Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

стихотворения посвящается мучениям автора и его страдалицы —

души. Часть символов (проститутки, на которых он просил денег у

знакомых) эполне реальна, другие — из условного романтического

словаря, завещанного символистами (ножи, по которым он идет):

Пей вино, запершись в кабинете за томом Тацита, —

Никто не заметит.

Но не неси душу на улицу, она сердито

Мне говорит «задушу».

О, как жесток мой путь,

Топчет нога ножи

Дай мне наган — уснуть

И ни за что не жить.

Все проститутки мне жены,

Я сам прокаженный.

Обнаженную душу царапайте кремнем миллионы раз!..

Две темы — наркотиков и слабой страдающей души автора, с од-

ной стороны, будущего воздействия революции, с другой,— проходят

через все послереволюционные стихи Поливанова. Этот контраст соз-

дает главное тематическое напряжение. Свою мучительные нелады с

жизнью и болезнь, с которой он пробовал бороться, Поливанов рас-

сматривает как изнанку боготворимой им эпохи, в какой-то мере как

цену за то будущее, которое построит революция. Цитированное вы-

ше стихотворение «1917-й» кончается утверждением:

Революция, я презренный, —

Я велик, ибо я правдив,

Ибо я совершенно верный,

Несравненный твой негатив.

В дневниках Кафки есть запись, почти текстуально совпадающая с

последней из цитированных строк: Ich habe das Negative meiner Zeit, die

mir ja sehr nahe ist, die ich nie zu bektoipfen, sondern gewissermassen zu vertreten

das Recht habe, kraftig aufgenommen «Я с силой снял негатив своего вре-

мени, которое мне очень близко, которое я в известной мере вправе

представлять, но не вправе с ним бороться».

В противостоянье Поливанова одновременно самому себе и своей

болезни или слабости были и черты всего этого поколения европей-

ской интеллигенции, к которому принадлежал и Кафка, и наследие

предшествующих эпох. По его поводу вспоминаются не только

«искусственные райские сады» Де Квинси и Бодлера, но и более со-

временные персонажи романов Андре Мальро и Грэма Грина, соеди-

нявшие поиск забвения в наркотиках с политической деятельностью.

При всей былой активности Поливанова возможности политической

деятельности к середине 30-х годов исчерпываются (не знаю, можно

ли среди прочих многочисленных легенд о нем верить рассказу, как

он во Фрунзе в начале террора один вышел на демонстрацию в защи-

ту своих арестованных учеников — местных ученых).

В одном из последних стихотворений, датируемых 1986 г., из двух

прежних основных тем остается только наркотическая. Стихотворе-

ние называется «В 45 лет (подражание китайскому)» (связь с дальне-

восточной традицией подчеркивается псевдонимом Бо Цзы Шен, ко-

торый Поливанов использовал в рукописном сборнике своих стихов

«Метаглоссы / Поэзы и кляксы», см. о его стихах Ларцев 1988):

Выхожу, немного выпив

И немного покурив,

Из опиокурильни.

Мышь летучая так низко пролетает,

У палан-ханэ костер пылает,

Сумерки ложатся на Тошкенд,

И я медленно иду домой, совея.

Подражание улавливается в краткости всего стихотворения (7

строк) и его составных частей. Кроме одной серединной парной гла-

гольной рифмы (в которой кроме созвучия окончаний есть и пере-

кличка л...л: пылает — пролетает) стихотворение безрифменное. Все

строки кроме одной написаны хореем, в первых двух строчках четы-

рехстопным, конечное четверостишие — шестистойными обрамляю-

щими строками и 5-стопными внутри этого обрамления: вторая стро-

ка 5-стопного хорея в этом четверостишии рифмуется с первой

6-стопной. Между строками, различающимися по стопности, одна —

и по смыслу центральная — написана 3-стопным ямбом («Из опиоку-

рильни»). Более короткие строки объясняют состояние автора. За

ними следует пейзаж вечернего Ташкента (название дано в местном

произношении иранизованного узбекского говора); опиокурильня на-

звана узбекским сложным словом (вероятно от палат — «сказочный

крылатый конь»; быть может контрастирует с летучей мышью?). Из

русской поэтической традиции вероятна связь с Блоком третьего тома

(ср.:

«Седые сумерки легли / Весной на город бедный»: «Сумерки

ложатся на Тошкенд»).

Подражания классической китайской и японской поэзии становят-

ся в западно-европейской и американской поэзии частыми после пер-

вых опытов Эзры Паунда 1910-х годов. В славянских литературах

первой четверти века наиболее ярким достижением остается владиво-

стокский цикл стихов украинского поэта Михайля Семенко (написан

в 1917 г.). В послевоенной американской литературе культ древне-

дальневосточной поэзии как несравненно превосходящей всю евро-

пейскую традицию особенно отчетливо выражен в книге Сэлинджера

«Симур. Введение», герой которой — американский поэт, пишущий

стихи по-японски.

В приведенных стихах Поливанова сказались некоторые из черт,

привлекших потом героя Сэлинджера: сосредоточенность стихотворе-

ния на существенных деталях, искренность и реалистичность переда-

чи состояния автора. Поливанов ушел от увлечения «бордюрными»

или орнаментальными элементами поэтической техники, на которых

так настаивал прежде, и от риторических фраз и символистической

патетики многих из его политических стихов. От этих упражнений,

ориентированных на означающую сторону знака, он и в поэзии пере-

ходит к смыслу целого текста, организованного как единство.

ГЛАВА 10. РОМАН ЯКОБСОН И ТЕОРИЯ ЗНАКОВ

Научные заслуги великого русского ученого Романа Осиповича

Якобсона (1896-1982) у него на родине долго замалчивались. Чини-

лись препятствия его возвращению из эмиграции в Россию, о котором

он думал всерьез. Книга избранных его статей, которую его ученики

и друзья готовили к изданию в Москве еще в 1960-е годы, могла

выйти лишь посмертно.

Сравнительно недавно, вместе с другими переменами в России, из-

менилось и отношение к Якобсону. За книгой лингвистических его

статей (Якобсон 1985) последовал сборник его работ по поэтике

(Якобсон 1987). Его столетие, отмечавшееся во всем мире, в России

было отпраздновано особенно широко. О нем много написано и опуб-

ликовано. Но имеет смысл специально подчеркнуть его заслуги перед

русской и мировой семиотикой.

В совершенно точном смысле возрождение угасавшего было инте-

реса к науке о знаках во всем мире в начале 1960-х годов связано с

личностью Якобсона. Умберто Эко в своей статье о влиянии Якобсона

на развитие семиотики с полным основанием пишет о «катализирую-

щем» влиянии Якобсона на современную «семиотическую реакцию»

(Есо 1977, р. 41). Эта химическая метафора очень точно выражает

воздействие Якобсона не только на европейскую и американскую

науку о знаках, которую имеет в виду Эко, но и — пожалуй, даже в

еще большей степени — на первые шаги семиотики в России, начав-

шей пробуждаться от оцепенения сталинских лет. В это время — не

теряя ни минуты и вызывая неудовольствие консерваторов на Новом

и Старом Свете — весной 1956т. Роман Якобсон появляется в Моск-

ве.

Научная молодежь встречает его восторженно. В его лекциях и

беседах прозвучали имена многих, о ком тогда еще не смели — или

только начали осмеливаться — говорить: Выготского, бахтинских

«масок». Больше и охотнее всего и в тот приезд, и в следующие наез-

ды,

все учащавшиеся, он говорил о семиотике и необходимости за-

няться ей всерьез.

Тот тип влияния, о котором правильно заговорил Эко и которое

было так ощутимо в те переломные годы в России, не легко уловим и

трудно описуем. Разумеется, лингвисты, литературоведы, специали-

сты по мифологии и другим гуманитарным наукам семиотического

цикла жадно читали все, что Якобсон печатал и посылал им воздуш-

ной почтой. Но этот необычный тип воздействия совсем не сводился к

тому, что было в доходивших до печати волнующих всплесках его ге-

ния. Еще больше заключалось между строк, в недописанном, а ино-

гда и недосказанном, в устремлении всего его существа, которое пе-

редавалось нам почти гипнотически. Он вызывал чуть ли не еще не-

существовавшую науку как на спиритическом сеансе. И сила его

убеждения в необходимости этой науки была так сильна, что она не

замедлила появиться.

В нескольких статьях разного времени я попытался проанализиро-

вать отдельные стороны научной деятельности Якобсона. Не возвра-

щаясь здесь к частностям, которые там найдет читатель, я хотел бы

пунктиром обозначить пути, приведшие его к семиотике и сделавшие

эту науку центральной в его понимании лингвистики и вообще со-

временного знания, что соответственно повлияло в том же духе и на

всех тех, кто в ту пору был в сфере его излучения.

Якобсон начал с увлечения искусством в разных его проявлениях.

Прежде всего народным словесным. Шестилетним мальчиком он на-

чинает собирать пословицы, и в преклонном возрасте увидит в этих

занятиях истоки своих будущих интересов. Его занимает и звуковая

структура народных речений, и их смысл, а порой и бессмыслица. В

заумных русских заговорах, описанных Блоком в его студенческом

сочинении, он увидит подобие хлебниковской поэзии. Этим открыти-

ем он поделится с Хлебниковым, с которым знакомится как его по-

читатель и последователь. Он дарит Хлебникову эти колдовские сло-

ва, которые тот включит в свою «Ночь в Галиции», где их по старому

сборнику читают русалки:

...Каанди, инди, якутяшма, биташ...

Когда подобные элементы глоссолалии (говорения с богом или ду-

хом) Якобсон-лингвист начнет анализировать, то окажется, что в

разных языках и в раннем детском творчестве у них есть общие чер-

ты.

В частности, в них есть сочетание носового согласного с после-

дующим неносовым: каанди, инди. Очевидно, здесь сказываются

свойства, коренящиеся в детских языковых восприятиях. Пастернак

в «Охранной грамоте» признавался в магическом воздействии на него

таких слов, как индиго. А это по звуковому строению почти инди в

приведенной строчке из заумного заговора.

Вскоре Якобсон начнет сам писать заумные стихи, где можно най-

ти и такие сочетания тоже. Он печатает их под псевдонимом Алягров.

Знакомство с западной поэзией авангарда начинается с Малларме,

которого он позднее процитирует в своей последней книге, говоря о

символической функции звуков. Связь означающего с означающим

открылась ему через поэзию, поэтому так его поразило и окрылило

открытие в архиве Соссюра записей об анаграммах (см. выше гл. 3).

Смысл текста открывался прежде всего в переводах, и необычайно

изобретательных. За попыткой передать по-русски одно из совсем за-

гадочных стихотворений Малларме («Кружева истлевают»), сделан-

ной еще школьником, последовали переводы Маяковского на фран-

цузский (часть «Облака в штанах») и старославянский.

Самые ранние дружбы были с такими художниками авангарда,

как Малевич, первые статьи и брошюра (о Хлебникове) были связаны

с опытом русского футуризма.

Тем временем Якобсон становится ученым филологом, приобретает

навыки строгой Московской лингвистической школы Фортунатова.

Их он переносит на занятия фольклором вместе с друзьями по Мос-

ковскому Лингвистическому Кружку. А вместе с петроградскими

друзьями основывается ОПОЯЗ. Начиная с этого времени Якобсон

становится основателем и движущим мотором разных групп ученых,

постепенно меняющих лингвистику и гуманитарные науки семиоти-

ческого цикла во всем мире.

С этого раннего времени и до конца своей долгой жизни Якобсон

настаивает на неразрывности связи лингвистики и поэтики. Одна из

первых теоретических проблем, его занимавшая, состояла в возмож-

ности установления того, как фонологическая структура языка пре-

допределяет характер стиха, используемого в данной традиции. Уже

из его второй книги, этому посвященной — о чешском стихе в сопос-

тавлении с русским, — следовал ответ, который (отчасти вопреки

формулировкам самого Якобсона) не предполагал слишком прямой

зависимости. К тому времени русский стих кроме всех возможных

преобразований силлабо-тонического стиха, введенного Тредьяков-

ским (которому посвящалось первое филологическое исследование

Якобсона), и народного стиха, для описания и исторического изуче-

ния происхождения которого позднее много сделал Якобсон, уже рас-

полагал и новым ударным стихом Маяковского, анализ которого был

одним из главных достоинств книги. Позднейшие исследования под-

твердили, что структура языка определяет не одну только возможную

систему стиха, а диапазон возможностей, в пределах которого куль-

тура может сохранить, преобразовать и построить заново целый набор

систем. Так начиналось исследование вторичных систем, надстроен-

ных над языком, что составило потом особый предмет занятий тарту

ско-московской семиотической школы (указанный вывод о множест-

венности возможных систем стиха на эстонском материале был убе-

дительно показан в книге молодого исследователя Я. Пыльдмяэ, по-

кончившего с собой в трудное для него и науки время).

Пражский Лингвистический Кружок, основанный вместе с Мате-

зиусом Якобсоном, оказавшимся уже через несколько лет после рево-

люции на работе, а потом в эмиграции в Праге, кроме собственно

языковедческих исследований был интенсивно вовлечен в структур-

ный анализ близких к языку семиотических объектов, фольклорных

и этнографических. Ими в Чехословакии в то время занимался бли-

жайший друг, сотрудник и соавтор Якобсона по Пражскому Кружку

П. Г. Богатырев (1893-1971). Совместная статья Богатырева и Якоб-

сона о методах изучения фольклора, впервые напечатанная в 1929 г.

(Богатырев 1971, с. 369-383), во многом опиралась на различия меж-

ду межличностной коллективной системой языка и индивидуальным

актом речи, по отношению к лингвистике проведенным в «Курсе»

Соссюра.

Соотношение между Якобсоном и Соссюром чрезвычайно важно

для понимания вклада обоих в семиотику. Как все европейские

структуралисты первого поколения, Якобсон испытал воздействие ос-

новных идей Соссюра. Его принципы диахронической фонологии,- во

многом сложившиеся под воздействием несколько более ранних работ

Поливанова, исходили из четкого деления диахронии и синхронии.

Вместе со всем Пражским Кружком Якобсон (как и Поливанов) шел

к постепенному снятия этого различия. Как показал Якобсон в книге

о развитии фонологической системы русского языкя, системный под-

ход оказывался не менее важным в диахронии, чем в синхронии. В

последней тщательное описание выявляет зародыши будущих изме-

нений. К каждому из основных тезисов Соссюра у Якобсона накапли-

ваются возражения. Полемика с Соссюром составляет существенную

часть теоретических работ зрелого Якобсона. Он занят не столько

произвольностью знака, на которой настаивал Соссюр, сколько функ-

цией означающей стороны, в поэзии более непосредственно соотноси-

мой с темой. Поэтому записи Соссюра по анаграммам находят у

Якобсона с момента их первого обнародования в 1964 г. живейший

отклик. Якобсон печатает детальный разбор переписки по этому по-

воду между Мейе и Соссюром, сопровождая его сочувственным ана-

лизом теории Соссюра и трудностей, перед ним возникших (Jakobson

1971).

Начиная с этого времени у самого Якобсона в его трудах по

грамматике поэзии анализу анаграмматических связей означающего

и означаемого отводится все больше места, как, в частности, в его

замечательных исследованиях стихов Гёльдерлина, обращенных к

Диотиме (Якобсон 1987, с. 365, 384 и след.). Якобсон с большим

вниманием относится и к извлеченным из архива Соссюра фрагмен-

там его семиотических идей, касающихся мифологии, мифологиче-

ского повествования и других систем знаков (Jakobson 1975). Если для

раннего Якобсона Соссюр — проводник по теоретической лингвисти-

ке,

включая и теорию знака, то поздний Якобсон ориентирован

больше всего на то, как Соссюр изучал анаграмматическое отражение

ключевого слова или имени в тексте.

Начиная с Пражского периода Якобсон вырабатывает те методы

детального разбора поэтического текста по разным уровням, которые

были позднее им продолжены в цикле исследований о поэзии грамма-

тики и грамматике поэзии и развиты в анализах поэтического текста

у Лотмана и других представителей тартуско-московской семиотиче-

ской школы. На смерть своего близкого друга Маяковского Якобсон

откликается эссе «О поколении, растратившем своих поэтов», в кото-

ром выражены его глубинные связи с эпилогом русского серебряного

века. Проза Пастернака, посвященная Маяковскому, дает повод для

изложения той концепции метонимии как одного из двух главных

семиотических приемов (Якобсон 1987, с. 324-338), которая потом

излагается им в связи с выделением двух осей в каждой семиотиче-

ской системе. Следуя этому общему принципу, кроме науки о поэзии,

занятиям которой способствовал живой контакт с чешским авангар-

дом, Якобсон успевает сказать новое слово и в зарождающейся науке

о кино.

Еще у Пражского Кружка намечались контакты с Венским.

Структурный анализ языка, Якобсона в то время подведший к фор-

мулировке основных звуковых законов, сказывающихся в его эволю-

ции (истории), развитии (детском языке) и распаде (афазии), начина-

ет мыслиться в более широком семиотическом контексте. Вынужден-

ный бежать из оккупированной нацистами Чехословакии, Якобсон

проводит следующий период в Дании и Норвегии, где в дискуссиях

осмысляются и отличия от пражского структурализма зарождающей-

ся глоссематики, нацеленной на форму в гораздо большей степени,

чем на субстанцию, и поэтому легче улавливающей общее в разных

системах знаков.

Еще более широкие сравнентг^зыка с другими семиотическими

системами обсуждаются после переезда Якобсона во время войны в

Нью-Йорк, где среди его слушателей был молодой Леви-Стросс» тогда

от него узнавший о русском формализме и пред структурализме.

Начавшийся еще в эти годы контакт фонологических исследований

предложенных Якобсоном различительных признаков фонем — мель-

чайших «квант» означающей стороны языка с электроакустикой под-

готовил Якобсона к сближению с возникшей во время войны теорией

информации. Якобсон одним из первых понял огромность открыв-

шихся здесь возможностей. Как и в других случаях, он настаивал на

том, что использование математики в лингвистике никак не должно

ограничиваться статистическими и вероятностными исследованиями.

Якобсон участвует в первых широких обсуждениях связей теории ин-

формации с лингвистикой и другими семиотическими дисциплинами.

До сих пор остается открытым вопрос о будущих соотношениях

между этими науками. Якобсон к этому много раз обращается в своих

докладах и статьях последних лет, намечая место лингвистики, се-

миотики и теории коммуникации среди других гуманитарных наук в

их соотнесении с естественными; последней теме был посвящен и се-

минар, который он вел вместе с Нильсом Бором в Массачусетсском

Технологическом Институте.

Основные понятия, введенные в теории информации Шеннона, пе-

рекрываются терминологией лингвистики и смежных наук, включая

логические теории языка Расселла и других философов. Из наиболее

увлекательных работ, которые Якобсон посвятил этой проблематике,

в истории лингвистики значительный след оставила его статья о

шифтерах (термин, заимствованный им у Есперсена).

Если существует математическая теория, исследующая количест-

венными методами информацию и ее передачу по каналам связи, есть

ли нужда в отдельных чисто гуманитарных исследованиях этого же

или весьма с ним сходного явления? Среди встречных вопросов,

встающих в связи с этим, возникает и проблема сопоставления язы-

ковой передачи информации

генетической. Якобсон обсуждает

и эту

проблему

такими биологами,

как

Жак

об.

Из

конкретных занятий

афазией вырастают нейросемиотические интересы Якобсона, особенно

отчетливо сказавшиеся

и в

его работе

языке

мозге,

где

учтены

но-

вейшие работы

на эту

тему,

тому времени усиленно разрабатывав-

шуюся русскими учеными. Якобсона занимает

возможность загля-

нуть

психологию великого физика.

статье

об

Эйнштейне

он

изу-

чает особенности становления

того языка

языковых категорий,

возвращаясь

обсуждениям этих проблем

во

время войны

Адама-

ром, работавшим

над

психологической

(и,

теперь

мы

можем доба-

вить,

семиотической) стороной математического открытия.

Другой пограничной

математикой областью,

где

возникает есте-

ственная связь

семиотикой, является исследование метаязыков.

Якобсон касается этого

специальной работе,

качестве доклада про-

читанного

Москве

сентябре 1968

г. в

Московском Институте ино-

странных языков

на

встрече с-4гау*гаой молодежью, занимавшейся

взаимосвязями лингвистики, логики

только

что

получившей

Рос-

сии ..права гражданства кибернетикой.

этой работе

он

предлагал

свой подход

исследованию значений, связанный

переводом

на ме-

таязык.

После начала работы

Америке Якобсон

все

внимательнее вчиты-

вается

Пирса.

Его

путь

семиотике можно кратко обозначить

как

движение

от

Соссюра

Пирсу

—

вопреки абсолютной хронологии,

но

в соответствии

относительной хронологией влияния этих ученых

на

семиотические исследования

во

всем мире.

В отличие

от

многих популяризаторов идей Пирса Якобсон настаи-

вает

на том, что

деление

на три

основные вида знаков

—

символы,

индексы (указатели)

иконические знаки

не

является жестким

и аб-

солютным. Более того,

таких знаках,

как

слова естественного язы-

ка, могут соединяться каждая

из

этих функций

разных пропорци-

ях. Якобсона особенно занимают иконические свойства целого ряда

языковых явлений.

Особое внимание Якобсон уделяет возможности соотнести

эти де-

ления знаков

по

Пирсу

категорией времени.

частности, символы

согласно Пирсу соотнесены

будущим. Якобсон считал,

что

подтвер-

ждение этой идеи можно найти

нейросемиотических данных.

В последние десятилетия жизни Якобсон много занимался истори-

ей семиотики,

как и

лингвистики

других наук,

с ней связанных.

На первом международном съезде

по

семиотике

он

прочитал доклад,

содержащий

краткий ее

обзор

от

Локка

до

Соссюра (Jakobson 1975).

Но замечания

на ту же

тему,

этот очень кратком очерке отсутст-

вующие, можно найти

и в

разных других

его

публикациях

тех же

лет.

Его

занимало возникновение понятия знака

противопоставле-

ния означающего

означающего начиная

со

стоиков.

средневеко-

вой логической традиции

его

больше всего интересовали подходы

исследованию семантики. Вслед

за

Локком

его

внимание привлекают

Ламберт

Больцано

как

непосредственные предшественники Пирса,

на них ссылающегося. При внимании Якобсона к польской науке и

ее истории он не мог пройти и мимо того, что теперь обнаружено в

работе по философии языка у Хене-Вроньского.

Особенно интересную проблему представляют взаимоотношения

якобсоновской теории знаков и семиотики Гуссерля. В своем очерке

истории семиотики Якобсон бегло касается сочинения молодого Гус-

серля о семиотике, которое было опубликовано впервые лишь в

1970 г. (Husserl 1970; Jakobson 1975, p. 5). Там же (как и в других

поздних своих работах) Якобсон подчеркивает влияние, которое Гус-

серль последующими работами оказал на формирование европейского

структурализма. Эту проблему изучал Холенштейн применительно к

трудам самого Якобсона. Согласно нему, структурализм и семиотиче-

ские взгляды Якобсона в большой степени и были результатом пере-

работки феноменологии Гуссерля (Holenstein 1975). В ранних работах

Якобсона, в частности в брошюре о Хлебникове, ссылки на немецкую

терминологию Гуссерля (в частности, на его понятие «предметной от-

несенности») даются в связи с проблемами семантики. Якобсон к то-

му времени познакомился с «Логическими исследованиями» Гуссерля

в немецком оригинале. Гуссерль к эти годы среди студенческой моло-

дежи был очень популярен благодаря лекциям и публикациям Шпета

и русским переводам самого Гуссерля. Уже после отъезда Якобсона в

Московском Лингвистическом Кружке и у филологов, с ним связан-

ных, обсуждение ключевых проблем стиховедения и фонологии, как

Кенигсберг, велось с позиций феноменологии (Шадир 1994 и др.);

данные об этом есть и в переписке тех лет. Но некоторые из участни-

ков обсуждений, принимая феноменологическую точку зрения, не

разделяли тем не менее фонологических идей Якобсона. Иначе гово-

ря,

проблема влияния Гуссерля на московских ученых в эти годы

только к Якобсону не сводится. Установка на «литературность» в

чистом виде как на предмет литературоведения могла быть следстви-

ем феноменологической установки (Steiner 1984, р. 18). Но достаточно

сходная с этим замена «психофонетики» (в том ее виде, который

представлен у Поливанова и других учеников Бодуэна) фонологией

как наукой о чисто языковых отношениях у Яковлева, за которым

последовали, с одной стороны, Трубецкой и Якобсон, с другой, члены

Московской фонологической школы, исходила из другой — собствен-

но лингвистической — точки зрения, близкой к соссюровской. Эта

последняя позволяла подойти к семиотической системе прежде всего

как к системе знаков, что и было наиболее последовательно сделано

Ельмслевом.

Как и другие ученые своего поколения, в том числе Бахтин и Се-

пир,

кроме естественного языка Якобсон в качестве модели системы

знаков имел в виду и символы бессознательного в том виде, в каком

они были описаны Фрейдом и его последователями. Якобсон высоко

оценивал ту семиотическую переинтерпретацию фрейдизма, которую

в своей книге предложил молодой Бахтин «под маской». На протя-

жении всей своей научной деятельности Якобсон исследовал соотно-

шение языка и бессознательного, в то время занимавшее и многих

других ученых, к нему близких (как Бенвенист). Последний раз он

выступал и писал об этом в связи со своим участием в международ-

ной конференции о бессознательном в Тбилиси в 1979 г., когда он по-

следний раз (после долгого перерыва, вызванного советской оккупа-

цией Чехословакии) приехал в СССР. В обсуждениях по ходу конфе-

ренции Якобсон говорил о таких ключевых понятиях бессознательно-

го,

как трансфер. Влияние на него Фрейда видно в нескольких кон-

кретных исследованиях, таких, как работа о волке-оборотне у славян,

где он пользуется наблюдениями Фрейда по поводу «человека-волка»

(в последние годы на эту тему написано много нового в связи с мифо-

логическим и ритуальным материалом разных других индоевропей-

ских традиций кроме славянских).

Сам Якобсон несомненно оказал значительное влияние на развитие

психоанализа в школе Лакана, на свой лад использовавшего терми-

нологию пражского структурализма применительно к бессознатель-

ному. Этот пример — лишь один из многих, где очевидно влияние

Якобсона на французский структурализм в послевоенный период.

Применительно к собственному научному становлению об этом писал

Леви-Стросс. Из западноевропейских ученых послевоенного периода

он по направлению исследований был всего ближе Якобсону, что

видно и в совместной их работе (о «Кошках» Бодлера), и в многочис-

ленных перекрестных отсылках в их других публикациях, а также и

в их совместных выступлениях в средствах массовой информации.

Якобсона с Леви-Строссом объединяла семиотика как общая сфера

исследований. В своих последних выступлениях и статьях о класси-

фикации наук Якобсон предлагал в качестве наиболее крупного объе-

динения науку о коммуникации и обменах в человеческом обществе,

включающую и обмены любого рода знаками, которыми занимается

семиотика; внутри последней лингвистика представляет особый слу-

чай обменов словесными сообщениями на естественном языке. С этой

точки зрения этнология, вслед за Моссом занимающаяся обменом как

основным социальным фактом, входит в единый научный комплекс

вместе с семиотикой и лингвистикой.

Из числа общезначимых выводов, к которым Леви-Стросс и Якоб-

сон вместе пришли, продумывая аналогии между этими областями

знания, стоит отметить указанную Якобсоном параллель между по-

строением слов из элементарных фонологических единиц (и предло-

жений из слов и т. д.) и структурой обществ, согласно Леви-Строссу,

строившихся на основе комбинаций элементарных правил заключе-

ния брака (основанных на универсальном запрете инцеста). В качест-

ве третьего возможного члена сравнения Леви-Стр&с и Якобсон при-

влекали применение орудий для изготовления орудий. В сфере само-

сознания можно было бы говорить о мысли как способе описания са-

мой мысли или о языке для описания языка. Во всех этих случаях

обнаруживается многоэтажность или многоуровневость, отличающая

человека от всех других живых существ, а его сложно построенные