структуры сознания Выготский широко использовал данные

медицины и экспериментальной психологии. Он овладевал ими про-

фессионально (настолько, что один психиатрический тест носит его

имя).

Исходя из гипотезы, по которой при распаде сознания обычно

на первый план выступают низшие (более примитивные) функции и

центры, и на основе большого собранного им клинического материала

Выготский предложил оригинальную концепцию локализации мозго-

вых поражений. Он наметил «путь, ведущий от очаговых расстройств

определенного рода к специфическому изменению всей личности в

целом и образа ее жизни» (Выготский 1934а, с. 41). Часть намечен-

ной Выготским программы после его смерти по отношению к афазиям

и некоторым другим проблемам нейропсихологии и развивающейся

нейросемиотики выполнял его ближайший сотрудник и соавтор

А. Р. Лурия.

Образцом анализа интеллектуальных и речевых расстройств с точ-

ки зрения широко понятой социальной психологии является работа

Выготского о нарушении понятий при шизофрении, в которой пока-

зано,

как при распаде высших форм логического понятийного мыш-

ления возникают структуры, напоминающие ранние, или архаиче-

ские,

формы комплексного мышления. Исследование комплексного

мышления представляет собой важную сторону семиотических иссле-

дований Выготского, сближавшей его с Эйзенштейном (см. в книге о

последнем).

Философским выводам из психологического рассмотрения соотно-

шения между аффектами и сознательной волей был посвящен по-

следний незавершенный труд Выготского, впервые опубликованный в

1984 г. с опозданием в полвека (Выготский 1984). В нем Выготский

показал путь, связывавший основанное им направление исследований

с философией Спинозы. Учение о страстях, изданное (как и большин-

ство других перечисленных трудов Выготского) с огромным опозда-

нием, представляет собой итог размышлений Выготского о природе

человека и его научное завещание.

Выготский оставил неизгладимый след во всех науках о человеке.

По масштабам дарования его сопоставляют с Моцартом (Тулмин

1981).

Влияние его на семиотику только еще начинается.

ГЛАВА 9. Е. Д. ПОЛИВАНОВ: ОТ СЛОВА К ЗНАКУ

Евгений Дмитриевич Поливанов (1891-1938; расстрелян во время

террора), как и Роман Осипович Якобсон, путь которого в науке был

отчасти ему параллельным, принадлежал к числу тех лингвистов -

членов ОПОЯЗа и Московского Лингвистического Кружка, которые

свои занятия языком, поэзией и другими системами знаков и текстов

мыслили на очень широком фоне сопоставления с другими семиоти-

ческими системами. Эту общесемиотическую идею Поливанов неод-

нократно высказывал в форме, внешне похожей на аналогичные ут-

верждения Соссюра в его «Курсе общей лингвистики». Но сам Поли-

ванов свидетельствовал, что когда этот посмертно изданный курс (с

некоторым промедлением, вызванным первой мировой войной) попал

в Россию, то он, как и вообще лингвисты из школы Бодуэна де Кур-

тене,

нашли в этой книге сравнительно мало для себя нового, т. к.

сходные идеи в их кругу были общеизвестными. Это соображение

нужно иметь в виду при оценке значительной части идей Поливанова

и его коллег, в большой мере воспитанных на исключительно ориги-

нальных мыслях Бодуэна.

Одной из причин, по которым исследование наследия Поливанова

может представлять особый семиотический интерес, является соеди-

нение в нем лингвиста, теоретика поэтики и поэта.

Как и в случае Сепира, по отношению к Поливанову представляет-

ся возможным сопоставить поэтическое творчество и теоретические

разборы ученого, соединявшего в себе черты поэта-авангардиста, но-

ватора-стиховеда и лингвиста. Наследие Поливанова (при всей фраг-

ментарности сохранившихся собственно литературных его частей) в

других отношениях особенно благоприятно для решения задачи по-

добного сравнения. Поливанов сам в своих работах по поэтике (в осо-

бенности в посмертно изданной статье об одном общем лингвистиче-

ском принципе, лежащем в основе всякой поэтической техники. Цр-

лийа^ов 1963) широко использует примеры из собственных стихов

(часто извеСТЭ

ых

только благодаря этому, т. к. их рукописи за ис-

ключением немнойГХ сохраненных друзьями пропали, вероятно, при

его аресте, если не еще раньЭР п° общей безалаберности его быта, со-

перничавшего с хлебниковским). Счй¥2Я Звукопись, сопоставляемую

им с орнаментом в изобразительном искусстве, оСЭбдйно существен-

ной для поэтической формы, Поливанов упражняется в

ней^й СВОИ

этюды включает

статью. Представляет интерес также

то, как в его

стихах претворилось наследие древнедальневосточной поэзии,

ему из-

вестное

оригиналах.

Лингвистический кругозор Поливанова

был

очень широк.

Он ис-

следовал очень большое число языков, известных

ему и

практически

как полиглоту. Поливанов занимался всеми основными проблемами

лингвистики

смежных

с ней

наук семиотического цикла,

частно-

сти,

поэтики, которые были выдвинуты

первой половине нашего

века

(см.

Иванов

1957; в

этой главе

избегаю просто повторения

ра-

боты сорокалетней давности, сосредотачивая внимание

на

неизвест-

ных

в то

время рукописных

других материалах, которым

в то

вре-

мя

не дал

достаточно подробного освещения).

Но в его

научной дея-

тельности

(как и в его

жизни

при

всей

ее

причудливости) можно

об-

наружить резко очерченную направленность. Достаточно одной

не-

большой иллюстрации. Первая

его

работа была посвящена сравнению

фонетики японского языка

рюкюским.

Об

этой работе

двух док-

ладах, сделанных

на ту же

тему

кружке японоведения

и в

лингвис-

тической секции Неофилологического общества, Поливанов писал

письме

В. П.

Вахтерову

марта 1913

г.:

«мою смелость будет оправды-

вать

то

обстоятельство,

что нет еще

ничего

на эту

тему (кроме голых

материалов)» (рукописный отдел Российской национальной библиоте-

ки,

ф. 46, п. 6,

№15).

Эта

тема оставалась

центре

его

внимания вплоть

до

30-х

годов, когда

(уже на

основе собранных

им

самим диалектных

данных)

он

строит сравнительно-историческую фонетику японских

рюкюских диалектов (фрагменты опубликованы посмертно).

Основной областью,

где

работал Поливанов, была фонология.

этом отношении

он не

отличался

от

крупнейших лингвистов

—

своих

современников: Трубецкого, Якобсона, Сепира, Блумфилда.

Но на-

много раньше,

чем

другие фонологи, Поливанов понял общенаучное

значение этой дисциплины. Излагая

ее

принципы,

он

связывает

их с

исследованием ограниченности числа дискретных единиц, которыми

располагает человеческая оперативная память: «наше мышление все-

гда ограничивает себя известным числом

им же

созданных категорий.

Оттенки цветов бесчисленны,

но мы

насчитываем

7 или 5

цветов

ра-

дуги. Скрипка может издавать громадное количество различных типов

(считая

1/3, 1/4, 1/8, 1/16 и т. д.

тона),

но

музыкант мыслит гаммой

из

12 или 7 или 5

тонов

наконец подчиняет даже внешний физиче-

ский

мир

этой особенности своего мышления

—

создает темперирован-

ный инструмент (напр., фортепьяно)...

то же

разнообразие

мы

нахо-

ДИ-М

и В физическом

(акустическом) составе нашей речи,

но

различим

ней

потенциально-нужные

нам (для

словоразличения,

т. е. Дд

смы-

словых функций) категории звуков языка

(— фонемы). А в

конце

концов создаем

своего рода «темперированную речь»: письмо (кото-

рое

виде общей нормы отображает

графических начертаниях, конеч-

но,

только фонемы,

йвях вариации

или

оттенки)» (Поливанов 1967).

В приведенном рассуждении замечательна аналогия между дис-

кретным набором тонов

музыке

системой фонем языка, позднее