Капустин Б. Критика политической философии. Избранные эссе

Подождите немного. Документ загружается.

251

aea][ZbZe p ^XbZ`Z\e

заций, которое Пжеворский считает необходимым условием успе-

ха «переговорного» перехода к демократии, не может не отражать-

ся на условиях и методах воспроизводства товарной формы рабочей

силы, следовательно

—

на характере и способах функционирования

рынка труда, а вместе с ним

—

на облике всей экономической систе-

мы капитализма, какой она принимает в стране, где происходит та-

кое разоружение или саморазоружение левых.

Либеральное разделение сфер политики и экономики затрудня-

ет понимание взаимосвязи динамических процессов образования

и трансформации интересов различных элитных и низовых общест-

венных групп. В результате возникает парадокс: динамичная транс-

формация институтов, какой только и может быть переход от авто-

ритаризма к демократии, мыслится как результат игры статичных

интересов, на которые эта трансформация как бы не оказывает ни-

какого воздействия. Пжеворский, в частности, прямо пишет о том,

что там, где члены аппарата власти «озабочены своими частными

экономическими интересами, авторитарный аппарат власти может

противодействовать переходу к демократии, даже если силы в граж-

данском обществе, на которые опирается режим, готовы испытать

свои шансы при демократических условиях». Он объясняет такую

роль частных экономических интересов правящей элиты именно

тем, что ей, особенно в «некапиталистических условиях» (Восточ-

ной Европы), приходится бороться не только за свое политическое,

но и экономическое выживание, а оно возможно лишь в той мере,

в какой элита удерживает позиции внутри аппарата власти, откры-

вающие доступ к собственности

⁷⁷

вий, которые необходимы для коммодификации труда. Интеграция этих условий

в единство, соответствующее единству самодвижения капитала, само есть про-

дукт истории. Сколь бы ни была важна для воспроизводства и развития капита-

лизма товарная форма рабочей силы, сколь бы великие усилия ни были приложе-

ны к институциональной и идеологической стабилизации ее, она в силу ее зави-

симости от сочетания разнородных исторических обстоятельств потенциально

неустойчива. В любом случае ее нельзя рассматривать в качестве «сущности»

положения рабочих, заданной «чистым» самодвижением капитала. «„Экономи-

ческий“ характер труда и стоимости,

—

заключает Балибар,

—

появляется на фоне

объемлющих политических процессов, если термину «политический» придается

широкое значение». См. Balibar, E., «From Class Struggle to Struggle without Class-

es?» in Graduate Faculty Philosophy Journal (

), 1991, vol. 14, no. l, pp. 10 – 13.

⁷⁷

См. Przeworski, A., «Democracy as a Contingent Outcome of Conﬂ icts», p. 75.

Kapustin.indb 251Kapustin.indb 251 25.01.2010 20:05:5425.01.2010 20:05:54

252

WXYZ[ \]^_[`Za. \YZ`Z\] ^XbZ`Zde[\Xf hZbX[XhZZ

Будь так, как могла правящая элита (ее «реформаторская» часть)

пойти на экономическое самоубийство, соглашаясь на трансформа-

цию «аппарата власти», обеспечивавшего доступ к собственности?

Но ведь не менее, как казалось бы, самоубийственный ход делала

и элита оппозиции, сознательно дезактивируя своих рядовых сто-

ронников и своим фактическим отказом защищать экономические

интересы трудящихся подрывая возвысившую их организацию в ка-

честве того, чем она изначально была, т. е. профсоюза. Разве не эту

«самоубийственную» логику отказа от своего политического базиса

выражают слова Леха Валенсы, сказанные вскоре после завершения

польского «круглого стола», но задолго до окончания перехода Поль-

ши к демократии: «Нам не угнаться за Европой, если мы построим

сильный профсоюз»

⁷⁸

Конечно, в действительности ни властвующая, ни оппозицион-

ная элиты на самоубийство не шли, и «транзитология» совершенно

права в том, что политические сделки могут совершаться лишь при

условии ненанесения ущерба существенным интересам любой из до-

говаривающихся сторон. Ущерб может быть нанесен и реально на-

носится только интересам тех групп, которые остались за рамками

договора. Сделка в том и заключалась, что «реформаторы» от вла-

сти сбрасывали уже не нужный им «окаменевший каркас издохшего

зверя» коммунизма (Смоляр), поскольку их «экономическое выжи-

вание» прекрасно обеспечивалось доступом к собственности, не об-

условленным занятием номенклатурных позиций. «Умеренные» же

от оппозиции сбрасывали столь же не нужный им более «каркас»

боевой массовой организации трудящихся, которая в качестве та-

ковой не может не следовать не- и антикапиталистическим идеям

«освобождения труда», «рабочего самоуправления» и т. д. Этим эли-

там (бывшей) оппозиции доступ к политическим и экономическим

ресурсам обеспечивал «компромисс» с коммунистическими рефор-

маторами, а не поддержка демократических низов. Идеи «освобож-

дения труда» и «рабочего самоуправления», как писал о них позже ве-

дущий идеолог польской оппозиции Адам Михник, были эффектив-

ным инструментом борьбы с коммунизмом, но стали абсолютно бес-

⁷⁸

Цит. по Ost, D., Op. cit., p. 37. И уж подлинным самоубийством нужно считать

то, что коммунисты сразу после получения «гарантий» своего политического

существования в результате «круглостольных» переговоров добровольно рас-

пускали свои партии (в Венгрии) или продолжали соблюдать соглашения при

откровенных и систематических нарушениях их со стороны оппозиции, при

этом сохраняя в своих руках рычаги высшей власти (в Польше).

Kapustin.indb 252Kapustin.indb 252 25.01.2010 20:05:5425.01.2010 20:05:54

253

aea][ZbZe p ^XbZ`Z\e

полезными в рыночных условиях. «Ирония истории» заключается

в том, что не- и антикапиталистические идеи в конечном счете по-

служили расцвету частного предпринимательства

⁷⁹

È]\b¿deaZe

Пожалуй, главный вывод данной статьи относится к вопросу о том,

в рамках какой дисциплины может быть выработана теория «нена-

сильственной политики». Представляется, что такой дисциплиной

может быть политическая философия или теоретическая политиче-

ская социология, но не этика. В самом деле, А. А. Гусейнов прав в том,

что «этику насилие интересует, прежде всего и главным образом,

в качестве насильственных поступков, т. е. в той его определенно-

сти, в которой оно является решением, сознательным действием ин-

дивида, способно быть полностью подконтрольным ему»

⁸⁰

. Но в той

мере, в какой этику насилие интересует именно в таком его качестве,

она не способна уловить «природу» политического насилия, а следо-

вательно, сказать что-либо внятное о «ненасильственной политике».

Во-первых, в политике действуют не индивиды, а коллекти-

вы, всегда неким образом организованные и уже поэтому несущие

в себе определенные элементы «структурного насилия». Решения

и действия индивидов как членов таких коллективов не могут быть

ни полностью «сознательными», ни «автономными». Будь это ина-

че, восточноевропейские «круглые столы» вообще не состоялись бы,

ибо условием их проведения было именно сохранение контроля элит

над массами несогласных с самим фактом их проведения, не говоря

уже о существенных расхождениях итогов «круглостольных» перего-

воров с насущными интересами масс. Во-вторых, в политике решаю-

щее значение имеют следствия действий, а не их мотивы. Ее «стихия»

и реальность

—

взаимодействия, события, а не отношение к ним, тем

паче

—

«ментальное», участвующих в них или наблюдающих за ними

лиц. «Ненасилие», соответственно, может иметь смысл только как

характеристика реально происходящего события, а отнюдь не наме-

рения «относящихся» к нему, планирующих его или даже участвую-

щих в нем лиц. Если для британских властителей Индии Ганди был

мастером «шантажа», а не духовным наставником, если уступали они

⁷⁹

См. выступление А. Михника в «Symposium „Ten Years after 1989“», in Dissent, Fall

1999, p. 15.

⁸⁰

Гусейнов, А. А. Указ. соч., с. 19.

Kapustin.indb 253Kapustin.indb 253 25.01.2010 20:05:5425.01.2010 20:05:54

254

WXYZ[ \]^_[`Za. \YZ`Z\] ^XbZ`Zde[\Xf hZbX[XhZZ

именно «шантажу», а не свету Истины, то освобождение Индии в ка-

честве события вряд ли может считаться «ненасильственным». То же

самое можно сказать и о посткоммунистических «транзитах» в Вос-

точной Европе. В-третьих, поскольку этика мыслит в понятиях инди-

видов, а не коллективов, постольку она вынуждена абстрагироваться

от структурного, символического и других видов насилия, образую-

щих ткань общественных отношений. Она вынуждена редуцировать

насилие к «физическому» воздействию как единственно мыслимому

для нее способу взаимодействия индивидов

—

помимо их «согласия»

как альтернативы насилию. В результате возникает дихотомия («на-

силие-согласие»), которая вообще не позволяет понять, как «работа-

ет» политика

⁸¹

. Эта дихотомия упускает именно то, что «физическое»

насилие не имеет самостоятельного значения в политике. При «нор-

мальном» функционировании власти (любой!) оно выступает в сим-

волическом виде

—

как «угроза насилия». Грубая «телесная» мате-

риализация этого символа свидетельствует о серьезном сбое власти

и даже о ее «исчезновении»

⁸²

. Если «ненасильственная политика»

—

отсутствие грубого телесного принуждения, то самая деспотическая,

но «нормально» функционирующая власть окажется проводником

такой политики.

Мы видели (в первой части статьи), что теория «ненасильствен-

ной политики», построенная в жанре «прикладной этики», как при-

ложение теоретической этики к «эмпирической реальности» поли-

тики изобилует парадоксами. Это заставляет поднять вопрос об аль-

тернативном методе ее построения. Вероятно, место вопроса «что

должно делать в политике исходя из моральных императивов?» следу-

ет предоставить вопросу «какую роль в политике, точнее

—

в опреде-

ленных политических ситуациях, могут играть действия, „вдохнов-

ленные“ моралью?». Отправляясь от него, можно построить теорию

«ненасильственной политики», хотя это понятие навсегда останет-

ся в кавычках, поскольку неотъемлемые от социальных отношений

виды «нефизического» насилия постоянно будут предполагаться им.

Ключевой характеристикой таким образом понятой «ненасильствен-

⁸¹

Рамки данной статьи не позволяют развить этот тезис. Мне остается лишь выра-

зить согласие с тем его обоснованием, которое дает Никлас Луман, и проци-

тировать заключение его исследования этого вопроса: «…Следует конста-

тировать, что распространенное представление о противоположности или

одномерной полярности между легитимностью и насилием либо между консен-

сусом и принуждением ошибочно». Луман, Н. Власть. М.: Праксис, 2001, с. 108.

⁸²

См. Луман, Н. Указ. соч., с. 97 и далее.

Kapustin.indb 254Kapustin.indb 254 25.01.2010 20:05:5525.01.2010 20:05:55

aea][ZbZe p ^XbZ`Z\e

ной политики» станет не только избегание грубого телесного при-

нуждения. Единственно по этому признаку мы не сможем отличить

ее от политики «нормально» функционирующей деспотической вла-

сти. Этот признак необходимо дополнить другим

—

способностью

служить освобождению угнетенных от существующих в данном об-

ществе структур господства. Свое политическое содержание «нена-

сильственная политика» обретает в качестве «дела низов», которое

в данном контексте нравственно оказывается делом освобождения

человека.

Kapustin.indb 255Kapustin.indb 255 25.01.2010 20:05:5525.01.2010 20:05:55

256

ЛИБЕРАЛИЗМ И ПРОСВЕЩЕНИЕ

Цель данной работы

—

прояснить связь между либерализмом и Про-

свещением как явлениями интеллектуальной и политической жизни.

Поэтому в ее заглавии они соединены союзом «и», своей неопреде-

ленностью исключающим то предвосхищение ответа на вопрос о ха-

рактере связи между ними, которое задавалось бы иными форму-

лировками

—

вроде «Либерализм в эпоху Просвещения» или «Либе-

рализм как наследие Просвещения». Ведь такие формулировки уже

предполагают то, что нам известен характер связи между ними: мы

готовы исходить из того, что «эпоха Просвещения» порождала ли-

берализм, что он был ее атрибутом или даже ядром ее духовно-по-

литического содержания. При таком подходе остается лишь собрать

воедино типичные признаки либерализма «эпохи Просвещения»

или же со всей возможной точностью проследить то, как из «корня»

философии Просвещения вырастает древо либерализма

xix – xx

ве-

ков. Ясно, что такие операции предполагают наличие у нас и готово-

го знания о том, что суть либерализм и Просвещение.

Данная работа проблематизирует такое готовое знание о том

и другом. Отношение между либерализмом и Просвещением пред-

ставляется не только исторически изменчивым

—

его динамика

в большой мере обусловливает трансформацию самих понятий «ли-

берализм» и «Просвещение». Только эту трансформацию нельзя по-

нимать в том пошлом смысле, какой предполагается, когда говорят

о переписывании истории задним числом в угоду злобе сегодняш-

него дня. Под «трансформацией» я имею в виду не изменение субъ-

ективных точек зрения исследователей на окончательно устоявшие-

ся факты истории, а продолжающуюся в нашей сегодняшней практике

жизнь неких событий, начавшихся в прошлом. Именно продолже-

ние их жизни нами, в наших конфликтах, победах и поражениях,

трансформирует их реальное значение, и объяснение такой транс-

формации приходится искать в логике исторической практики,

а не на уровне случайностей «точек зрения», произвольно перепи-

сывающих историю.

Kapustin.indb 256Kapustin.indb 256 25.01.2010 20:05:5525.01.2010 20:05:55

257

bZWeY]bZÈ¾ Z ^YX[pe±eaZe

Такими событиями, несомненно, являются и Просвещение, введ-

шее Европу, а затем и остальное человечество в Современность,

и либерализм, ставший одной из главных осей духовно-политиче-

ской практики Современности. Первое доказательство тому

—

ин-

тенсивность и даже ярость споров о том, «что такое Просвещение?»

и как оно соотносится с либерализмом. Об исторических фактах, т. е.

о том, что перестало жить, в отличие от событий так не спорят. Про-

свещение, как сказал Мишель Фуко, действительно, является пробле-

мой современной философии, а не той музейной науки, которая имену-

ется «историей (политических или каких-то иных) идей». И оно яв-

ляется такой проблемой, будучи именно событием, доступным, как

и любое другое живое событие, переделке и перестройке, включая

перешагивание через его некогда установленные границы

В данной работе мы пойдем следующим путем. В первой части

рассматриваются контуры проблемы связи либерализма и Просве-

щения, как она видится сквозь призму дебатов по этому сюжету на-

ших современников

—

преимущественно теоретиков второй полови-

ны

—

начала

xxi

веков. Не претендуя ни на полноту обзора су-

ществующих по этому вопросу точек зрения, ни на их углубленный

анализ, я пытаюсь решить здесь одну задачу

—

показать многообра-

зие способов освоения современной культурой взаимосвязи либера-

лизма и Просвещения и зависимость этих способов от ориентаций,

Ницше сказал бы

—

«перспектив», различных общественно-полити-

ческих сил.

Во второй части речь пойдет о методологии изучения взаимосвя-

зи либерализма и Просвещения, точнее, о трех методологических

развилках, на каждой из которых исследователю приходится выби-

рать свой путь, в конечном итоге становящийся его «подходом» или

способом рассмотрения данной проблемы. Беда в том, что слишком

многие исследователи либерализма и Просвещения не замечают

этих развилок, не рефлектируют свой выбор пути, полагая, что ше-

ствуют единственно возможной «столбовой дорогой».

В третьей части связь между либерализмом и Просвещением пред-

стает в том виде, в каком ее рисуют «история политической мысли»,

с одной стороны, и политическая философия

—

с другой. В первом

случае данная связь предстанет сходством или тождеством некой сум-

мы «базисных» идей или «ценностей», соответственно, либерализ-

См. Foucault, M. «What Is Critique?» in What Is Enlightenment? Eighteenth-Century

Answers and Twentieth-Century Questions, ed. J. Schmidt. Berkeley (

): University of

California Press, 1996. P. 391, 397 – 398.

Kapustin.indb 257Kapustin.indb 257 25.01.2010 20:05:5625.01.2010 20:05:56

258

WXYZ[ \]^_[`Za. \YZ`Z\] ^XbZ`Zde[\Xf hZbX[XhZZ

ма и Просвещения. Во втором случае «проект Просвещения» будет

представлен как духовно-практическая деятельность, как «движение»

и «кампания по изменению умов и институтов»

, находящаяся в дина-

мичных и изменчивых отношениях с либерализмом. Итогом иссле-

дования будет сравнение достоинств и недостатков этих двух подхо-

дов в плане понимания связи либерализма и Просвещения.

p]YZ]a`² [p¹ÈZ bZWeY]bZÈ¾] Z ^YX[pe±eaZ¹:

[XpYe¾eaa²e ^XnÀXn²

Очень часто Просвещение и либерализм, возможно, с уточнениями

—

«ранний» или «классический либерализм», отождествляются как бы

само собой разумеющимся образом. В результате выражения типа

«либерализм мысли Просвещения» и «либеральная идейная тради-

ция Просвещения» появляются без каких-либо пояснений и подкреп-

ляющих их аргументов

. И зачем они нужны? Ведь столпы Просвеще-

ния, такие как Вольтер и Адам Смит, Кант и Бентам, Дидро и Томас

Джефферсон, Юм и Монтескье и т. д., выдвигали идеи (рациональ-

ной критики, религиозной толерантности, правления закона, прав

человека, разделения властей, свободы торговли, просвещенного

эгоизма и т. д.), которые стали золотым фондом либерализма?

Очевидность ответа на данный вопрос не должна скрывать слож-

ность связи между либерализмом и Просвещением. Она обнаружи-

вается, как только мы задумаемся о том, между каким либерализмом

и каким Просвещением можно установить то непосредственное

тождество, которое предполагается формулировками о «либераль-

ной мысли Просвещения». К примеру, если «естественные права че-

ловека» являются тем неотъемлемым признаком, по которому отож-

дествляются либерализм и Просвещение, то какое отношение к ним

обоим имеет Бентам, настаивавший, что «естественные права

—

это

просто чепуха… риторическая чепуха, чепуха на ходулях»

⁴

?! Однако

ни принадлежность Бентама к лидерам европейского Просвещения,

ни роль утилитаризма в качестве одного из двух (методологически)

важнейших течений либерализма никем всерьез не оспаривается.

См. Darnton, R., «George Washington’s False Teeth», in The New York Review of Books,

vol. 44, no. 1, 1997, http:k www.nybooks.com / articles / 1236

См. Общественно-политическая мысль европейского Просвещения / Под ред.

Н. М. Мещеряковой. М.: Книжный дом «Университет», 2002. С. 47, 126 и др.

⁴

См. Bentham’s Political Thought, ed. B. Parekh. L.: Croom Helm, 1973. P. 269.

Kapustin.indb 258Kapustin.indb 258 25.01.2010 20:05:5625.01.2010 20:05:56

259

bZWeY]bZÈ¾ Z ^YX[pe±eaZe

Если «Sapere aude!» и беспощадная рациональная критика всяче-

ских предрассудков и заблуждений

—

другая характерная черта ли-

берализма и Просвещения, то как мог великий просветитель Алек-

сандр Поп в «Эссе о критике» (sic!) написать: «Грубая правда боль-

ше бед порождает, чем милые заблуждения»

⁵

? Как мог Дени Дидро,

непримиримый борец за истину и свободу, возражать против раз-

рушения иллюзий свободы, на которых покоятся законы несвободно-

го государства, более того

—

считать такого разрушителя (не им ли

должен быть критически мыслящий просветитель?) преступником

⁶

И что думать о приверженности просветителей модели либераль-

ного государства, если они, как барон Гольбах, готовы были бы

считать деспотизм лучшей формой правления, если бы она факти-

чески не оказывалась столь часто в руках тех, кто не мог ей мудро

распорядиться

⁷

Итак, какой современный либерализм может отождествить себя

с поношением прав человека Бентамом, с предпочтением милых за-

блуждений грубым истинам (как у Попа), с почтением к законам не-

свободного государства, покоящимся на иллюзиях свободы (Дидро),

с гольбаховской оценкой деспотического государства и т. д. Но ведь

тот же вопрос можно задать в обратном порядке: какое Просвеще-

ние могло бы согласиться с либерализмом Исайи Берлина, исходя-

щим из несовместимости высших ценностей, а потому отвергающим

универсальную истину, устанавливаемую Разумом? Или с либерализ-

мом Ричарда Рорти, настаивающим на невозможности и ненужности

философского обоснования либеральных институтов? Или с либе-

⁵

Pope, A. Essay on Man and Other Poems. N. Y.: Dover Publications, 1994. P. 19.

⁶

«Народ должен либо быть свободен, либо верить, что он свободен. Тот, кто раз-

рушает эту национальную иллюзию,

—

преступник. Эта иллюзия

—

обширная

паучья сеть, на которой нарисован образ свободы… Паучья сеть

—

то, чему дове-

рены фундаментальные законы государства». Diderot, D., «Observations sur le

nakaz», in Diderot, D., Political Writings, ed. J. H. Mason and R. Wokler. Cambridge:

Cambridge University Press, 1992. P. 91.

⁷

Соответствующие выдержки из Гольбаха см. в The Age of Enlightenment, ed.

L. G. Crocker.

: Walker and Co, 1969. P. 249 – 250. Вообще достаточно распро-

странено мнение о том, что наибольшее практическое влияние Просвеще-

ние оказало на некоторые абсолютистские режимы

xviii

века, объединяемые

понятием «просвещенного деспотизма». Именно они, а не Французская рево-

люция и связанные с ней события стали наиболее «адекватным» воплощени-

ем реформаторской программы Просвещения. См. Gagliardo, J. G., Enlightened

Despotism. Arlington Heights (

): Harlan Davidson, 1967. P.

ff.

Kapustin.indb 259Kapustin.indb 259 25.01.2010 20:05:5725.01.2010 20:05:57

260

WXYZ[ \]^_[`Za. \YZ`Z\] ^XbZ`Zde[\Xf hZbX[XhZZ

рализмом Бенедетто Кроче, полагающим примат свободы над част-

ной собственностью в условиях их конфликта, тогда как Просвеще-

ние (определенное его течение) мыслило собственность и свободу

в неразрывном единстве как неотъемлемые права человека? Но при

этом и в рамках Просвещения далеко не все разделяли приведенные

суждения Бентама, Попа, Дидро, Гольбаха, и в рамках современного

либерализма концепции Берлина, Рорти, Кроче отнюдь не выступа-

ют универсально принятыми истинами.

Теоретическим обобщением этих и многих других аналогичных

им наблюдений может быть только решительный отказ от каких-ли-

бо попыток выявить их «сущность» и дать им единые (и единственно

«правильные») определения. Результатом исследования истории ли-

берализма, пишет Джон Грей, становится «историческая деконст-

рукция либерализма как интеллектуальной традиции и восстановле-

ние… [картины] разрывов, случайностей, многообразия и историче-

ской конкретности мыслителей, безразличным образом смешанных

в кучу под вывеской „либерализм“»

⁸

. Но аналогичным образом Фаня

Оз-Зальцбергер, авторитетный знаток Просвещения, заключает:

«Просвещение взорвалось. Под огромным давлением новых иссле-

дований, особенно проведенных с середины 70-х годов, оно фраг-

ментировалось во множество просвещений»

⁹

Конечно, все такие «деконструкции» и «фрагментации» вызыва-

ют вопрос

—

почему, пусть сугубо во множественном числе, продол-

жается использование общих понятий либерализма и Просвещения?

Почему оказывается невозможным отказ от этих понятий вообще,

а вместо него происходит всего лишь смена единственного числа

на множественное? Видимо, и либерализм, и Просвещение несут не-

кие общие смыслы, которые не удается зафиксировать на уровне «ис-

тории идей» (как идей), поскольку она занимается поиском общих

⁸

Gray, J., Liberalisms: Essays in Political Philosophy. L.: Routledge, 1989. P. 262. Более

подробный анализ логики «деконструкции» либерализма см. Капустин Б. Г.

Алгоритмы и варианты западного либерализма

Русский либерализм: исто-

рические судьбы и перспективы. М.:

)

, 1999. С. 47 – 49.

⁹

Oz-Salzberger, F., «New Approaches towards a History of the Enlightenment: Can

Disparate Perspectives Make a General Picture? » in Tel Aviver Jahrbuch fur deutsche

Geschichte. Bd.

xxix

. Gerlingen: Bleicher Verlag, 2000. P. 171. «Нет особого смыс-

ла,

—

пишет другой видный знаток Просвещения Норман Хэмпсон,

—

в попыт-

ках доискаться до общего определения этого движения [Просвещения.

—

Б. К.]». Hampson, N. The Enlightenment: An Evaluation of Its Assumptions and Values.

Harmondsworth: Penguin, 1990. P. 10.

Kapustin.indb 260Kapustin.indb 260 25.01.2010 20:05:5725.01.2010 20:05:57