Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

стание во второй вариации является предвосхищением многих

мест в симфонических поэмах»; он понимал, что сознательно шел

против старого, по каким-то еще неведомым путям, что ближай-

шее знакомство с сочинениями и игрой Паганини побудило его к

«опытам нового рода»

Однако Лист был далек от мысли покорно идти по стопам

Паганини. Он прекрасно понимал, что «мощь этого необычайного

и никем не превзойденного гения исключает возможность всякого

подражания». Но он, глубоко веря в свои собственные силы, ду-

мал: —если скрипач может играть так, то что же может сделать

пианист, под руками которого инструмент, равный целому орке-

стру? Лист был далек и от некритического подхода к исполни-

тельскому искусству Паганини. Ему, например, представлялось

неверным, явно ограниченным, что Паганини, в сущности, играл

лишь самого себя («...богом Паганини был всегда только

он

сам,

его собственное угрюмо-печальное я»), тем самым суживая про-

светительскую роль исполнительского искусства, лишая его под-

линной глубины («Игра Паганини могла увлекать, но она все

же оставалась поверхностной»

). Лист не побоялся даже, исхо-

дя из признания жизненной необходимости связи артиста с мас-

сой, назвать «ограниченным эгоизмом» и «отправную точку и

конечную цель Паганини». Больше того: он поставил этот «огра-

ниченный эгоизм» в прямую связь с моральным обликом ге-

ниального скрипача, который, как известно, был далеко не безу-

пречен. «Пусть же художник будущего, — писал Лист в своем

некрологе, посвященном Паганини, — откажется с радостным

сердцем от суетной эгоистической роли, нашедшей, как мы наде-

емся, в Паганини своего последнего блестящего представителя,

пусть он видит свою цель не в себе, а вне себя, пусть вир-

туозность будет для него средством, а не целью, и пусть он

никогда не забывает, что если «noblesse oblige» [благородство

обязывает], то в такой же мере и даже больше, чем благород- ^

ство: «genie oblige» [гений обязывает]»

. Идти по пути Па-

ганини — это вовсе не значит слепо следовать за ним, рабски ко-

пировать его искусство; это значит—поднять его искусство на еще

более высокую ступень, отказавшись от груза свойственных Па-

ганини недостатков. «Рассматривать искусство не как удобное

средство для достижения эгоистических мелей и бесплодной сла-

вы, но как симпатическую силу, объединяющую и сплачивающую

людей друг с другом; строить свою жизнь в соответствии с тем

представлением о высоком звании артиста, которое должно быть

идеалом таланта; вскрыть деятелям искусства суть того, что

они

должны и что могут сделать; покорить общественное мнение

своим благородством и великодушием своей жизни, зажечь и

поддерживать в душах столь родственное доб-

ру восхищение прекрасным — вот задачи, которые дол-

жен поставить перед собой художник, если он чувствует в себе

достаточно сил завоевать право наследовать Паганини»

105

Лично с Паганини Лист, несмотря на то, что слышал его игру

в течение ряда лет (в 1831, 1832 и 1833 годах) и иногда встре-

чался с ним в частных парижских домах, почти не общался. Да

и сам он не слишком стремился к этому, может быть, чувствуя

всю разницу во взглядах на искусство, в житейских привычках,

наконец, в возрасте, которая существовала между ними.

Иначе сложились его взаимоотношения с Шопеном, хотя не-

сходство характеров, взглядов и вкусов также с самого начала

было очевидно. Шопен приехал в Париж в конце 1831 года. Воз-

можно, что уже вскоре'после его приезда Лист встретился с ним

в одном из парижских салонов. Во всяком случае на первом кон-

церте Шопена в Париже, состоявшемся 26 февраля 1832 года

в зале Плейеля, Лист присутствовал на правах «доброго зна-

комого». Он был восхищен тонким, необычным очарованием, ис-

ходившим от игры Шопена; еще более поразили его оригиналь-

ность, свежесть, смелость исполненных произведений (Шопен

играл Концерт

f-moll

и Вариации на тему из «Дон-Жуана» Мо-

царта). «Хорошо помню, •— писал вспоследствии Лист, — его

первое выступление в зале Плейеля. Горячие аплодисменты, ко-

торыми его тогда наградили, показались мне недостаточной

данью признания этому самобытному таланту, который принес

нам столько чудесных поэтических откровений, а искусство по-

вел по путям, дотоле никому не известным»

. •

В первые годы пребывания Шопена в Париже Лист и Шопен

часто встречались, много играли друг другу, еще больше удивля-

лись друг другу, причем без всякого оттенка зависти. Словом, ме-

жду ними возникла дружба, пусть и не очень тесная, но зато,

несомненно, искренняя. Они нередко выступают вместе в кон-

цертах, приводя парижский музыкальный мир в состояние «эк-

стаза» (газеты того времени не раз упоминают о «восторжен-

ном приеме», оказанном «величайшим пианистам эпохи» собрав-

шейся публикой). Так, 3 апреля 1833 года Лист

Шопен в кон-

церте братьев Герц играют с ними пьесы для двух фортепиано (в

восемь рук); 15 декабря того же года они вместе с Гиллером ис-

полняют концерт для трех клавиров Баха; они участвуют также

в бенефисе Гарриэты Смитсон. В следующем, 1834 году

Лист и Шопен играют на музыкальном утре (25 декабря)

в зале Плейеля два дуэта — дуэт Мошелеса для одного форте-

пиано в четыре руки и дуэт Листа для двух фортепиано в четыре

руки на тему одной из песен Мендельсона

. 4 апреля 1835 года,

в концерте, устроенном Шопеном в пользу польских эмигрантов

(в этом концерте, кроме Шопена и Листа, принимали участие

Нурри, Эрнст, Дарю и Фалькон), Лист и Шопен исполняют дуэт

Гиллера для двух фортепиано; сам Шопен играет еще свой

e-mo/Гный фортепианный концерт, а Лист

—

несколько сольных

фортепианных пьес. Весной 1836 года Лист и Шопен, в концерте

Листа (который играл этюды Шопена), исполняют в заключе-

ние программы «Бравурный вальс» для фортепиано (в четыре ру-

106

ки) Листа. Между художниками устанавливается творческая

близость, которой, несомненно, способствовало то, что Лист, со

свойственным ему благородством, с самого первого знакомства с

сочинениями Шопена стал не только их искренним почитателем,

но и страстным пропагандистом, их лучшим, наряду с автором,

исполнителем

Однако этой дружбе не суждено было превратиться в устой-

чивую, крепкую дружбу. Напротив, с годами непосредственное

общение Листа с Шопеном становится все менее оживленным.

Трудно сказать, что явилось причиной этого, ибо об от-

ношениях Листа и Шопена сохранились лишь немногие достовер-

ные данные. Быть может, на охлаждение взаимоотношений двух

великих музыкантов оказало влияние поведение окружающих, в

частности М. д'Агу и Ж. Санд. Из писем М. д'Агу к Листу до-

статочно ясно видно, что она не раз, и весьма тонко, восстанав-

ливала Листа против Шопена

; есть все основания полагать,

что и Ж. Санд отнюдь не способствовала упрочению дружбы

Шопена и Листа (особенно после своей ссоры с М. д'Агу). Быть

может, сказалось отношение Шопена к произведениям Листа,

скорее отрицательное, чем положительное (о чем Листу, конечно,

было хорошо известно)

. Возможно также, что известную роль

в охлаждении дружественных чувств сыграли и отзывы некото-

рых лиц, нарочито противопоставлявших искусство Шопена, до-

стигшее уже в 30-е годы полной зрелости, творчеству Листа, в те

годы еще весьма несовершенному

противоречивому

. Но ско-

рее всего их разъединила сама жизнь. Сформировались их харак-

теры, которые во многом оказались противоположными; усили-

лись разногласия, порождаемые несходством вкусов. К тому же

в середине 30-х годов Лист покинул Париж (если он и бывал в

этом городе впоследствии, то лишь периодами), что также не-

сколько отдалило их друг от друга. Так, если в письмах Шопена

первых парижских лет, из которых до нас многие не дошли, имя

Листа встречается сравнительно часто, то в письмах последую-

щих лет, сохранившихся почти полностью, имя Листа упоминает-

ся очень редко. Жизненные пути Шопена и Листа явно разо-

шлись.

Характерно, что сам Шопен никогда Листу не писал и, по-

видимому, начиная со второй половины 30-х годов (то есть с то-

го времени, как Лист оставил Париж) не имел в этом никакой

надобности. В его отношении к Листу, особенно в 40-е годы,

сквозила плохо скрываемая ирония, подчас даже антипатия.

Со стороны Листа,— это можно сказать с полной опреде-

ленностью,— ничего подобного не было. Лист, переживший Шо-

пена на тридцать семь лет, никогда иначе не говорил и не писал

о нем, как с чувством безграничного обожания и восхищения.

Шопен навсегда остался самым близким ему художником; лю-

бовь к нему, как к величайшему поэту фортепиано, он сохранил

чистой и незапятнанной до конца своих дней

107

Таковы основные музыкальные знакомства молодого Листа,

сыгравшие важную роль в становлении его творческого сознания

и, в частности, его гениального пианистического искусства. Эта

роль была особенно значительной потому, что Лист воспринимал

деяния Берлиоза, Паганини и Шопена на сером, бесцветном фоне

поверхностного искусства парижских виртуозов. От соприкосно-

вения с великими артистами у него сложилась стойкая уверен-

ность, что он не один на земле, что-в той борьбе за новое испол-

нительское искусство, которую он начинал тогда, у него есть и

учителя и союзники.

Но было бы ошибочно полагать, что причиной грандиозного

переворота, который совершил Лист в фортепианной игре, яв-

ляется влияние Паганини (как это считают почти все биогра-

фы Листа) или Шопена (как это считают многие биографы

Шопена). Ни то, ни другое не соответствует действительности;

истинные причины были гораздо сложнее и глубже. Они коре-

нятся в условиях общественной жизни тогдашней Франции.

Исторический переворот, произведенный в фортепианной игре

Листом, обусловлен тысячами впечатлений от современной ему

социальной действительности, внушающей ему самые сильные,

хотя и противоречивые импульсы. Отвращение к торжествующе-

му мещанству, к серости и посредственности бросает его, как

и многих других прогрессивных художников того времени,

на борьбу с тем, что друг его, поэт Петрюсь Борель, называл

«лимфатическим искусством». Отсюда подчас крайности, преуве-

личения, неистовые порывы, которые тем больше, чем беспро-

светнее кажется ему окружающая действительность. В игре Ли-

ста, как и в его произведениях 30-х годов, эти обстоятельства

сказываются с огромной силой. Лист не только противопоставля-

ет себя «старой школе»; он выступает ниспровергателем искус-

ства «золотой середины» — всех «Луи Филиппов, Ротшильдов и

Агуадо музыки»; он становится беспощадным врагом «уютных»,

«спокойных» вкусов мещанского потребителя. «Что такая беспо-

койная голова,— пишет Гейне,— в которой нужды и доктрины

нашего времени вечно создают сумбур, которая чувствует потреб-

ность заботиться обо всех нуждах человечества

рада совать нос

во все горшки, где господь-бог варит будущее, что Франц Лист

не может быть спокойным пианистом для мирных граждан и

уютных ночных колпаков,— это понятно само собой»

Естественно, что преобразования Листа, заключавшие в

себе известное «политическое содержание», одобрялись да-

леко не всеми, а некоторыми просто встречались в штыки. «Бес-

спорно,— писал тот же Гейне,— этот артист находит в Париже

самых безусловных энтузиастов, но также и ревностнейших про-

тивников. Знаменательно, что равнодушно о нем никто не гово-

рит. Без политического содержания в этом мире нельзя разбудить

ни дружественных, ни враждебных страстей. Нужен огонь, что-

бы воспламенить людей, будь то ненависть или любовь»

108

Основной смысл творческой и исполнительской деятельности

Листа в 30-х годах достаточно ясен. Вместе с прогрессивными

романтиками Лист борется за яркое, красочное искусство, стре-

мящееся к обновлению, огромное по своим начинаниям, свободное

от сковывающих правил и запретов. На авансцену выступает

внутренний мир человека; живые индивидуальные переживания

заменяют отвлеченные, сухие, надуманные схемы.

Все это было ново, сильно, захватывало Листа. Но в этом

были заключены и источники слабости романтического искусства:

свобода от правил подчас приводила к субъективному произволу;

повышенное внимание к человеческой личности, соединенное с не-

удовлетворенностью окружающим миром,— к гипертрофирован-

ному индивидуализму, к культу демонического героя; прене-

брежение к обыденному, традиционному, установившемуся, сое-

диненное со склонностью к необычайному, грандиозному, исклю-

чительному,-—к оригинальничанию, натяжкам, преувеличениям.

Все вместе несколько отрывало искусство от живой действи-

тельности, от реальной жизни общества, делало искусство пыш-

ным, интересным, но не до конца правдивым, ярким, убедитель-

ным. Лист это осознал не сразу, но все же осознал. Ха-

рактерна в этом отношении творческая история «Поэти-

ческих и религиозных гармоний», созданных Листом в 1834 году.

Это произведение, которому Лист предпослал предисловие из Ла-

мартина, написано явно претенциозно, надуманно, вычурно, все

идет senza tempo и не имеет почти ни одного такта, который бы

не был построен по особой метрической схеме:

109

110

Первые два такта имеют размер

/4, третий — четвертый —

снова

Л, пятый—

Л, шестой —

Л и т. д. Подобный произвол,

не подкрепленный содержанием произведения, уже вскоре стал

абсолютно неприемлемым для Листа. В 1839 году при встрече

с Мих. Юрьевичем Виельгорским он решительно осуждает край-

ности и преувеличения, как заблуждение молодости. Вот что со-

общает Виельгорский: «На счет его' «Harmonies religieuses», кото-

рых я никогда понять не мог, он мне сказал: «сеmorceau m'a don-

пё une reputation meritee d'absurdite» [Благодаря этой пьесе меня

справедливо обвинили в чепухе]. Он отрекается от прежних сво-

их сочинений, говорит о музыке умно и глубоко»

. Это свиде-

тельство Виельгорского показывает, что уже з конце 30-х годов

у Листа возникает стремление вернуться к более простым, типич-

ным формам, то есть стать ближе к реальной действительности.

Нечто подобное мы видим и в эволюции его пианистического

искусства. Так, все слыхавшие игру Листа в молодости подчер-

кивают прежде всего ее «неистовый характер» и «крайности».

Гот же Виельгорский, например, пишет: «Хотел бы я вам дать

понятие об его игре, но этого пером нельзя описать. Что господ-

ствует в нем, это

—

чувство и оригинальность, а оттенки дошли,

кажется, до последней границы возможного и приличного; далее

было бы карикатурно. Я слышал у него на вечере 4 пьесы, после

которых принужден был уехать. Его игра меня расстроила так,

111

что я спать не мог и не настроился опять, как на другой день

к вечеру. Темпы его в моем роде, т. е. скорые

—

необыкновенно

скоро, а медленные — протяжнее также обыкновенных экзекуто-

ров. Переходы от

fortissimo

к pianissimo неимоверны...» А уже

в 40-х годах мнения современников об игре Листа существенно

меняются; наряду с преклонением перед «страстным темперамен-

том» и «титаническим величием» мы встречаемся с восхищением

его «мудростью» и «простотой», «стройностью сил возмужавшего

гения»

т. п.

°. Тенденции к реализму, намечающиеся в 30-х

годах, заметно укрепляются в его искусстве в 40-е и 50-е годы.

•к "к "к

Серьезная творческая работа перемежалась у Листа с весьма

поверхностными светскими развлечениями. Лист не мог, а воз-

можно, и не хотел от них уклоняться. Он был слишком известен;

ему приходилось поддерживать отношения с самыми различными

людьми. Он переживал тогда один из самых бурных периодов

своей жизни; свойственная его натуре живость и страстность ха-

рактера невольно искала выхода в окружающей обстановке. Лист

часто посещал парижские салоны, с любопытством прислушивал-

ся к разговорам, ухаживал за женщинами. Однако ближайшее

общение со светским обществом вносило еще больший разлад в

его душу. Мелочные дела, продиктованные «неумолимой необхо-

димостью», и влекли к себе, и были глубоко чужды натуре мо-

лодого артиста. «Более чем четыре месяца, — писал Лист своей

ученице Валерии Буасье в мае 1833 года, — я не имел ни

сна, ни отдыха: аристократы по рождению, аристократы по

таланту, аристократы по счастью, элегантное кокетство будуа-

ров, тяжелая, удушливая (mefitische) атмосфера дипломатиче-

ских салонов, бессмысленный шум раутов, зевание и крики браво

на всех литературных и художественных вечерах, эгоистические и

уязвленные друзья на балах, болтовня и глупости в обществе за

вечерним чаем, стыд и уколы совести в ближайшее утро, триумф

в салоне, сверхусердная критика и славословие в газетах всех на

правлений, художественное разочарование, успех у публики,—все

это выпало на мою долю, все это я пережил, перечувствовал, пре-

зирал, проклинал и оплакивал»

101

Испытываемые им настроения отчетливо отразились на его

неуверенном, полном колебаний и противоречий творчестве, от-

части и на исполнительском искусстве. Весьма малое количество

произведений, начатых и завершенных в эти годы, а также неко-

торые упоминавшиеся нами артистические преувеличения сви-

детельствуют о том, что Лист переживал тогда не только пору

острого возбуждения, но и острой неуравновешенности. В конце

концов, тяготясь этой неуравновешенностью и той светской сре-

дой, в которую забросила его судьба и с которой он в сущности

имел мало общего, Лист все чаще стремится вырваться из города,

хотя бы на краткое время. Но и на лоне природы он не обрета-

112

Ф.

лист

С портрета маслом Анри Шеффера (1835 г.)

МАРИ д

АГУ

С портрета маслом Анри Леманя