Иванов В.В. Избранные труды по семиотике и истории культуры, т. I

Подождите немного. Документ загружается.

знаки — от сигналов животных, на элементы не членящиеся (среднее

число фонем в языках мира примерно соответствует числу сигналов в

коммуникационных системах разных животных, следовательно, уна-

следовав генетически этот параметр, человек смог надстроить над

ним все численно очень большие и качественно сложные высшие

уровни языка).

Воздействие Якобсона на развитие в послевоенные годы семиотики

во Франции и в других странах Западной Европы было частью обще-

европейского семиотического движения, связанного с его именем. Его

инициатива оказалась решающей при устройстве обсуждения знака и

системы знаков в Восточной Германии и международной семиотиче-

ской конференции в Польше, где участвовали вместе с Якобсоном и

Бартом польские и русские семиотики. В 1966 г. Якобсон, преодолев

немалые бюрократические помехи, получил разрешение на участие в

очередной семиотической летней школе в Кяэрику под Тарту. К тому

времени московско-тартуская семиотическая группа уже имела за

плечами несколько конференций и сборников работ, большинство ее

участников приехали на эту летнюю школу. Якобсон сделал доклад с

изложением своего разбора гениального стихотворения Радищева (из

серии, включенной в том работ о поэзии грамматики и грамматике

поэзии), выступал почти цо каждому докладу и живо участвовал в

обсуждении планов дальнейшей работы по исследованию текстов оп-

ределенного типа по заранее разработанной схеме, созданию системы

формальной записи результатов и т. д. Вечером у камина Р. Якобсон

и П. Богатырев рассказывали о своих первых совместных научных

шагах. Ю. М. Л отмену, организовавшему эту летнюю школу, и его

помощникам удалось достичь почти невероятного: несмотря на деся-

тилетия преследований науки и гибель многих замечательных уче-

ных русская семиотика продолжалась, перекинув мост между поко-

лениями и странами.

ГЛАВА 11.

СИМВОЛ В КУЛЬТУРЕ И ЖИЗНИ ЛИЧНОСТИ: СЕПИР

Терминологически теория символов у Э. Сепира существенно отли-

чается от семиотики, складывающейся в Америке в первой половине

20-го в. (напр., в работах Морриса) под влиянием Ч. Пирса. Сепир

избегает использования термина «знак», и в значении этого последне-

го постоянно пользуется словом «символ» в самом широком смысле,

охватывающем все возможные типы знаков. В этом отношении сло-

воупотребление Сепира решительно отличается от школы Пирса, где

«символ» служит лишь одним (хотя и очень важным) типом знаков,

противопоставляясь знакам — индексам (указателям) и иконическим

знакам. Но еще более важно различие в принципиальных установках.

Пирс начинал со знаков логических искусственных языков и его тео-

рия знака в большой степени сохраняет связь с логикой, хотя отдель-

ные (и возможно наиболее смелые и интересные) положения его работ

(напр., мысль о человеке как знаке) выходят далеко за рамки той се-

миотической традиции, которая в конечном счете продолжает идеи

средневековой логики. Для Сепира любые символы, использующиеся

в качестве интеллектуального орудия, представляют собой только од-

ну (с эволюционной точки зрения вторичную) часть используемой

личностью и обществом символики. От подобных референциальных

символов, которые служат экономными способами обозначения, он

отличал символы конденсационные (Сепир 1093, с. 205). Последние

являются сжатой формой заместительного выражения эмоций. В ка-

честве примера Сепир приводит навязчивую потребность ритуализо-

ваняого умывания у невротика (люди, знавшие Маяковского, расска-

зывали, что он должен был мыть руки после каждого рукопожатия).

В понимании роли таких символов Сепир несомненно испытал воз-

действие психологической науки своего времени и в особенности пси-

хоанализа. Отмечая то, что в реальном поведении оба типа символов

(референциальные и конденсационные) смешиваются, он настойчиво

ищет способы обнаружения скрытых эмоциональных пружин исполь-

зования символов, на первый взгляд кажущихся чисто интеллекту-

альными (и соответственно референциальными).

К числу референциальных символов, по Сепиру, относятся такие,

как звуковой естественный язык, письменный язык, коды, заменяю-

щие письменный язык (как азбука Морзе), морская сигнализация по-

средством флажков и национальные флаги; можно увидеть несомнен-

ное сходство с аналогичными перечислениями систем знаков, сход-

ных с языком, у Соссюра. Но Сепир выделяет те случаи, когда рефе-

ренциальная система, сохраняя свои референциальные свойства, в то

же время для одного человека или для части общества становится за-

местительной формой выражения эмоций. В этом случае она стано-

вится сходной с ритуалом, который насыщен эмоцией. В качестве

примеров можно привести традиционную орфографию (например, на-

писание с твердыми знаками и ятями, в частном употреблении про-

должавшееся долго после русской революции и сейчас всплывающее

в игровых контекстах), специфическое произношение, словесные ло-

зунги и некоторые имена улиц, городов, учреждений. Большинство

переименований, осуществленных в России, объясняется только кон-

денсационным характером соответствующих символов, равно как и

замена флага и герба.

В работе, посвященной переинтерпретации выводов социологии и

антропологии, Сепир писал: «важность символов, ассоциируемых с

социальными группировками, хорошо известна. Партийные лозунги,"

государственные флаги, эмблемы и регалии масонских лож нашего

времени могут служить лишь бледным намеком на ту мощь, которой

обладают социальные символы в жизни первобытных обществ. Самый

известный пример социализации символов у первобытных народов —

это,

конечно, тот сложный, бесконечно варьирующий и чрезвычайно

широко распространенный класс явлений, который обычно называет-

ся тотемизмом. Основная значимость тотемизма заключается не

столько в мистической идентификации индивида или группы с тем

или иным животным, растением или с какими-либо другими класса-

ми объектов, являющихся предметом религиозного поклонения (не то

чтобы такая идентификация была в первобытных культурах чем-то

необычным, но это не необходимый и даже не типичный признак то-

темизма), сколько в концентрации всех видов ценностей, присущих

социальной группе, вокруг конкретного символа. Этот символ оказы-

вается преисполнен эмоциональной значимости не просто благодаря

своей реальной или мыслимой в рациональных терминах сути, но в

силу стоящего за ним жизненного опыта, унаследованного и личного.

Как психологический феномен тотемизм на уровне социологии перво-

бытного общества чрезвычайно подобен идентификации креста в соз-

нании набожного христианина с некоторой значимой системой рели-

гиозных обыкновений, убеждений и эмоций» (Сепир 1093, с. 626-

627).

Сепир обращал особое внимание на подобные символы особой

мощности, в которых сочетаются бессознательные значения, испол-

ненные эмоциональной силы, со значениями референциальными, со-

пряженные с сознательным совершенствованием формы.

Благодаря выявлению эмоциональных конденсационных комплек-

сов,

связанных с такими символами, которым обычно придается ре-

ференциальное значение, Сепир подвергает семиотическому критиче-

скому анализу такие символические установления современных об-

ществ, как государство, судебные институты, высшее образование,

академические комитеты, сосредоточение богатства в руках одного

человека. Жесткость предлагаемой им семиотической критики позво-

ляет сопоставить соответствующие места его работ с теми сходными

критическими разборами современных социальных структур, которые

есть в книгах Фрейденберг и Хокарта.

Сепир, имевший большой опыт исследования североамериндских

языков и культур, старательно избегал упрощенного представления о

примитивной культуре и ее большей архаичности. Различие, и весьма

значительное, которое он и его ученики находили при типологиче-

ском сопоставлений категорий языков американских индейцев и ев-

ропейских языков, рассматривались как разные возможности, не пред-

полагающие однонаправленной эволюции от одного типа к другому.

Сепир считал возможным предсказывать возможное направление

развития языка; предсказания, сделанные им о вероятных изменени-

ях в грамматике английского языка, за прошедшие три четверти века

подтвердились.

Воззрения Сепира на соотношение референциальных и конденса-

ционных символов можно понять, пытаясь анализировать истоки его

взглядов. В исследовании референциальной символики он был после-

дователем рационалистических воззрений на язык. Эта сторона его

лингвистических взглядов отличалась большей тенденцией к алгеб-

раизации языковой структуры, чем это было свойственно болыпинст-

ву его современников, в том числе и мысливших уже в духе склады-

вавшейся тогда дескриптивной лингвистики. Он стремился понять

схемы, лежащие в основе лингвистической системы, и выразить их

на адекватном формальном языке.

Исследование конденсационных символов продолжало те традиции

европейской мысли, которые для североамериканской культуры были

достаточно новыми. В лингвистике Сепир испытал воздействие пси-

хологических идей ван Гиннекена и других ученых, подчеркивавших

роль аффективной стороны языка. Другой составляющей его воззре-

ний была философия Бенедетто Кроче, для которого лингвистика и

эстетика как науки о выражении двигаются навстречу друг другу и в

конце концов должны стать одной наукой (Кроче 1920).

Особую проблему представляет взаимоотношение Сепира и психо-

анализа. Сепир признавал серьезность ряда конкретных открытий

психоанализа в расшифровке для личности определенных символов.

В то же время он говорил о необходимости более общей психологиче-

ской теории, чем та, которую мы видим у Фрейда.

Круг семиотических явлений, которыми занимался Сепир, был

очень широким. Его лингвистический диапазон включал большинст-

во семей американских индейских языков Северной и Центральной

Америки, многие из которых он детально описывал, работая с ин-

формантами. Составленные Сепиром грамматики отдельных америнд-

ских языков подробны и содержат богатый иллюстративный матери-

ал из записанных им текстов. На этом материале он ввел некоторые

новые понятия, в частности, различение аккузативного и активного

типов, оказавшее большое влияние на все современные типологиче-

ские исследования. Сепиру принадлежит опыт общей классификации

языков индейцев Северной Америки. В отличие от многих других

специалистов в этой области он был сторонником очень широких со-

поставлений не только отдельных языковых семей, которые он объе-

динял в макросемьи, но и более древних связей между макросемья-

ми.

В его материалах по американистике, опубликованном в том соб-

рании сочинений, которое у него сравнительно недавно начало выхо-

дить в Германии, есть выводы, показывающие, что он думал об объе-

динении всех американских индейских языков в одну большую су-

пер-макросемью. Исключение составляла семья на-дене, которую Се-

пир предположительно связал с сино-тибетскими (т. е. с северо-кав-

казско-енисейско-сино-тибетской макросемьей по Старостину).

Он был хорошим специалистом по сравнительно-исторической

грамматике индоевропейских языков и был увлечен исследованием

вновь открытых индоевропейских языков — хеттского и тохарских.

В исследованиях по древней культурной лексике древних языков

Ближнего Востока он показал себя хорошим семитологом.

Широкие типологические сопоставления америндских и других

языков разных типов привели Сепира к общей классификационной

схеме, включающей все известные к тому времени морфологические

и некоторые синтаксические признаки.

Для семиотического подхода к естественному языку важны его

экспериментальные работы по семантизации звуковых противопос-

тавлений и исследования некоторых семантических явлений (граду-

альное изменение значений, задолго до него когда-то обнаруженное

Ньютоном; тотальность, отвечающая отчасти значению логического

квантора общности).

Из неязыковых семиотических систем Сепир занимался фолькло-

ром, музыкой, обычаями и некоторыми другими символами, изучае-

мыми в культурной антропологии.

Взгляды Сепира на поэзию, отчетливо им изложенные в главе о

литературе и языке в книге «Язык» и в нескольких специальных

статьях, представляется целесообразным соотнести с книгой его сти-

хов,

изданной в 1917 г. несколькими годами раньше, чем «Язык». Из

описанных в ней Сепиром двух возможностей — писать о поэтиче-

ской сути языком скорее универсальным, чем специфическим именно

для этой одной литературы, и писать на одном единственно возмож-

ном языке, Сепир явно выбрал первую.

Книга стихов открывается стихотворением о неправильном назы-

вании. Автор посещает зоопарк (тема, часто возникающая в поэзии

тех десятилетий: кроме хлебниковского зверинца достаточно напом-

нить «Пантеру» Рильке). Названия зверей в нем перепутаны, под вы-

веской «Ursus» («Медведь») была обезьяна, слона назвали ослом. Ав-

тор традиционным белым стихом повествует, как он попал в царство

абсурда:

I knew Vd come to Topsyturvydom (Sapir 1917, p. 10).

Когда автор пытается узнать причину путаницы, служитель в зве-

ринце поясняет, что зверей переселили, а надписи еще не успели по-

менять. Но поэт думает уже о своем. Все его знакомые тоже обозна-

чены неверными словами. Их условные профессиональные обозначе-

ния неверны. Все названы неверно. Можно было бы подумать, что

тема неверного обозначения характерна для автора-лингвиста, инте-

ресующегося, как семиотик, референцией или предметной отнесенно-

стью предметов. Но на самом деле эта тема возникает в искусстве XX

века. Магрит на картине пишет, что предмет, на ней изображенный,

собой не является. Прием был использован позднее многими.

Жанр, где Сепир проявляет себя художником — городские сценки,

где передается неправильная английская речь, скажем, хозяина ки-

тайской прачечной (стихотворение «Занавески», там же, р. 43). Несо-

ответствие условного словесного штампа и реальности, проясняемой

остранением, составляет сюжет стихотворения <Монахи в Оттаве»,

где ошибочно мелькнувшее в сознании автора противопоставление

уличного транспорта, машин, троллейбусов, продавцов газет, и като-

лической древности (кодированной рублеными восклицаниями в ма-

нере Хопкинса: God, Church, Pope, candles, faithl, там же, с. 11) снима-

ется при приближении к толстым монахам.

То же двоящееся впечатление от встречи со священником в поезде.

Изнанка благополучного мира предстает в стихотворениях о слепце и

о старике, о женщине со страдающими глазами на мосту, тематикой

напоминающих того же Рильке. Как и во многих статьях Сепира,

преобладающее ощущение — ирония. Над ученой, философской и ли-

тературной средой Сепир издевается. Он подарил свою мысль прияте-

лю-литератору, и теперь тот проводит время в компании Честертона и

Шоу. «Гейнеобразные» проявления иронии иногда русскому читателю

напоминают Блока, как в стихах о человечке на луне, который плю-

нул бы на Землю, если бы у него был рот (там же, р. 68).

В одном из заключительных стихотворений своего стихотворного

сборника Сепир пояснял:

I like to flit about, an Ariel, from room to room

And fool you.

If you seize me here,

Lo!

I am fled and laugh at you from there.

For I am many (там же, p. 71).

В этом полуироническом признании можно видеть и частичное

объяснение соединения у Сепира (как у Флоренского, молодого Якоб-

сона, Поливанова, если ограничиться только примерами тех ученых,

которые вошли в нашу выборку) научной деятельности с поэтиче-

ской. Это знаковое многоязычие внутри собственной жизни позволяет

понять и тягу к сопоставлению разных знаков внутри мира символов.

ГЛАВА 12. ЭТНОЛОГИЯ И СЕМИОТИКА: ХОКАРТ

Среди особенно примечательных семиотических работ, которые

были выполнены в России и в разных странах Европы и Америки на

протяжении первой половины кончающегося века и в разной степени

отмечены в предшествующих главах, многие в той или иной мере ка-

саются знаковой интерпретации установлений, изучаемых в этноло-

гии (или, в других терминах, в культурной антропологии). Там, где

эти работы выходят за пределы технических описаний и претендуют

на семиотическую критику существующих государственных и обще-

ственных установлений, их значение трудно переоценить. Это отно-

сится, в частности, к последней по времени написания книге Фрей-

денберг и к некоторым статьям Сепира. Можно было бы думать об

этой части этносемиотики (или социосемиотики) как едва ли не о са-

мом актуальном и практически важном приложении семиотики, ко-

торое должно учитываться в университетском преподавании социаль-

ных наук и в работе соответствующих международных организаций

(что касается подвергаемых семиотической критике учреждений от-

дельных стран, здесь трудно рассчитывать на их желание внять на-

учному доказательству бессмысленности своей деятельности). Однако

для таких ученых, как Сепир, эта сфера занятий была лишь одной

среди многих других. Основной областью занятий у большинства

упомянутых авторов была или лингвистика или такие близкие к ней

сферы, как дешифровка (у Кнорозова). Но есть один ученый, намного

опередивший свой век и при этом большую часть своих семиотиче-

ских занятий посвятивший этнологии. Это — Артур Морис Хокарт

(1883-1939).

Хокарта до сих пор можно считать недооцененным. Несмотря на

то,

что многие из главных его книг в послевоенное время были пере-

изданы, а главный авторитет в этой науке —- Леви-Стросс не раз пи-

сал о Хокарте как о своем предшественнике, и Родни Нидхем в своих

вступлениях к переизданиям трудов Хокарта стремился показать его

значение для нынешней науки, общемировой консерватизм всех со-

циальных дисциплин в этом случае проявляется особенно остро. Хо-

карт не виден в общей перспективе развития наук о человеке. Часть

его рукописей до сих пор не напечатана. Беглый взгляд на его работы

позволит понять, чем он так не угодил академической рутине.

Хокарт начал свою этнологическую работу на островах Фиджи и

окрестных островах Тихого Океана в канун первой мировой войны.

Там еще сохранялись традиционные обычаи и социальные установле-

ния. Хокарт, выучивший фиджийский и родственные ему австроне-

зийские языки, тщательно наблюдал весь комплекс обычаев, связан-

ных с ритуальной ролью фиджийского священного царя и его по-

мощников. Эти полевые наблюдения легли в основу последующих

теоретических книг, вышедших после войны. Еще большее значение

может со временем приобрести большая его книга по описанию обы-

чаев северных островов Фиджи, вышедшая много лет после смерти

Хокарта (Hocart 1952). Ее форма для этнологии уникальна. Она от-

крывается набором этнологических аксиом, теорем и лемм. Хокарт

надеялся превратить этнологию в точную науку: «когда-нибудь срав-

нительная история культуры будет излагаться серией дедуктивных

выводов как у Эвклида» (там же, с. 21). На эту попытку просто не

обратили внимания. Книгу стараются не читать.

После двух лет, проведенных на фронте, Хокарт вторично учится в

Оксфорде (где в начале века получил классическое образование). Он

готовился к исследованиям на Цейлоне (современная Шри-Ланка) и

учил для этого санскрит, пали, сингальский и тамильский языки.

Среди многочисленных блестящих работ, написанных за время рабо-

ты на Цейлоне, есть его описание Храма Зуба — буддийской святыни.

В 1927 г. Хокарт печатает свою первую замечательную теоретиче-

скую работу «Царствование» (Hocart 1927). В этой книге дается фор-

мальное описание ритуала коронации священного царя (и царя в по-

следующие периоды) на основании сравнения разных традиций. Ри-

туал анализируется как состоящий из последовательной серии от-

дельных этапов* Вся последовательность в целом сопоставляется с по-

следовательностью этапов обряда инициации.

Книга Хокарта во многих отношениях заслуживает сравнения с

«Морфологией волшебной сказки» и «Историческими корнями вол-

шебной сказки* Проппа. Хокарт тоже исследует чисто формальную

схему. Установив ее, он затем ищет схему ритуала, которая была бы

формально похожа на им установленную.

Следующее теоретическое исследование Хокарт посвящает «Кас-

там» (Hocart 1038). Здесь он синтезирует свой опыт исследования со-

циальных групп на Фиджи и каст типа индийских. Второй тип мож-

но легко получить из первого, изменив правила бракосочетаний. Это

умозаключение поражает простотой и очевидностью.

Главная книга, которая делает Хокарта классиком этносемиотики,

была написана им незадолго до смерти, когда он работал уже не на

Цейлоне, а в Египте. Эта книга — «Короли и советники» (Hocart

1936) — посвящена установлению основных типов социальной орга-

низации.

Хокарт показывает, что значительное число обществ, еще недавно

существовавших на Земле, не имели никаких институтов, прямо со-

ответствующих тому, что называется в современном мире государст-

вом. Его сравнительный анализ обнаруживает, что установлением,

общим для так называемых первобытных обществ типа Фиджи, где

он жил на рубеже двух первых десятилетий века, является священ-

ный царь и участвующие в обрядах, с ним связанных, ритуальные

его помощники, которых он условно называет советниками. Основ-

ные функции священного царя сводились к тому, чтобы, например,

находиться в центре церемонии поглощения священного напитка.

Один из советников мог помогать в изготовлении священного напит-

ка: другой — в движении чаши с ним. Все эти ритуалы первоначаль-

но имели чисто символическую функцию.

По мере усложнения функций и увеличения числа членов общест-

ва уже существовавшие институты типа священного царя и его со-

ветников и ритуалы, с ними связанные, были переосмыслены. Госу-

дарственная организация является развитием этих ритуалов. Такое

развитие наблюдается в относительно очень малом числе обществ из

числа тех, которые еще недавно могли быть описаны этнологами.

Свой подход Хокарт называет сравнительной анатомией человече-

ского общества. Он исходит из биологической аналогии с такими ор-

ганами, которые появляются задолго до того, как возникла позднее

им присущая функция. Суть излагаемого развития можно было бы

пояснить строками Мандельштама:

Быть.может, прежде губ уже родился шепот

И в бездревесности кружи лися листы.

Хокарт основывает свои выводы на сравнении дюжины обществ в

разных частях света, для которых существуют достаточно детальные

структурные описания. Метод описания состоит в нахождении неко-

торых основных символических (семиотических) признаков, разли-

чающих половины в тех обществах, которые характеризуются дуаль-

ной организацией (см. «Нечет и чет»). И сами эти признаки, и прин-

цип организации общества, основанный на их взаимном обслужива-

нии, оказывается универсальным.

Эти выводы Хокарта почти буквально совпадают с результатами

сходного исследования, осуществленного примерно в те же годы

А. М. Золотаревым. Его работа была завершена перед самым началом

войны. Судьба автора, пострадавшего от террора, помешала публика-

ции книги. Но когда по внешним причинам ее печатание стало воз-

можным, остался страх перед необычностью выводов, никак не укла-

дывавшихся в догмы официальной советской науки. Книгу издали с

измененным названием и опустив те разделы, которые показались

особенно подозрительными (Золотарев 1964). Сопоставление первона-

чального текста рукописи Золотарева «Дуальная организация перво-

бытных народов и происхождение дуалистических космогонии» и

книги Хокарта «Короли и советники» показывает, что авторы, не

знавшие друг о друге, но часто использовавшие одинаковые или по-

хожие материалы предшествующих этнологических работ по отдель-

ным традициям Америки, Африки, Австралии, пришли к вполне то-

ждественным результатам. Некоторые детали исследований различа-

ются, но это тем более рельефно подчеркивает одинаковость выводов.

Золотарев стремился к максимально исчерпывающему (в пределах

доступной ему очень обширной литературы) охвату данных по каж-

дой большой географической зоне. В некоторых случаях, в частности,

по отношению к некоторым народам Сибири, он использовал и ре-

зультаты собственных полевых исследований. Хокарт не считал нуж-

ным расширять круг используемых материалов. Ему казалось более

важным опираться в каждом из выбранных им представительных

случаев на достаточно достоверное и надежное по методам описание.

Тем более замечательно, что при этих различиях в материале и прие-

мах его обработки оба автора приходят к настолько одинаковым за-

ключениям.

Помимо совпадающих этнологических результатов, подтверждаю-

щих распространенность дуальной организации и сходство символи-

ческих признаков, различающих половины в обществах с такой орга-

низацией, существует и общенаучный вопрос, возникающий при

сравнении этих двух сочинений. Самый принцип дуальной или би-

нарной символической классификации во всех этих случаях оказыва-

ется одинаковым. За полстолетия, прошедшие после выхода в свет

книги Хокарта и завершения работы Золотарева над его рукописью,

появилось большое количество описаний конкретных систем двоич-

ной символической классификации, в частности, в Африке (исследо-

вания того же Р. Нидхема, много сделавшего для изучения наследия

Хокарта, Т. Бейдельмана и других африканистов). Все эти новые ис-

следования показывают, что к суммарным обзорам Золотарева приба-

вилось значительное число новых систем, точно так же устроенных,

как им описанные, и что набор универсальных признаков, которым

пользовался Хокарт, остается в силе и для этих вновь описанных и

ранее неизвестных обществ.

Как об этом уже говорилось в «Нечете и чете», эти совпадающие

друг с другом системы двоичных признаков по своему характеру ана-

логичны тем, которые применены Романом Якобсоном при описании

фонологических систем. Поэтому проблема бинаризма, который неко-

торые научные противники Якобсона склонны были рассматривать

как его личное изобретение, приобретает значительно более общий

характер.

Хокарт сам считал свой научный метод опытом применения к эт-

нологическим материалам подхода, выработанного в сравнительном

языкознании. Эту науку, которую Хокарт за время своих универси-

тетских занятий изучил на материале хорошо ему известных индоев-

ропейских языков весьма основательно, он считал образцом, которо-

му должны подражать другие гуманитарные науки. В этом отноше-

нии его представления о соотношении друг с другом разных наук

можно сопоставить с точкой зрения Потебни. Для них обоих сравни-

тельное языкознание было в центре всего гуманитарного знания. Этот

вывод может быть переформулирован в современных терминах с уче-

том роли семиотики, но и внутри последней лингвистика сохраняет

за собой роль науки, остающейся моделью для других.

Хокарт успешно использовал сочетание лингвистических и этноло-

гических методов при решении таких вопросов, как особо тесные от-

ношения между племянником и дядей по материнской линии при

авункулате, в частности на материале соответствующих индоарий-

ских терминов (ср. Леви-Строс 1985, с. 34, 342, примеч. 27, библи-

огр.).

Ему принадлежит также о общее исследование об индоевропей-

ской системе родства, во многом предугадавшее пути последующих

реконструкций.

Из числа специальных приемов исследования, выработанных Хо-

картом значительно раньше других ученых, следует отметить метод

сравнения мифологических персонажей по набору характеризующих

их признаков или мотивов (например, так устанавливается тождество

древнеиндийского Агни и греческого Гермеса, Хокарт 1985).

Кроме общих синтезирующих работ, дающих картину социальной

организации человечества в целом в ее динамике Хокарт написал и

насколько замечательных по лаконизму эссе, в каждом из которых

дается решение одного из существенных вопросов семиотической ис-

тории культуры. В одном из них показана связь монотеизма с госу-

дарственным единовластием. В другой изучено древнее представление

о божественном характере гостя (мотив, лежащий в основе сюжета

пьесы Брехта «Добрый человек из Сычуана»).

Хотя большинство исследований Хокарта было проведено им на

материале стран третьего мира, он постоянно думал о возможных

широких приложениях своих выводов. Британская империя, которой

он служил в нескольких ее колониях, нашла в нем одного из прони-

цательных критиков. В «Королях и советниках» содержатся язви-

тельные замечания о тогдашних тоталитарных режимах Германии и