Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

«Так вслед за взрывам ревности, — указывают в этом пре-

дисловии либреттисты, — мы изображаем равнодушие и спо-

койствие, а вслед за песнями радости и гимнами любви у нас

идут картины глубочайшей скорби. Это замечание мы считаем

необходимым сделать для тех остряков и для зрителей, которые

найдут между отдельными сценами этой скромной оперы слиш-

ком слабую взаимосвязь»

. Но это все же никак не оправды-

вает слабых сторон либретто и, главное, вряд ли может слу-

жить достаточным обоснованием разукрашивания скудного

действия оперы различными сценическими эффектами. Напри-

мер, в начале оперы авторы текста заставляли крестьян петь и

танцевать перед замком любви; в то время как принцесса Эль-

цира погружалась в сон, с земли поднимался туман, из кото-

рого выходили амурчики, покрывавшие спящую драгоценной

вуалью; затем «стены замка становились прозрачными и яркий

свет освещал внутренность замка, где были видны счастливые

пары в опьянении любовного сладострастия». Далее следовали

«большой балет в замке», празднества «с ликующими хорами» и

т. п. Текст был нарочито построен так, чтобы предоставить ком-

позитору возможность изобразить музыкальными средствами

отдельные картины

—

бурю, неистовство боя, траурное шествие,

помпезное торжество, не связывая их в одно целое, словом, он

был приноровлен к вкусам тогдашней публики.

Музыка оперы, судя по опубликованным отрывкам, оставля-

ет двойственное впечатление. С одной стороны, она отнюдь не

является беспомощной (это подтверждает тот факт, что художе-

ственная дирекция Grand Opera, в состав которой входили

такие строгие музыканты, как Керубини и Буальдье, приняла ее

к исполнению и доверила первому капельмейстру оперы). Она

содержит отдельные удачные мелодические находки, естествен-

ные гармонические и ритмические обороты; она формально сла-

жена и грамотно инструментована. Словом, она как будто не-

плохо выполняет свою развлекательную функцию. Но при этом

она крайне поверхностна и безлика. Отсутствуют контрастные

переходы, противопоставления света и тени, смелая тематическая

разработка. О действительно глубоком умении художника со-

здать музыкально-сценический образ, дать музыкальную характе-

ристику персонажам и событиям, здесь не может быть и речи.

Стиль музыки с несомненностью изобличает опытную руку по-

средственного композитора (первой четверти XIX века), помощью

которого Лист пользовался при сочинении оперы. Композитооом

этим, по признанию самого Листа, был Фердинандо Паэр. Ему

принадлежит не только инструментовка оперы, но, повидимому,

и значительная часть ее музыкальных номеров (хоровых, балет-

ных и др.)

Сценическая жизнь оперы не была долгой. После трех пред-

ставлений она была снята с репертуара и больше никогда не

ставилась на сцене.

Юный Лист не пал духом от неуспеха оперы. Как раз в это

время он выписал из своих любимых книг несколько изречений,

которые должны были служить ему путеводной нитью в жизни.

Среди них были и следующие:

«Ты не становишься лучше от похвал, хуже от порицаний».

«Если ты вспомнишь, кем ты являешься в своих собствен-

ных глазах, тебя не будут огорчать суждения других людей»

В начале 1826 года Лист предпринял вторую концертную

поездку по Франции, продолжая вызывать повсюду удивление и

восторг. Зимой 1826—1827 года играл он в Швейцарии, в мае

1827 года совершил третье турне по Англии. Столь интенсив-

ная концертная деятельность, естественно, не могла не сказать-

ся на здоровье еще не окрепшего юноши. И физически и духов-

но он был сильно истощен. Его часто лихорадило. Он работал

круглый день, ложился поздно, вставал еще позднее. Он все

чаще испытывал томительное и беспокойное раздумье. Несмотря

на головные боли, он много читал, стремясь найти в книгах от-

веты на мучившие его вопросы. Под детской веселостью в нем

мощной волной нарастала глубокая меланхолия. Его подчас

тревожила мысль о смерти. Словом, бурное оживление периода-

ми сменялось у него полной усталостью, депрессией. Отдых был

необходим. По совету врачей, обеспокоенный отец повез его ле-

том 1827 года в Булонь, на море. Стояли чудесные дни. Все

располагало к успокоению. Однако отдых не был удачным. Во

время пребывания в Булони отец Листа тяжело заболел и

после недолгих страданий умер 28 августа 1827 года.

* * *

Со смертью отца закончилось детство Листа. Юный музы-

кант потерял не только близкого человека, который принимал

на себя все житейские заботы. Он лишился умного и чуткого

руководителя. Настойчивость и осведомленность, проявленные

Адамом Листом при воспитании сына, указывают и на его прони-

цательность, позволившую ему рано и верно распознать исклю-

чительную одаренность ребенка, и на значительное интеллектуаль-

ное и художественное развитие.

Лист вернулся в Париж смятенным, пережившим первый по-

настоящему тяжелый удар. Теперь он уже по-иному воспринимал

этот город Когда он впервые попал в Париж, он был еще слиш-

ком юн, чтобы увидеть сразу сущность буржуазного Парижа,

скрывавшего под чарующей внешностью уродливые стороны

жизни. Он смутно чувствовал какой-то безотчетный страх, ка-

кое-то содрогание перед бездушием большого города, перед пу-

стотой салонов «блестящего общества», отметившего его, как он

сам впоследствии писал, «позорно лестным прозвищем «1е petit

prodige» [«маленькое чудо»]. «С тех пор, — признавался

он Ж. Санд, — мною овладела ранняя меланхолия и

лишь с отвращением переносил я дурно скрываемое пренебре-

жение к артисту, низводящее его до положения слуги »

. Те-

перь, когда смерть отняла у него отца и когда он вернулся в

Париж, как бы закончившим «первый акт своего жизненного

пути»

, город показался ему совсем иным. Он предстал перед

ним как «живой хаос, где в безумной неразберихе теснятся и

сталкиваются грубые страсти, лицемерные пороки, необуздан-

ное честолюбие, уничтожая друг друга в беспощадной борьбе»,

как город, «исповедующий культ дьявола, из потоков серы и

лавы порождающий вдруг священное пламя, которое снова

оживляет застывший мир и отгоняет вдаль сумерки»

2о

. Теперь

Париж предстал пред ним как «город контрастов», «средоточие

грязи, помёта и дивных вещей, подлинных достоинств и посред-

ственности, богатства и нищеты, шарлатанства и таланта, ро-

скоши и скопидомства, добродетелей

пороков, нравственности и

развращенности»

. Лист увидел, что это не только самый го-

степриимный и снисходительный город, который «успел ко всем

и ко всему приглядеться». Он увидел в этом городе не только

«букет», составленный из самых «прекрасных цветов» Франции.

Словом, он познал оборотную сторону этой «всемирной столи-

цы», столицы «всех умственных и житейских развлечений и

приманок». Он увидел и общественную несправедливость, во-

очию убедился, что народ терпит и голод и холод. Он познал

горькую судьбу артиста в буржуазном обществе, увидел развра-

щающее влияние буржуазной действительности на людей искус-

ства — погоню за минутным успехом, потакание низменным вку-

сам публики, корысть и продажность.

Неудивительно, что нравственное состояние Листа в то вре-

мя б ло весьма тяжелым. Необходимость добывать средства к

существованию (Лист должен был содержать себя и свою

мать, которая вскоре после смерти мужа снова приехала в Па-

риж), материальные заботы почти полностью исчерпывали его

силы. Спокойное безразличие сытых бесило его. Он писал

Ж. Санд: «Позднее, когда смерть похитила у меня отца, и я

вернулся в Париж один и начал понимать, чем могло бы

быть искусство, и чем должен был бы быть художник,

я был как бы подавлен теми непреодолимыми препятствиями, ко-

торые со всех сторон вставали на пути, предначертанном моими

мыслями. Кроме того, не находя нигде ни отклика, ни сочув-

ствия— ни среди светских людей, ни тем менее, среди людей

искусства, прозябавших в спокойном безразличии и не знавших

ничего ни обо мне, ни о целях, которые я себе поставил, ни о

способностях," которыми я наделен,—я ощутил горькое отвраще-

ние к искусству, каким я его пред собою увидел: униженному до

степени более или менее терпимого ремесла, обреченному слу-

жить источником развлечений избранного общества. Я согласил-

ся бы скорее быть чем угодно на свете, только не музыкантом

на содержании у богатых людей, покровительствуемым и опла-

чиваемым как жонглер или как ученая собака Мунито»

Разные мысли и волнения мучили Листа. Он стал более не-

уравновешенным, меньше владел собой. Все чаще размышлял о

смысле жизни, о справедливости, о дружбе, о чувствах, данных

человеку. Все чаще раздражался, иногда и по пустякам, как

капризный ребенок. Ко всему этому присоединялась забота о

хлебе насущном.

В эти годы Лист пережил свое первое и, быть может, самое

сильное увлечение—любовь к юной ученице Каролине Сен-Крик„

любовь нежную, затаенную и страстную, повидимому, сохранив-

шуюся в глубине души его на всй> жизнь. Эта любовь не была

счастливой. Каролина Сен-Крик принадлежала к знатному роду,

Лист происходил из простой семьи. Ему дали понять в самой

грубой форме, что он не должен и помышлять о любимой и лю-

бившей его девушке. Этот удар подействовал на впечатлительно-

го юношу со страшной силой. И не только потому, что рушились

его самые сокровенные, чистые любовные надежды. Но прежде

всего потому, что было затронуто его человеческое достоинство.

Лист не мог примириться с кастовыми предрассудками, аристо-

кратическим высокомерием и чванством. Негодование, стыд, от-

вращение, озлобление овладели им. Его душевное состояние, и

без того достаточно тяжелое, дошло до предела отчаяния. Оно

было таково, что позвляло сделать вывод о серьезном внутрен-

нем кризисе, даже болезни. Да и он сам, правда, не без роман-

тических преувеличений, писал впоследствии: «В этот период, я

в течение двух лет был болен. За время этой болезни мое не-

укротимое стремление к вере и самопожертвованию нашло свой

исход в строгом искусе католицизма. Мой пылающий лоб скло-

нялся к сырым ступеням церкви Saint-Vincent de Paule! Мое серд-

це истекало кровью, моя мысль смирилась. Женский образ, це-

ломудренный и чистый как алебастр священных сосудов, был

жертвой, которую я в слезах предлагал христианскому богу. От-

речение от всего земного стало единственным стимулом моей

жизни»

Но было бы глубоко ошибочным представлять себе этот кри-

зис как кризис религиозно-мистический. И М. д'Агу, перу ко-

торой принадлежит часть «Писем баккалавра музыки» (откуда

взята вышеприведенная цитата), и Ж. д'Ортиг, написавший пер-

вую биографию Листа, сознательно изображали этот жизненный

кризис, видимо, с согласия самого Листа, в подчеркнуто-роман-

тическом, религиозно-созерцательном плане. Получилась весьма

интересная, но окрашенная в густые мистические тона картина:

Лист де решил навсегда отречься от всего земного, бросить ис-

кусство, предаться набожности, Лист де попал целиком во

власть религиозных чувств и идей и т. д. и т. п.

Упорную живучесть этих взглядов можно объяснить лишь

тем, что период 20-х годов в жизни Листа слишком мало изу-

чен. Кризис, пережитый Листом, был типичным кризисом роста,

правда, отягченным тяжелыми личными переживаниями. Чем ши-

ре становился умственный горизонт Листа, чем больше он видел,

тем безотраднее казалась ему окружающая жизнь и беспокойнее

становилось на сердце. То было время, когда перед Листом

впервые встали вопросы мировоззрения, вопросы суровые, му-

чительно волнующие, требующие напряженного размышления. В

чем причина общественного неравенства? Почему страдает на-

род? Как найти выход честному человеку, попавшему в этот

мир, полный несправедливости? Как быть художнику, который

сознает высокие цели своего искусства? Было бы наивно пред-

полагать, что Лист, предоставленный в сущности самому себе,

мог сразу найти ответы на эти обуревавшие его вопросы. Толь-

ко легковерующие или стремящиеся к искажению того, что было

в действительности, могут считать, что Лист быстро утешился,

найдя успокоение и ответы на все вопросы в религии и в близ-

ких к ней учениях. Конечно, окружавшая Листа среда толкала

его искать утешения в религии. Но Лист был своеволен и обла-

дал беспокойным умом. Он не довольствовался готовыми отве-

тами, которые давала церковь. Он настойчиво искал своих соб-

ственных путей, жадно прислушивался ко всему новому. Есте-

ственно, что формирование его сознания шло под перекрестным

воздействием разных идейных влияний: и прогрессивных и реак-

ционных. Круг чтения Листа в ту пору (а читал Лист букваль-

но запоем, ибо чтением он старался восполнить пробелы своего

«недостаточного» образования) был чрезвычайно разнообразен.

В хаотическом беспорядке лежали на его столе сочинения фран-

цузских просветителей — Вольтера и Руссо — рядом с книгами

реакционных писателей—Местра, Бональда, Балланша. Он на-

ходился во власти туманных мистических идей и в то же время

жадно зачитывался вольнолюбивыми произведениями Байрона.

Он много занимался историей литературы и искусства, изучал

греческих классиков, читал Монтеня и весьма любимую им ме-

муарную литературу. Охотно читал он также словари и справоч-

ники по всем видам знаний. Словари и справочники являлись

для него не только точной описью всех человеческих познаний,

но и своеобразными художественными произведениями, в кото-

рых запечатлены труды и старания многих человеческих поколе-

ний. Словом, его умственное развитие шло быстрыми шагами

вперед, а параллельно с ним шло расширение и углубление

духовных интересов. Завязывались связи с выдающимися лите-

ратурными деятелями, художниками, с лучшими представителя-

ми тогдашней интеллигенции Франции (в эти годы, например,

Лист познакомился с В. Гюго).

Все эти факты чрезвычайно существенны и опровергают тех,

кто пытается преувеличить мистическую сторону кризиса и от-

дать Листа всецело во власть религиозных настроений. В дей-

ствительности, повторяем, дело обстояло иначе. Идейный путь

Листа

—

ив частности тот путь, который прошел он в годы, не-

посредственно последовавшие после смерти отца, — это путь

сложный, извилистый, противоречивый; это путь долгих, стра-

стных, упорных исканий, путь, на протяжении которого он испы-

тал немала самых противоположных влияний, допустил немало

ошибок, испытал немало сомнений, разочарований и поражений.

Но Лист и в годы кризиса находил в себе силы после времен-

ных срывов вновь идти вперед; он обнаружил исключительную

гибкость и многогранность мысли, столкнувшись с рядом про-

тивоположных философских и художественных явлений. Труд-

нее всего молодому Листу было разобраться в причудливом пе-

реплетении различных романтических течений. Так, уже с пер-

вых дней пребывания во Франции и особенно в годы кризиса

он соприкоснулся с реакционным крылом французского роман-

тизма, занимавшим тогда доминирующее положение.

Романтизм вырос на почве общей политической реакции, на-

правленной против идей французской революции и просветитель-

ства, и реакционные тенденции в нем, естественно, в то время

преобладали. «Первая реакция,—пишет Маркс,—против француз-

ской революции и связанного с нею просветительства была есте-

ственна: все получало средневековую окраску, все представлялось

в романтическом виде .

Шатобриан, Местр и Бональд — основные столпы реак-

ционного течения в романтизме — открыто взывали к прошлому:

борьба с революцией и теориями, подготовившими ее, то есть с

демократическими идеями великих французских просветителен,

была их главной целью.

Например, у Шатобриана мы находим: «Толчок, сообщенный

умам «Духом христианства», заставил XVIII век выйти из ко-

леи, сбил его с дороги...»

. Или: «Идея бога и бессмертия души

снова вступила в свои права...»

. Местр пишет: «Монархия —

самое естественное для человека правительство»

Религиозно-мистические настроения получили в их творче-

стве, как и в творчестве их последователей, яркое воплощение:

пессимизм

меланхолия поглотили все другие чувства, отрешение

от жизни стало модой. Так, например, Виньи говорит: «Жизнь

это—скорбная случайность между двумя бесконечностями». «Го-

лос жизни—вечный стон». «В хаосе судьбы достоверны лишь две

точки: страдание и смерть»

. То же находим у Шатобриана

(«Мне скучно, скучно, я с трудом влачу свою тоску и свои

дни»

) и у Ламартина:

Что, кроме пустоты, предстало 6 мне в эфире,

Когда б я мог лететь вослед его лучу?

Мне ничего уже не надо в этом мире,

Я ничего уже

о г

жизни не хочу

Индивидуальность, личная свобода ими подавлялись, рабство

же бралось под защиту. Местр открыто называет знаменитое

Ф.

лист

С литографии Ж. Виллена по рисунку А. Лепреиса (1824 г.)

АНТОНИН РЕЙХА

С гравюры М. Дика

положение Руссо

—

«Человек рожден свободным, а всюду он в

оковах»-—ложным и безумным утверждением: «тот, кто доста-

точно изучал грустную человеческую природу, — говорит он,

—

знает, что в общем человек... слишком зол для того, чтобы быть

свободным»

. Шатобриан видит в человеке ничтожное и

беспомощное существо, которое не в состоянии внести порядок в

общественные отношения, не имеет власти ни над природой, ни

над самим собой и осуждено на вечные страдания и рабство.

Наука и культура подвергались с их стороны всяческим го-

нениям. Укажем, например, на критику Местром естественных

наук и философии Бэкона, отрицание Местром творческой ак-

тивности человека, учение о божественном происхождении языка,

мысли, искусства и общества, учение Бональда о троичности, вы-

сказывания Шатобриана и Балланша о роли церкви в жизни че-

ловечества и многое другое.

Словом, это была фронтальная атака озлобленного дворян-

ства на завоевания французской революции, на материалистиче-

ское учение о природе, на атеистическую идеологию Просвеще-

ния, и временный успех этой атаки был обусловлен особенностя-

ми социально-политической истории Франции начала XIX века:

деятельностью правительства Наполеона, которое задушило

французскую революцию и поставило у кормила власти крупную

буржуазию (настроенную консервативно и в сущности перешед-

шую на сторону реакции), и последовавшей за этим реставраци-

ей, которая происходила в условиях общей реакции в Европе.

Это была глубоко консервативная клерикальная критика справа,

пытавшаяся осудить

ниспровергнуть все то новое, что буржуаз-

ная эпоха внесла в развитие человечества, стремившаяся идео-

логически обосновать победу дворянства, вернуть Францию к

феодальному прошлому, восстановить в правах аристократию,

навязать свою волю другим общественным группам, подчинив их

своему влиянию.

Кто же из реакционных романтиков оказал на Листа влия-

ние? Чтобы ответить на данный вопрос, надо хорошо уяснить

себе общий склад натуры Листа. Как известно, в годы молодости

он не обладал спокойным и рассудительным характером. Он, по

собственному признанию, принадлежал к той категории людей,

«которым претит всякая бесцветность, которые не довольствуют-

ся сухими примерами». И, подобно всем мятежным и страстным

натурам, он плохо воспринимал сухие рассуждения; ему нужны

были экзальтация, эмоциональность, образ. Он устремлял свой

«жадный, любопытный взор на тех поэтов, которые увлекали

своими метафорами, на тех великих художников, которые трогали

своими образами, своими порывами»

Неудивительно, что философия Бональда, с ее тупыми, схо-

ластическими доводами и нелепыми рассуждениями, ничем не

могла его пленить; он остался к ней совершенно равнодушным.

Местр со своим ярким, подчас парадоксальным стилем был

несколько ближе к нему, но и его влияние было в общем незна-

чительно и поверхностно.

Несравненно глубже было влияние Шатобриана, художника,

наделенного своеобразной поэтической фантазией. Лист увлекал-

ся его произведениями, особенно «Рене». Этот роман принадле-

жал к числу его любимых книг. Скептические афоризмы из «Ре-

не» не раз цитировались им как в повседневной жизни, так и в

литературных работах. Рене навсегда остался для него «бессмерт-

ным типом», в нем он видел наиболее полное воплощение «ми-

ровой скорби», героя, «полного жгучей тоски, неутихающего бес-

покойства и разочарования ума»

Зй

; в нем он любил «смутное

беспокойство» и «тайное волнение», неудовлетворенность суще-

ствующим, тот «скрытый инстинкт», который не раз мучил

са-

мого Листа в годы молодости.

Но Шатобриан имел для Листа значение не только как автор

«Рене». Лист увлекался и его эстетическими рассуждениями и

его поэтическими описаниями природы, и его философскими фан-

тазиями.

Впрочем, влияние Шатобриана на Листа не следует преувели-

чивать. Многое в этом художнике было Листу совершенно чуж-

до. Монархические и феодальные мотивы Шатобриана вряд ли

могли пленить его, политическая же позиция Шатобриана вну-

шала лишь отвращение. Лист вообще был далек от переоценки

этого художника. Даже стиль Шатобриана не всегда удовлетво-

рял его. Признавая, что «Шатобриан внес... новое направление в

литературу, извлек из христианства новую или, скорее, позабы-

тую поэзию и одновременно заставил звучать две Еечно живые

струны человеческого сердца —веру и любовь»,, он в то же вре-

мя указывал и на его существенные недостатки. По мнению Ли-

ста, Шатобриан отпугнул от себя многих поклонников некоторы-

ми особенностями своего «помпезного» напыщенного стиля, преу-

величенным богатством красок, романтической манерностью и

тщеславием

Симпатии Листа были скорее на стороне Ламартина, сумев-

шего не менее ярко, чем Шатобриан, выразить романтические

идеалы в художественной форме и избежать при этом «крайно-

стей

преувеличений» реакционного мировоззрения. В поэзии Ла-

мартина Лист, повидимому, нашел нечто родственное своим пе-

реживаниям; в созерцательно-меланхолических настроениях его —

успокоение от жизненных треволнений.

«...Вряд ли, — пишет он, — существует человек, которому бы

в молодости не казалось, что он встретил Эльвиру, который бы

не мечтал под «сенью старого дуба» и не пылал любовью под

«сводами готической церкви». Ламартин не драматизировал эти

чувства, а выражал их в созерцательных лирических излияниях,

и поэтому произведения его имели то преимущество, что боль-

шинство из тех читателей, которые любят везде находить отклик

на свои субъективные ощущения, легко могли вставлять личные