Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

тешественника», а также о «Дневнике доктора Пиффеля», непо

средственно обращенных к Листу, взгляды последнего нашли от

раженне и в позднейших произведениях Ж. Санд, в частности, в

«Консуэло», «Графине Рудольштадт», «Лукреции Флориани»,

«Последней Альдини» и др. Здесь содержатся многие. из

самых сокровенных идей и убеждений Листа, и не только такие

общие убеждения, как идея служения художника народу, или

идея конфликта между талантом и буржуазной средой, или идея

народности искусства, но и такие конкретные суждения, как идея

разъяснения музыки словами (программность), или суждение о

характере музыкального фольклора, его эстетической ценности,

принципах его обработки и использования, даже некоторые из

исполнительских воззрений Листа (понимание темпа, дина-

мики, размера и т. п.). Все эти суждения, несмотря на их неко-

торую идеалистическую окраску, представляют и поныне боль-

шой интерес, и тот, кто желает полностью понять искусство Ли-

ста, не может пройти мимо тех произведений Ж. Санд, в кото-

рых эти суждения зафиксированы, произведений, являющихся

любопытнейшим документом романтической эпохи.

Наряду с укреплением общественно-политических и литера-

турных связей Листа, растет и ширится круг его музыкальных

знакомств. 4 декабря 1830 года он встречается впервые с Берлио-

зом, беседует с ним, а на следующий день присутствует на пер-

вом исполнении «Фантастической симфонии». Об этом сохрани-

лось свидетельство самого Берлиоза:

«Накануне... концерта (речь идет

концерте, в котором испол-

нялись «Фантастическая симфония» и кантата «Сарданапал».—

Я. М.) меня посетил Лист. Мы не были еще знакомы. Я начал

говорить ему о гётевском «Фаусте», которого он, по его словам,

тогда еще не читал, но которым вскоре пленился не менее меня.

Мы почувствовали большое взаимное расположение, и наша

дружба с той поры лишь крепла и становилась теснее.

«Лист присутствовал на моем концерте, где обратил на себя

всеобщее внимание своими громкими аплодисментами и демон-

стративным восторгом от моих сочинений»

Это «взаимное расположение» которое сразу почувствовали

два великих музыканта, конечно, не случайно. Их роднило стрем-

ление к творческой свободе, борьба со сковывающими правилами

и запретами, любовь ко всему яркому, красочному, величествен-

ному, грандиозному. Их сближало и разочарование в новой бур-

жуазной действительности — действительности «бессердечного

чистогана», совсем не похожей на то царство справедливости и

равенства, о котором оба они мечтали в июльские дни.

Не случаен также и тот «демонстративный восторг», который

выражал Лист на первом исполнении «Фантастической симфо-

нии». Он хотел показать всем «сторонникам старого» и особенно

«благонамеренным профессорам музыки вроде Керубини», что

настоящее искусство идет не по их схоластическому пути и что

задержать его поступательный ход* никому не под силу. Впрочем,

сам Керубини на концерте не пожелал присутствовать; он решил

не портить себе настроения. «Его приверженцы,— пишет Берлиоз

в своих «Мемуарах»,— не замедлили представить ему отчет о

всем происходившем на последней репетиции отвратитель-

ной симфонии. На другой день в момент съезда публики к

моему концерту (концерт состоялся в помещении Парижской кон-

серватории, директором которой был Керубини. — Я.М.) Керуби-

ни проходил мимо дверей залы; кто-то его остановил вопросом:

— Что же, г. Керубини, вы не будете слушать нового произ-

ведения Берлиоза?

— Я вовсе не имею необходимости знать, как не должно

делать!—отвечал он с видом кота, которому поднесли под нос

горчицы. Но еще хуже дело было после успеха концерта: каза-

лось, что Керубини уже наелся горчицы; он более не говорил, а

только чихал»

С этого знаменательного момента, который «привел в возбу-

ждение весь Париж — артистов, ремесленников, дилетантов и зна-

токов»,— Лист не переставал восхищаться талантом Берлиоза и

поддерживал своего собрата по искусству всем, чем мог. Сначала

он сделал переложение «Фантастической симфонии» (1833) для

фортепиано, которое сам Берлиоз считал «удивительным»; это пе-

реложение было вскоре (1834) опубликовано, причем все мате-

риальные издержки по изданию Лист принял на свой счет (что в

то время для него было нелегко)

. Одновременно с «Фантастиче-

ской симфонией» Лист обработал для фортепиано увертюру к опе-

ре «Тайные судьи» («Francs-Juges»); эта опера была написана

Берлиозом еще в 1826 году, но на сцене никогда не ставилась.

В 1834 году Лист сочинил «Большую симфоническую фантазию

на темы из «Лелио» Берлиоза» и тогда же исполнил ее с боль-

шим успехом в Париже (фантазия осталась неизданной). В 1836

году Лист переложил для фортепиано четырехчастную симфонию

«Гарольд в Италии» и увертюру «Король Лир». Большинство из

этих переложений Лист неоднократно играл в своих концертах

(особенно часто исполнял он такие эпизоды из «Фантастической

симфонии», как «Бал», «Сцена в полях», «Шествие на казнь»),

завоевывая тем поклонников для Берлиоза, который, как

известно, в начале своего творческого пути почти всюду встречал

непонимание. Об исполнении говорить не приходится; оно было на

недосягаемом уровне. «Лист,— писал Гейне,—ближайший духов-

ный родственник Берлиоза и лучше всех исполняет его музыку»

Переложения Листа по складу своему нисколько не были по-

хожи на многочисленные переложения, бывшие тогда в обиходе.

Лист не случайно назвал их «партитурами для фортепиано»

(«partition de piano»). Тем самым он дал понять, что его работа

коренным образом отличается от старых аранжировок, которые

лишь поражают «своей убогостью и пустым однообразием» в ис-

пользовании средств фортепиано.

100

«Если не ошибаюсь,— писал Лист несколькими годами позд-

нее,— то партитурой «Фантастической симфонии» Берлиоза я

первый указал путь к иному способу. Я сознательно стремился

переложить для фортепиано не только музыкальный остов, но и

все многочисленные детали, все многообразие гармонии и ритма,

как если бы дело шло о воспроизведении некоего священного текс-

та... Моя любовь к искусству удваивала мое мужество. Хоть я и

не льщу себя надеждой, что этот первый опыт целиком удался,

все же он обладает тем преимуществом, что указывает путь, по

которому следует идти в будущем, и что благодаря ему в буду-

щем окажется уже невозможным аранжировать произведе-

ния мастеров так, как делали раньше. Я назвал мой труд

а р-

турой для фортепиано, чтобы сделать совершенно

ясным мое намерение: шаг за шагом следовать оркестру, оставляя

на его долю лишь преимущества массовости воздействия и разно-

образия звучаний»

Действительно, листовская «партитура для фортепиано» столь

совершенно и столь по-новому, самобытно воспроизводила орке-

стровое изложение, что Шуман (применивший, кстати, впервые по

этому случаю термин «симфоническая трактовка фортепиано») на-

писал свою известную статью о симфонии на основе анализа обра-

ботки Листа. В этой статье Шуман, между прочим, писал: «Пере-

ложение для фортепиано, .сделанное Ф. Листом, заслуживало бы

пространного обсуждения... Лист выполнил его с такой тщатель-

ностью и талантом, что оно может быть приравнено к ориги-

налу...»

В сущности фортепианная партитура «Фантастической симфо-

нии» Берлиоза явилась первым краеугольным камнем в процессе

становления «симфонической трактовки» фортепиано.

Эта «трактовка» означала коренное преобразование в использова-

нии художественных средств инструмента. Она основывалась на

выявлении новых выразительных возможностей и активно содей-

ствовала процессу демократизации фортепиано, становившегося

отныне инструментом, при помощи которого можно было вести

разнообразную просветительскую работу (что уже с молодых лет

привлекало Листа).

Дружеские отношения между Листом и Берлиозом крепли с

каждым днем. Уже к концу 1832 года они были близкими дру-

зьями. Во всяком случае, в своем письме к Листу от 19 декабря

1832 года (видимо, это

—

первое письмо, написанное Берлиозом

Листу) Берлиоз делится со своим молодым другом самыми ин-

тимными мыслями. В 1833 году, после женитьбы Берлиоза на

ирландской актрисе Гарриэте Смитсон (Лист был свидетелем при

венчании в церкви), Лист часто и совсем запросто бывал в доме

у Берлиоза. Вместе с ним обычно посещали Берлиоза А. де

Виньи, Эмиль и Антони Дешан, Ф. Шопен. Э. Легуве и др<

Иногда встречался Лист с Берлиозом у Гюго (при чтении

писателем своих новых произведений), причем инициатором этих

101

«надолго оставшихся в памяти» встреч обычно всегда был Бер-

лиоз

Надо отдать должное Листу. Во всех осложнениях и конфлик-

тах, часто возникавших в парижском художественном мире, Лис

всегда был на стороне Берлиоза, хотя последний из-за своей из-

лишней нервности и повышенной впечатлительности не раз до-

ставлял своим друзьям неприятнейшие минуты. Обладавший

необузданной фантазией, непрерывно бросавшийся из одной край-

ности в другую, то надменно самоуверенный, то отчаивающийся

в своих силах, то охваченный неистовым творческим порывом, то

предающийся мрачной меланхолии, Берлиоз в те годы в общении

с людьми был весьма вспыльчив, раздражителен, недоверчив до

болезненности. Но Лист, бывший на восемь лет моложе, не менее

страстный и горячий по натуре, многое прощал ему за художе-

ственную честность, за подлинно высокую принципиальность в

вопросах искусства. Он особенно ценил в Берлиозе то, что по-

следний, несмотря на неудачи, насмешки, оскорбления и всякого

рода препятствия, никогда не отступал от избранного им пути.

Лист видел в Берлиозе «всегда неутомимого, всегда во всеоружии

идущего вперед борца», он видел в нем «нового артиста par

excellence [в первую очередь], музыканта Франции и ее июльской

канонады». Он возмущался тем, что такой человек, как Берлиоз,

принужден искать материальных средств, театр, хор, оркестр,

чтобы осуществить свои идеи, что «вот почти три года он молит

и ему отказывают, он стучится в двери и их перед ним

запирают», что «всегда ему предлагают подождать...»

И естественно, его восхищает стойкость Берлиоза, который голо-

дает, бедствует, сносит насмешки, но никогда не отказывается от

своих художественных требований.

Твердость и последовательность Берлиоза, который не шел ни

на какие компромиссы с торжествующим мещанством, со всякими

Мюзарами, Тольбеками «и tuttiquanti» («Понимайте под ними

Луи-Филиппов, Ротшильдов и Агуадо музыки!»—едко добавляет

Лист)

, производили на Листа тем большее впечатление, что он

считал цели Берлиоза подлинно прогрессивными, демократически-

ми, и в создании романтической сюжетно-программпой симфонии

видел пример, достойный творческого подражания.

Лишь во второй половине 60-х годов, после более чем трид-

цатилетней, ничем не омраченной дружбы, в отношениях между

Листом и Берлиозом наступило заметное охлаждение. Вот что

писал об этом сам Лист:

«Начиная с 1829 года по 1864 год, мои отношения с Берлио-

зом были самыми простыми. Полное признание и восхищение с

моей стороны, сердечность с его. Так в Париже, в Праге, в Вей-

маре, где я имел честь поставить и дирижировать его «Бенвенуто

Челлини» — произведение замечательное, великолепное, самого

живого колорита и ритма, полное незаурядных мелодий, произве-

дение, которому я желаю славной реабилитации в Париже...

102

«После 64 года, без глупой личной ссоры, вагнеровский во-

прос, в то время животрепещущий... внес охлаждение в наши от-

ношения. Берлиоз не думал, что Вагнер является как бы судьбой

музыкальной драмы в Германии, превосходя Бетховена и Ве-

бера»

Но и это «охлаждение», наступившее с годами, не изменило

сокровенного мнения Листа о Берлиозе, как «художнике-новато-

ре», как о «человеке с печатью гения», предназначенном «для вы-

сокого жребия достойных славы страданий»

. Берлиоз был од-

ним из постоянных спутников его творческой жизни.

Не менее значительную роль в формировании художествен-

ного сознания Листа сыграло и его знакомство с искусством Па-

ганини и Шопена. Мы никогда не поймем до конца, что означало

для молодого Листа появление этих двух гениальных артистов

в Париже, если не представим себе ясно музыкальную среду, в

которой вольно или невольно вращался Лист в начале 30-х го-

дов. В то время в Париже выступало много исполнителей самых

различных толков. Париж был буквально наводнен виртуозами.

Среди них заметно выделялись пианисты, которые с каждым го-

дом все более расширяли поле своей деятельности. Калькбрен-

нер и ему подобные являлись законодателями моды. Ими восхи-

щались, им поклонялись, причем даже Шопен, как это ни стран-

но, видел в сухом, вылощенном Калькбреннере чуть ли не идеал

исполнителя («в нем есть нечто высшее над всеми, кого я слы-

шал...»). «Ты не поверишь,— писал из Парижа Шопен своему

другу Титу Войцеховскому,— как мне были любопытны Герц,

Лист, Гиллер и т. д. Все они нули перед Калькбреннером. При-

знаюсь тебе, что я играю, как Герц, а хотел бы играть, как

Калькбреннер... Он великан, топчущий всех Герцов, Черни и

оо

т. д., а вместе с ними и меня» .

Правда, Лист был далек от подобной переоценки Калькбрен-

нера. Но и на него «техническая ловкость», «точность автомата»,

«неслыханная ровность» производили известное впечатление.

Вслед за ведущей группой виртуозов, именовавшей себя пред-

ставителями «высокой фортепианной школы», шла целая армия

пианистов, подчас весьма низкого пошиба. Самым характерным

свойством этих пианистов было стяжательство. Точно саранча

слетались они в Париж в надежде на легкую наживу, приобре-

тение имени и т. п. Они скорее напоминали дельцов, чем людей

искусства. Одни из них специализировались на октавах, ошелом-

ляя публику легкостью и быстротой пассажей, другие — на гро-

моподобных раскатах тремоло и т. п. Внешние эффекты были

очень модными; достаточно напомнить объявление Герца о том,

что он будет давать концерт в зале, освещенном тысячью свечей,

или уведомление Штейбельта о своем выступлении в сопровож-

дении" тамбурина. Многие из пианистов являлись к тому же и

владельцами фортепианных фабрик, рекламирующими своей иг-

рой собственные инструменты; они'занимались коммерцией, а не

103

искусством. С этой «братией рояльных акробатов» Аист не хотел

иметь ничего общего. Но все же их пошловатое мастерство, прояв-

лявшееся чаще всего в поверхностных и блестящих пьесах собст-

венного сочинения, дурманило и более крепкие головы. Невольно

притуплялось сознание, серьезное классическое искусство засло-

нялось «музыкальной пачкотней» и т. п. Этот артистический хаос

бередил сознание Листа, отравлял его заразной грязью мещанства.

Одно Лист понимал очень хорошо: по пути салонных виртуозов

ему не идти. Но по какому пути лучше всего идти к высокой

цели, которую он смутно предугадывал, он еще достоверно не

знал. А если и знал, то не понимал, как выбраться на этот ши-

рокий путь. И вот, когда Лист находился в таком состоянии смя-

тения, быть может, даже некоторого исполнительского кризиса,

он впервые, 9 марта 1831 года, услышал Паганини. Концерты это-

го удивительного скрипача, находившегося тогда на вершине сво-

ей славы, произвели на Листа «впечатление сверхъестественного

чуда»

. Перед ним воочию открылся «новый мир» и предстала

та «бездонная пропасть», которая отделяла этого «единственного

исполнителя» от «так называемых гениев», подвизавшихся в Па-

риже. Лист был не только ошеломлен, изумлен и восхищен; он

словно переродился; образы, желания, надежды пестрой верени-

цей проносились в его разгоряченном мозгу. Он был охвачен

неукротимой страстью к работе, и эта страсть горела в нем дни

и ночи.

«Уже 14 дней, •— писал Лист одному своему другу, — мой

ум и мои пальцы работают как двое каторжников.

«Гомер, библия, Платон, Локк, Байрон, Гюго, Ламартин,

Шатобриан, Бетховен, Бах, Гуммель, Моцарт, Вебер — все вокруг

меня. Я изучаю их, я думаю о них, я проглатываю их с быстро-

той огня. Кроме того, я играю по 4—5 часов в день упражнения

(терции, сексты, октавы, тремоло, репетиции, каденции и т. д.).

Ах! если я не сойду с ума, то ты найдешь во мне опять худож-

ника! Да, художника, которого ты требуешь, художника, каким

он теперь должен быть*

«И я тоже художник!» — воскликнул Микельанджело, когда

он впервые увидел шедевр искусства.— Твой друг, как он ни мал

и ни жалок, вспоминает непрестанно эти слова великого человека,

после последнего выступления Паганини. Рене, какой человек,

какая скрипка, какой художник! О, боже, что за муки, что за

бедствия, чго за страдания выражают эти четыре струны!.. И его

выражение, его способ фразировки, и, наконец, его душа»

В эти дни, под впечатлением от игры Паганини, Лист

приступает к сочинению Большой бравурной фантазии на «Кам-

панеллу» Паганини, которую заканчивает в 1832 году. В

Фантазии, написанной в форме вариаций, как в фокусе, отрази-

лись переживаемые настроения и новаторские устремления моло-

дого Листа,—

не только в плоскости чисто пианистической, но

и в плоскости творческой. Лист впоследствии писал, что «нара-

104

Ф.

лист

С литографии А. Деиериа

(1832 г.)

ФРИДЕРИК ШОПЕН

С рисунка Эжена Делакруа

ЭЖЕН ДЕЛАКРУА

, С автопортрета маслом

ВИКТОР ГЮГО

С портрета маслом А. Девериа (около 1830 г.)

ЖОРЖ САНД

С портрета карандашом Л. Каламатта (1837 г.)

НИККОЛО ПАГАНИНИ

С литографии Гельфсрта