Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

повторно излагавшаяся многими фонологами, в частности Якобсоном.

Поливанов учитывает не только классическую 7-тоновую, но и 12-то-

новые системы, по числу единиц близкие к наиболее бедным систе-

мам фонем языков Тихоокеанского ареала и Амазонии и к системе

универсальных признаков фонем (об интересе Поливанова к музыко-

ведению, сходном с аналогичными увлечениями Трубецкого и Сепи-

ра, свидетельствуют и его занятия музыкой среднеазиатских народов).

Еще важнее то, что Поливанов, как позднее многие лингвисты и

психологи, понял значение ограниченности числа таких дискретных

единиц для разных видов поведения человека (позднее «магическое

число 7* обсуждалось во многих работах как параметр, характери-

зующий оперативную память человека; в общетеоретических иссле-

дованиях по искусственному интеллекту отмечалась роль подобных

«малых» чисел). Согласно Поливанову, «право на наименование эле-

ментарным фонетическим представлением [иначе говоря, фонемой в

терминах психофонетики школы Бодуэна. — В. И.] принадлежит

именно тем категориям фонетических величин, которые относительно

легко могут быть учтены (подсчитаны)» (А. Иванов, Поливанов 1930,

с. 6, см. о счете и дискретных элементах выше в главе о Флорен-

ском).

Этим он обосновывает особую роль слогов (силлабем) в китай-

ском языке, где их (сравнительно с другими языками небольшое —

420) число не так далеко отстоит от «рекордного» числа фонем (80) в

таких языках, как абхазский. Здесь Поливанов предугадывает позд-

нейшие контакты фонологии с психоакустикой и, в частности, такие

объяснения наличия фонем (и порядка величины, характеризующей

их в разных языках мира), которые связывают их с ограничениями,

наложенными на память человека. Если предположить, что фонемы

можно соотнести с адресами звуковых обликов слов в модели, пред-

ставляющей речевую память человека, то термин «психофонетика»,

которым Поливанов вслед за Бодуном де Куртене постоянно пользо-

вался применительно к фонологии, окажется вполне удачным. Едва

ли кто-нибудь станет сейчас оспаривать мысль Поливанова, по кото-

рой возникновение алфавитного письма объясняется наличием фонем

в языковой интуиции человека (сходные доводы в пользу языковой

реальности фонем приводил Сепир, исходивший из легкости обучения

американских индейцев письменной передаче фонем на их языках).

Но Поливанова занимало и еще более глубокое экспериментальное

изучение языковой интуиции говорящих, в частности, выделение

«первофонем» (t, р, a, i, и), легко усваиваемых ребенком (Поливанов

1928,

с. 36, примеч. 1); эта идея позднее получила развитие в трудах

Р.

О. Якобсона (ср. Виноградов 1964, с. 16). Одна из объявленных в

1923 г. как предполагаемая к опубликованию (но т&к никогда и не

напечатанная) работа Поливанова называлась «Конвергенция [т. е.

слияние ранее различавшихся фонем. — В. И.] с точки зрения инди-

видуальной (детской) психологии». Согласно сообщению среднеазиат-

ского знакомого Поливанова М. С. Кардашева (в письме А. А. Ле-

онтьеву), Поливанова занимало и исследование языкового инстинкта,

в смысле унаследованной от предков подсознательной языковой па-

мяти, что проверялось на эксперименте (результаты не были напеча-

таны; кажется вероятным, что эксперимент мог быть связан с теми

парапсихологическими особенностями Поливанова, о которых сохра-

нились свидетельства людей, его знавших). На других основаниях

Леннеберг пытался выявить потом архетипы, позволяющие ребенку

выучить язык.

С последующими трудами по физиологии речи и речеобразованию

перекликается и принятый Поливановым вслед за поздними трудами

Бодуэна петербургского периода способ описания системы фонем че-

рез те артикуляционные работы, которые производятся органами речи.

Можно ждать, что развитые впоследствии методы точного физио-

логического исследования звуков позволят уточнить и проверить те

объяснения, которые Поливанов, опиравшийся на выводы экспери-

ментальной фонетики своего времени, давал развитию звуков с чисто

артикуляционной стороны.

Поливанов одним из первых изложил на материале разнообразных

фонемных систем ряд рабочих приемов и терминов, позднее вошед-

ших в обиход мировой фонологии (Альтман, Белокриницкая, Шево

рошкин 1964), создатели которой — Якобсон и Трубецкой — не раз

ссылались на его работы (впрочем, в переписке с Якобсоном Трубец-

кой чрезвычайно критически отзывается о последних работах Поли-

ванова времени его работы в Средней Азии). Коммутация Бльмслева

уже содержится в систематическом сравнении квазиомонимов (разли-

чающихся одной только фонемой), которым с первых своих работ ре-

гулярно пользовался Поливанов. Он применяет в работах 1930-х го-

дов термин «распределение» в том самом смысле, в котором термин

становится широко употребительным в дескриптивной лингвистике и

в европейском структурализме. Перечисляя в своей грамматике япон-

ского языка позиции, в которых встречается японское [р'], Полива-

нов далее указывает, в чем состоит «различие от русского распреде-

ления рЧ (Плетнер, Поливанов 1930, с. 152) отсутствие в японском

случая [р*] вне сочетания с последующим гласным, отсутствие соче-

тания

[р'+е],

наличие другого парного слога к [p'i] — не [пы]

а [ри].

В другой, более поздней работе (в сокращенном виде напечатанной

по-французски в «Трудах Пражского Лингвистического Кружка»)

Поливанов объясняет причины, по которым японцу трудно «заучить

распределение» г и

в европейских словах (Поливанов 1967).

С семиотическими исследованиями, где, как в статье Ю. К. Леком-

цева о модели тибетского слога, строится максимально полная синте-

зирующая схема слога, из которой, как ее воплощение или вырожде-

ние,

можно получить все слоги данного языка, сопоставимы задуман-

ные сходным образом поливановские описания общих схем слога в

китайском и дунганском языках (А. Иванов, Поливанов 1930, с. 150-

188;

«Главнейшие особенности дунганского языка», машинопись, ар-

хив Института языка, истории и литературы Академии наук Кирги-

зии).

Введение (в той же рукописи о дунганском языке) понятия «ано-

мальных» фонологических элементов близко к тому, что позднее ста-

ло пониматься в фонологии как «сосуществующие системы».

Из многочисленных встречающихся в работах Поливанова удач-

ных формулировок морфонологических соотношений стоит отметить

данное им описание заинтересовавшего еще Габеленца (высоко цени-

мого Поливановым как его предшественника в описании разных язы-

ков Востока строгими методами лингвистики) аблаута гласных в осно-

вах собственно японских числительных, значения Которых соотносят-

ся как 1 :2 (Плетнер, Поливанов 1930, с XXXXI согласно причудли-

вой пагинации этой книги); проблема продолжает занимать японистов.

Наибольшее внимание Поливанов уделял проблеме фонетической и

фонологической стороне политонического ударения начиная с первых

его работ, установивших музыкальный характер акцентуации в япон-

ском. Круг его интересов здесь особенно близок Пражской школе, в

частности, работам Р. О. Якобсона (тематическую и хронологическую

связь между их трудами можно было бы во многих отношениях срав-

нить со связью между работами Пикассо и Брака эпохи кубистиче-

ской «бури и натиска»), О последнем периоде занятий Поливанова

этой проблемой можно судить по соответствующей части его рукопи-

си дунганской грамматики, где дается характеристика соотношения

политонии и «прерывистой корреляции» типа китайского диалектно-

го 5-го тона (историю которого он изучает в этой работе) и определен-

ного типа слов тагальского языка, где Поливанов предположил (как

представляется, с полным основанием) сходную функцию конечной

гортанной смычки.

Проблемы политонии Поливанов решал в связи с описанием всей

фонологической системы языка. Описывая айнскую фонологическую

систему, состоящую из 5 смычных и аффрикат (р, t, С, tp, к), 4 спи-

рантов (w, s, §, h), 2 носовых (m, п) и 5 гласных (a, i, и, е, о), Полива-

нов делал вывод: «эта бедность звукопредставлений искупается до из-

вестной степени наличием в а[йнском] я[зыке] системы музыкального

словоударения, способной дифференцировать слова» (РГАЛИ, ф. 623,

on. 1, ед. хр. 103, л. 132).

Синхронное описание языка Поливанов рассматривал как способ

проникновения в прошлое языка (с применением внутренней рекон-

струкции) и в его будущее. Внутренняя реконструкция была Полива-

новым блестяще продемонстрирована на таких примерах, как восста-

новление шестой тройки грузинских смычных на основании систем-

ных соотношений.

Прогнозы о будущем фонологическом развитии языков, в частно-

сти русского, разбросаны в разных его работах. Им была посвящена

утраченная статья «Категория палатализованных согласных и ее от-

носительная фонетическая неустойчивость». Поливанова можно счи-

тать одним из первых ученых, всерьез занявшихся научным предска-

занием будущего развития языка; примерно в те же годы этой про-

блемой стал заниматься Сепир.

Понимание Поливановым внутреннего единства синхронической и

диахронической лингвистики делает его предшественником много-

обещающего объединения этих направлений. Именно благодаря по-

ниманию такого единства Поливанов первым перенес принципы син-

хронного фонологического описания на диахроническое, опередив бу-

дущие исследования Якобсона и Мартине.

При семантических исследованиях Поливанов достигал особенно

поучительных результатов благодаря семиотическому сравнению ис-

торического значения слов в разных языках с путями изменения зна-

чений иероглифов, что было позднее широко использовано и в семан-

тических исследованиях таких синологов, как Рейфлёр. В качестве

примера можно упомянуть повторяемое в нескольких работах Поли-

ванова (Поливанов 1028; А. Иванов, Поливанов 1930, с. 215) и при-

нятое другими синологами (Chmielewski 1954, s. 141) объяснение ки-

тайского суффикса множественного числа мынь из именной морфемы

мынь «ворота, двор» > «дом» или «домочадцы». Для подкрепления

этой гипотезы Поливанов ссылался на соотношение русских слов

дверь/двор и многие другие случаи подобного развития значений во

разных языках.

Из опытов социологической интерпретации иероглифов и их исто-

рии можно привести как пример его замечания (А. Иванов, Полива-

нов 1930, с. 125-126) об истории овцеводства (и шире скотоводства) в

древнем Китае, к чему возвращаются вновь и вновь и историки пись-

ма (в начале тесно связанного с задачами хозяйственного учета), и

историки материальной культуры.

Другой образец сопоставления хозяйственно-исторических, стати-

стических и этнографических данных, привлекаемых при этимологи-

ческих и историко-словарных исследованиях, можно видеть в статье

о японском названии «лошади» в посмертно изданном фрагменте эти-

мологического словаря, который подготовлял Поливанов (Поливанов

1960,

с. 175). Хотя за последние годы состоялись специальные кон-

ференции и изданы сборники статей и монографии по поводу проис-

хождения названий «лошади» в языках Евразии в свете сопоставле-

ния данных сравнительного языкознания, археологии и биологии,

вклад Поливанова в изучение того термина, который представлен в

сино-тибетских, алтайских и отдельных индоевропейских языках, ос-

тается значительным (в связи со сказанным выше о семиотических

интересах Лейбница стоит заметить, что он первым обратил внимание

на широкое распространение этого названия, родственного англ. mare,

в разных языковых семьях).

Серьезно занимаясь вопросами социологии и политической эконо-

мии, Поливанов был (вместе с Якубинским, Лариным и несколькими

другими русскими учеными 1920-х годов) одним из пионеров социо-

лингвистики и социологического объяснения соотношений между

разными устными и письменными языками. В особенности его, как и

всех учеников Бодуэна де Куртене, занимала проблематика языковых

контактов* В двух больших работах о среднеазиатском еврейском (так

называемом бухарско-еврейском или таджикско-еврейском) языке от-

сутствие следов узбекского влияния в этом языке (в отличие от дру-

гих северно-таджикских говоров) и связанный с этим консерватизм

фонетики Поливанов объяснял хозяйственной ситуацией носителей

этих языков.

Такие конкретные объяснения языковой ситуации на основании

наблюденных экономических и социальных соотношений Поливанов

попробовал распространить на более ранние эпохи развития языка,

применительно к которым в не изданной полностью дунганской

грамматике он высказал пробные рабочие гипотезы о путях объеди-

нения языковых систем или их разделения в зависимости от условий

существования данных коллективов. Он опирался при этом на ре-

зультаты собственной полевой работы в Японии, в частности, на изу-

чение рыбачьих коллективов. Как и многие другие ученые в СССР в

20-е годы и на Западе в послевоенное время, Поливанов принимал те-

зис об особом пути развития многих азиатских государств. Семиоти-

ческие выводы, сделанные им в этой связи по поводу соотношения

устных и письменных языков представляют одновременно теоретиче-

ский и практический интерес. Он полагал, что «типичные для азиат-

ских стран экономические формы — с преобладанием натурального

хозяйства и определенными (в зависимости, м[ежду] пр[очим], уже и

от географических условий) и устойчивыми путями товарообмена,

создавшими устойчивое же районирование территории и населения,

никогда... не могли быть твердой почвой для экономического языко-

вого объединения» (А. Иванов, Поливанов 1930, с. 24). Этот вывод,

который Поливанов строил на исследовании истории таких азиатских

государств, как Китай, Иран, Бухара, Япония, объясняет его семио-

тическое заключение о «типичном для крупных азиатских государст-

венных образований состоянии: административное (и соответствую-

щее культурное) единство обслуживается... исключительно письмен-

ным языком — при весьма большом расхождении устных patois раз-

личных районов» (Плетнер, Поливанов 1930, с. VII-VIII).

Более точное исследование проблем социального двуязычия Поли-

ванов начинал осуществлять с использованием статистических дан-

ных и математических методов. Стремление к точности сказывалось

в занятиях Поливанова сравнительно-историческим языкознанием,

которое он ценил именно за точность и строгость его методов; в этом

отношении его можно сопоставить с Ельмслевом, Сепиром и Блум-

филдом. В полемике с Марром он защищает прежде всего «точный

метод, отличающий лингвистику от истории искусств, точный метод,

ставящий ее в ряд естественно-исторических дисциплин» (цитирую

по стенограмме).

Точные методы, вырабатывавшиеся им и его современниками в

лингвистике, Поливанов пытался применить к другим семиотическим

системам, в частности, к поэзии и к устному народному творчеству.

Занятия им у Поливанова переплетались с его этнографическими ин-

тересами. В частности, стоит отметить, что еще до работы П. Г. Бога-

тырева об одежде как знаке Поливанов касается этой проблемы, на-

зывая одежду в ряду различных знаковых явлений, принципиально

сходных с языком (Плетнер, Поливанов 1930, с. X; Поливанов 1928а).

В 1920-е годы Поливанов занимается миграцией фольклорных сю-

жетов на тюркском материале. Ему удается дать сравнительную ха-

рактеристику образа Ахмеда Ясави в узбекской и татарской версиях

рассказов о нем. По формулировке, высказанной в этой связи Поли-

вановым в духе формальной школы, «личность святого была просто

осью,

на которую наматывались бродячие рассказы анекдотического

характера» (Поливанов 1923, с. 103). Публикуя один из таких фольк-

лорных рассказов, Поливанов останавливается на миграции шейло-

ковского мотива фунта вырезанного мяса у должника.

Проблема миграции- мотива при заимствовании из одной литерату-

ры в другую (в духе сравнительного литературоведения) и связанного

с ней вопроса о фольклорном освоении иноземной художественной

литературы обсуждается в статье Е. Д. Поливанова о Катюше Масло-

вой в Японии. С присущим ему интересом к общественному фону, на

котором происходят языковые и литературные заимствования и знак

(символ) приобретает новые функции, Поливанов замечает: «видоиз-

мениться восприятию "Воскресения" в Японии суждено было уже по-

тому, что трагедия возрождения проститутки гораздо менее потрясает

жителя той страны, где торговля своими дочерьми является обычным

средством расплаты с долгами, где проституция настолько обычная

участь женщины, что к ней пригляделись и не чувствуют ее ужаса,

где с другой стороны и возрождение проститутки, т. е. возвращение

ее после отбытия срока, на который она была запродана в семью, со-

вершается сравнительно безболезненно... Катюша не только перестала

быть Катюшей в нашем смысле, но приобрела и новое, чисто япон-

ское содержание, именно то, в котором нуждалась японская масса в

данный момент своего развития, что и было учтено автором передел-

ки» (Поливанов 1922). Данный Поливановым разбор японской пьесы

на эту тему, песенок, комментариев к песням и уличного романа о

Катюше остается ценным вкладом в изучение современных фольк-

лорных жанров, на которые фольклористы лишь недавно обратили

внимание.

Фольклор тюркских народов Средней Азии Поливанов продолжал

изучать вплоть до последних лет жизни, занимаясь переводом «Мана-

са» на русский язык (сохранились части его очень точного перевода,

Архив Академии наук Киргизии); существовала (по устному сообще-

нию К. К. Юдахина) и его статья о подстрочном переводе с киргиз-

ского (найти ее в архиве, где она ранее хранилась, мне не удалось).

По рассказам крупных поэтов, А. А. Тарковского и С И. Липкийа,

переводивших «Манас» в 1936-1937 гг., Поливанов помогал им, со-

ставляя подстрочник к эпосу. К тому времени он уже находился в

тюрьме. Для работы с подстрочником его на время освобождали и да-

вали ему порцию наркотика по его требованию (о Поливанове и нар-

котиках в связи с другими деталями его биографии комментарии

Ф. Д. Ашкина в кн.: Бахтин 1996, с. 291-292; Ларцев 1988). По по-

воду перевода известного эпизода верблюжьей свадьбы Поливанов

вступил в конфликт с С. И. Лишенным. Поливанов настаивал на бук-

вальной передаче грубых физиологических терминов подлинника,

считая, что иначе его стиль исказится.

Статья о «Манасе» (Поливанов 1936) была одной из последних, на-

печатанных Поливановым перед арестом. Сравнивая версии «Мана-

са»,

написанные в разное время, Поливанов объясняет различия при-

способлением ко вкусам аудитории. На этом новом материале он воз-

вращается к той же проблеме, которую до этого изучал на примере

«Катюши Масловой» в Японии.

Занятия Поливанова проблемами, связанными с применением ме-

тодов формального анализа к фольклору, видны в его статье о фор-

мальных типах японских загадок (Поливанов 1967). Эта статья пре-

дугадывает ту направление занятий структурой загадки, по которому

позднее пошли Дандес и другие фольклористы. Из стиховедческих

исследований Поливанова к фольклористическим работам примыкает

работа Поливанова о типологии аллитерации в киргизском стихе (По-

ливанов 1973). В этой статье, как и в главной работе Поливанова о

стихе (Поливанов 1963), он исходит из установления нескольких про-

стых лингвистических принципов, характеризующих структуру сти-

ха. Отдельные стороны его стиховедческих концепций остаются дис-

куссионными. Так, судя по новейшим работам о вьетнамском и ки-

тайском стихе, Поливанов недооценивал роль повтора музыкального

ударения как канонизированного средства поэтической техники (там

же,

с. 107). Но в целом широта его плана создания корпуса поэтик

разноязычых традиций оказала влияние на исследования по типоло-

гии поэтических систем, развернувшихся в 60-е и 70-е годы; начав-

ший тогда работу парижский кружок по сравнительной метрике был

назван именем Поливанова.

На выработку общих принципов подхода к символическим функ-

циям означающей стороны звукового языка оказала влияние также

статья Поливанова о звуковых жестах японского языка, опублико-

ванная в самом начале деятельности ОПОЯЗа.

Некоторые из наиболее спорных положений стиховедческих работ

Поливанова связаны с тем, что он излагает в качестве общих законов

нормативные принципы, которые свойственны поэтике его эпохи или

его индивидуальному поэтическому стилю. Это относится, в частно-

сти,

к отрицанию возможности повторения тождественных по значе-

нию слов или морфем типа глагольных рифм (впрочем, здесь Поли-

ванов приводит противоречащий пример из собственной поэтической

практики, там же, с 111). Напротив, чрезвычайно интересны его

идеи о зауми, которой как особой формой поэзии вместе с Хлебнико-

вым увлекались и поэты его круга (и он сам как поэт, и поэт Роман

Якобсон-Алягров); теоретически о зауми писали многие семиотики, в

частности Флоренский в «Антиномиях языка».

По словам Поливанова, в зауми представлен «наиболее чистый,

идеальный (с точки зрения нашего определения поэзии и прозы) вид

поэзии» (там же, с. 105). Здесь снова напрашивается сопоставление с

Романом Якобсоном — научным «близнецом» или «двойником» По-

ливанова, который под влиянием статьи Блока о народных заговорах

начал с исследования зауми в народной поэзии (о которой в этой свя-

зи писал и Поливанов). Как и Якобсон в тех своих поздних статьях,

где формулировка о роли симметрии в поэзии связывалась и с ролью

симметрии в современных естественных науках, Поливанов приходит

к широкому пониманию соответствия симметрического орнамента в

поэзии: «Бели позволительно будет сравнить принцип звуковых по-

второв в поэзии, а с другой стороны — ив музыке с принципом сим-

метрии в изобразительных искусствах (архитектуре, скульптуре и

живописи), то область refrain'oB найдет себе аналогию в орнаменталь-

ной скульптуре и живописи: именно в последних принцип симметрии

и является основного значения принципом организации материала. И

далее: роль орнаментальной техники, в общем — очень скромная

роль (в скульптуре и живописи, как в целом). Но таково же, в об-

щем, и отношение refrain'a к прочим фрагментам поэтических пьес;

refrain — это своего рода бордюр или орнамент для семантически на-

сыщенных фрагментов; последние зато менее (чем их refrain'ный бор-

дюр) насыщены звукоповторами» (там же). Это различие семантиче-

ски насыщенных участков и менее нагруженных семантически «бор-

дюрных» или орнаментальных частей, насыщенных звукоповторами,

прослеживается в стихах самого Поливанова. Свое понимания разли-

чия этих частей произведения Поливанов иллюстрирует сравнением с

другими видами искусств: «В сфере изобразительного творчества

симметрический орнамент, в свою очередь имеет функцию бордюра.

Можно было бы иллюстрировать это несколькими примерами, из ко-

торых мы возьмем грубейший: пейзажная картина в рамке из сим-

метрического бордюра; последний имеет minimum смыслового содер-

жания (minimum изобразительности), но зато насыщен симметриче-

скими повторами (линий, фигур и т. д.)».

Из этих теоретических замечаний о второстепенной функции за-

уми или фрагментов, насыщенных звукописью, Поливанов делает

вполне конкретные выводы, относящиеся к истории зауми в новей-

шей русской поэзии. Открытия Крученыха для Поливанова подобны

вновь открытому полуфабрикату, место которому — в новом произ-

водстве, «куда он и будет исправно поступать, когда окончится для

него "эпоха витрины

» (там же, с. 105, примеч. 12), потому что «в

силу своего специфического характера "заумь" (более или менее ти-

пичная) непригодна для сколько-нибудь крупных форм, и силою ло-

гической необходимости предназначается, поэтому, для ограничен-

ных функций в роли бордюрных фрагментов внутри определенных

форм» (там же, с 105). Эти мысли Поливанова свидетельствуют о

том, что он, как и многие начинавшие с ним вместе в составе аван-

гарда десятых годов, постепенно эволюционировал от интереса к чис-

то формальным построениям к признанию роли семантики в больших

композиционных единствах.

В такой же мере, в какой занятия Поливанова фонологией в 20-е

годы связаны с прикладными задачами построения алфавитов, его

статьи по поэтике связаны с поэтической практикой — его собствен-

ной и круга поэтов, ему близких (судя по посвящению на одном из

стихотворений послереволюционных лет «1 мая», к ним относился

Терентьев, один из первых русских дадаистов, занимавшийся и фоне-

тической теорией зауми). Ранние поливановские опыты «полу-зауми»

1912—1913 гг., по времени совпадающие и с футуристическими сти-

хами Романа Якобсона-Алягрова, приведены и в отрывках и разобра-

ны в его собственной статье по поэтике. В стихах 1918 г. «Кокаин-

ное» есть еще отчетливая формальная и смысловая игра (на риф-

мующихся числительных, обозначающих непрерывно меняющуюся

рыночную цену наркотиков). Позднее Поливанов пишет стихи, где

насыщенные звукописью «бордюрные» фрагменты встречаются лишь

эпизодически, как в «1 мая»:

И казаться смешной будет всем ерунда: бог и Ной.

И не ной: Жизнь будет иной.

Из стихотворений Поливанова, несущих на себе отпечаток лично

пережитого в революционные годы, несомненный биографический и

возможный исторический интерес представляет «1917-й год» (напи-

санное скорее всего несколько лет спустя описываемых в нем собы-

тий, когда отношения Поливанова с властями начали уже осложнять-

ся,

но до полного политического поражения Троцкого в партийной

борьбе, т. е. до 1927 г.). Фабула стихотворения определяется тем, что

Поливанов летом 1917-го года был среди восхищенных слушателей

речей Троцкого в петроградском цирке Модерн (сам Троцкий посвя-

тил этим своим выступлениям в мемуарной книге «Моя жизнь» лю-

бопытные страницы, свидетельствующие о том, что успех в этой ау-

дитории и для него много значил). Описание речей Троцкого выдер-

жано в духе поэтики символизма, соединяющейся с футуристической

раскрепощенностью лексики и размера начальной и конечной строк:

На эстраде был еврей, как Христос, великий,

И у ног его зачарованный им народ.

Оттого и великим стал огненыоликий

1917 год.

Христос в раю в связи с революционными матросами появляется и

в стихотворении «Посвящается Кронштадту», поэтому сравнение для

Поливанова надо считать органичным.

Вероятность соотнесения четвертой строки с похожей заключи-

тельной строкой четверостишия о 1916 годе в предреволюционных

стихах Маяковского усиливается тем, что в более поздней 4-й главе

поэмы «Ленин» или «1917», датируемой 1936 г. и посвященной «па-

мяти друга — В. В. Маяковского» (Якобсон вспоминал остроту Мая-

ковского о Поливанове: «занимается Китаем? — это — китоложест-

eoW)> Поливанов целую главку отвел на обсуждение верности этого

предсказания. Воздействие поэтики Маяковского в этом более раннем

стихотворении сказывается в некоторых составных дактилических

рифмах (безумия — трюме ее; радужны — как она, нужны; при не-

скольких богатых неточных рифмах типа мадеры — Модерн и сме-

лом созвучии эликсиром — сильной большинство остальных рифм

стихотворения вполне банально) и в полиметрии (ударный стих, через

дольник к финалу переходящий в правильный анапест). Верность

предсказаний тоже оказывается одной из тем цитируемого стихотво-

рения. Характер предсказания вызывает интерес: Поливанов пишет

об участии русских коммунистов в испанской гражданской войне, что

осуществилось не меньше чем через 10 (или 15) лет. Обращаясь (как

видно из финала) к революции, Поливанов утверждает:

Я ль не прозрел всех твоих испытаний,

Но дрожать за тебя предоставлял другим.

Дети мои! Мы ведь будем в Испании

С огненно-красным знаменем своим.

О каких прозрениях, испытаниях и страхах по поводу революции

идет речь, из текста не проясняется. Скорее всего имелся в виду опыт

гражданской войны. Но стихотворение, написанное безусловно задол-

го до ареста и тюремных мучений Поливанова, именно в этой биогра-

фической части содержит вполне оправдавшиеся прозрения:

Революция, я с тобою,

Когда волочусь животом по торцу

И когда шелудивой рукою

Бьет палач мой меня по лицу.

В то время, когда Поливанов писал эти стихи, палач был еще ме-

тафорическим. В это время речь могла идти скорее всего об относи-

тельно небольших неприятностях, скажем, исключении его из пар-

тии, членством в которой он дорожил, за наркоманию. Его «гадкий

недуг» (в начале стихотворения обозначенный метонимически —

марками вин: «Из волн токайского и мадеры»), скверный запах его

души, «липь» на ее трюме на протяжении всего стихотворения про-

тивопоставляются «безумию» революции, делающей его слабую душу

сильной. Эта тема мученичества слабой души, противопоставленной

революции, которая все наладит, но без автора, повторяется в стихах,

которые тоже начинаются с вина и могут датироваться тем же време-

нем. Они тоже полиметричны и характеризуются изощренной звуко-

вой техникой — внутренними рифмами и неточными созвучиями (в

кабинете — заметит, душу — задушу, нога — наган, кремнем — в

Кремле, ножи — не жить — жены — прокаженный — обнаженную,

путь — уснуть — проститутки). Финал, говорящий о будущем

«без боли», краток и риторичен (как большинство стихотворных про-

славлений революции и Ленина у Поливанова). Вся первая половина