Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

ет спокойствия. «Если 6 я мог превратиться вновь в ребенка,—

пишет он во время одной из таких поездок матери,— то я смог

бы, думаю, стать вновь счастливым»

102

. Но времена детства, ког-

да жизнь со всеми своими богатыми возможностями представля-

лась ему рядом блестящих успехов, прошли безвозвратно. Лист

попал в настоящий «лабиринт страстей», которые нигде не дава-

ли ему покоя. Разочарования поминутно сменялись предчувствия-

ми счастья. Сомнения и колебания уступали место непреклонно-

сти в делах, несокрушимой энергии. Словом, это был период лом-

ки и брожения, который сам Лист впоследствии определял как

«ощупывающее изучение и творчество», период, когда он подобно

рудокопу пробивал себе путь в тайники, где хранятся сокровища

искусства. Пробивал себе сам, порой лишь смутно угадывая глу-

бины.

В это время в его жизнь вторглась любовь, явившаяся отча-

сти стимулом, а отчасти и помехой для неуклонного следования

по намеченному пути. На одном из светских приемов весной 1833

года он встретил Мари д'Агу, блиставшую тогда красотой «Диа-

ну парижских салонов»

103

. Полуфранцуженка, полунемка

по

про-

исхождению, Мари (Катарина Софи) д'Агу еще в детстве полу-

чила всестороннее, хотя и несколько поверхностное образование.

Она была начитана, владела несколькими языками, неплохо иг-

рала на фортепиано (одно время даже училась у Гуммеля). К то-

му же она обладала незаурядным литературным дарованием (впо-

следствии писала под псевдонимом Даниэль Стерн). Несмотря

на свои 28 лет и семейное положение (она была уже в течение

шести лет замужем и имела двух детей), М. д'Агу казалась еще

совсем юной. Она была весела, грациозна, порой причудлива и

во все вкладывала живость и страсть. С мужем — чинным и сте-

пенным графом д'Агу — она явно не ладила, скучала и, есте-

ственно, искала развлечений. То она увлекалась разными модными

учениями, то встречавшимися в салонах выдающимися людьми.

Двадцатидвухлетний Лист был сразу

ею

пленен; он

еще не умел

хорошо разбираться в человеческом характере и не знал, что за

живостью и внешним блеском подчас скрывается холодное само-

любие, а за грацией — тщеславие и претенциозность. На Мари

д'Агу Лист также сразу произвел сильное впечатление. «Высо-

кий

худощавый, с бледным лицом и большими зелеными, цвета

морской воды, глазами, в которых внезапно вспыхивали искры

(как будто луч касался волны); страдающие и в то же время

повелительные черты, неуверенная походка

—

он больше сколь-

зил, чем шагал; рассеянное, беспокойное выражение лица, как у

призрака, который каждое мгновение может погрузиться в

мрак,— вот впечатление от юного гения, который стоял передо

мной,

таинственная жизнь которого возбуждала такое же жи-

вое любопытство, как его недавние триумфы — зависть... Франц

говорил очень быстро и порывисто. Он со страстью развивал

свои идеи и высказывал суждения, которые звучали для моего

уха весьма странно, необычно, ибо они не соответствовали повсе-

дневным привычным для меня ходячим мнениям. Сверкание его

взгляда, жестикуляция, манера разговора, улыбка, которые то

были полны глубины и бесконечной нежности, то исполнены на-

смешки, казалось, хотели вызвать меня или на возражение или

на согласие. И я колебалась между тем и другим, пораженная

быстротой этого своеобразного знакомства; я едва отвечала»

104

Лист стал бывать в доме д'Агу, и притом не только по вече-

рам, когда бывало много народу. Он приходил к ней и в неприем-

ные часы, а иногда сопровождал ее на прогулках. Летом, после

переселения М. д'Агу в Круасси, Лист, получив приглашение,

навестил ее. Они много беседовали

—

о мире и о себе, о месте

своем в этой жизни, об истинном ее назначении, об искусстве и

литературе. Они открывали друг в друге все новые стороны.

Разумеется, у него был соблазн целиком отдаться чувству, кото-

рое в ней казалось так сильно. Его письма, относящиеся к этому

времени, достаточно красноречиво свидетельствуют об этом. Но

многое сдерживало его, и прежде всего боязнь утратить свою

вольную жизнь художника. В душе его боролись разные чувст-

ва: всепоглощающая страсть и тревога, жажда неизведанных

впечатлений и стремление к творческой свободе, радость и пе-

чаль. Кто знает, чем бы кончились эти напряженные дни, когда

Лист горел как в лихорадке

105

, если бы не наступила передышка.

В 1834 году завязалась еще одна дружба, которая если не

отвлекла, то во всяком случае на некоторое время направила мы-

сли Листа по иному руслу.

Лист сблизился с человеком совсем иного склада, чем

М. д'Агу — аббатом Фелисите де Ламенне. Трудно понять, что

могло оказаться общего между пылким молодым музыкантом,

который с жадностью набрасывался на все новые «угрожавшие

старым порядкам течения в науке и искусстве», содрогался «под

ненавистным игом 'аристократии», взывал «к неподчинению»,, к

«непримиримой ненависти, направленной против всех несправед-

ливостей»

106

, и католическим священнослужителем, пусть и «по-

садившим на крест якобинский колпак»? Что могло привлечь

демократически настроенного художника-энтузиаста к человеку,

который многие годы жестоко обрушивался на идеи просветитель-

ства, противопоставлял рациональному научному познанию рели-

гиозную веру, основанную якобы на «врожденных идеях»? Они

были столь разны по своим природным склонностям и получен-

ному воспитанию, что, казалось, между собой им не о чем было и

разговаривать. Тем не менее они сошлись, даже несмотря на зна-

чительную разницу в возрасте (Ламенне был старше Листа поч-

ти на тридцать лет). Лист, несомненно, был увлечен Ламенне. Весь

ум его

все его сердце в те минуты, когда они не были заняты

М. д'Агу, были прикованы к Ламенне. «Аббат,— пишет Лист

своей матери осенью 1834 года из Ла Шене, где он гостил у Ла-

менне,— совершенно очарователен и чрезвычайно любезен. После

114

Лонгинуса (интимное имя М. д'Агу.—Я.М.) он является моей

величайшей страстью. У меня очень красивая комната, хорошее

питание, очень много agrements spirituels [духовных развлечений]—

одним словом, мне никогда не было так хорошо»

107

Ламенне в свою очередь уделял Листу много внимания. Не-

сколько чопорный, скупой на похвалы и замкнутый, с Листом он

стал сразу на короткую ногу. Он вел с ним серьезные, откровен-

ные беседы на самые разные темы. Он пытался по-своему про-

светить его, предопределить его мнение по целому ряду вопро-

сов — философских, эстетических, общественных. Он старался

пробудить в нем дремавшие творческие силы и внушить ему до-

верие к ним. Правда, это внимание не было бескорыстным. Власт-

ный, порой резкий в обращении, Ламенне любил ощущать и

проверять силу своего влияния на других; он

был

ею

действи-

тельно одарен. Особенно действовали на молодые головы его

мрачное красноречие, поэтическое своеобразие его полу библей-

ского стиля, наконец, та абсолютная, пророчески-безапелляцион-

ная форма, в которой он выражал свои мнения. Последняя, кста-

ти, как нельзя лучше импонировала Листу, вечно сомневавшему-

ся и весьма неустойчивому в СЕОИХ убеждениях

108

Но одним этим, конечно, не объяснишь факта сближения Ли-

ста с человеком столь своеобразного склада, как не объяснишь

его и тем, что Ламенне сам был неплохим пианистом и живо ин-

тересовался вопросами искусства. Чтобы понять это, нужно

прежде всего уяснить себе, каким предстал перед Листом Ла-

менне, что увидел Лист в нем.

Ко времени знакомства с Листом Ламенне, оставаясь по су-

ществу на прежних позициях (близких к реакционным позициям

Местра и Бональда), резко изменил свою политическую так-

тику. Вооружившись антикапиталистическнми лозунгами и идея-

ми социальной справедливости, он примкнул к оппозиционному

республиканскому движению и попытался использовать это дви-

жение в интересах религии. Со свойственными ему прямолиней-

ностью и последовательностью он стал без стеснения проклинать

и осуждать все, во что раньше свято верил. Он откровенно го-

ворил, что то, к чему все время стремился, что считал самым

лучшим и справедливым, оказалось бессовестным обманом. Со

всей страстностью обрушивался он на то, чему прежде с немень-

шей страстностью служил и поклонялся. Ему хотелось предстать

человеком неподкупным, в котором честность побеждает гордость.

Казалось, никакие почести, никакая слава не могли поколебать

его решений; он предпочитал идти один против всех и обречь се-

бя на немилость и оскорбления, чем вступать в сделку с совестью.

Как раз в это время пишет он «Слова верующего». Странное

впечатление оставляет эта небольшая книга. С одной стороны,.

Ламенне как будто пытается заклеймить общественное неравен

ство, призывает к всеобщему братству и свободе, единению на-

рода; создается даже впечатление, что он пишет нечто вроде об-

115

винительного акта против буржуазии и выступает в защиту

угнетенных. На деле же объективно все это оказывается демаго-

гией, «святой водой», «которою поп кропит озлобление аристо-

крата», и производит, говоря известными словами Маркса и Эн-

гельса, «комическое впечатление полною неспособностью понять

и о 109

ход новейшей истории» .

Не следует удивляться, что Лист поддался ораторским прие-

мам Ламенне и воспринял «Слова верующего» как «слова уни-

чтожающего возмущения против сильных мира сего», как при-

зыв к борьбе с социальной несправедливостью

110

Он был отчасти подготовлен к подобному восприятию мыс-

лей Ламенне всем ходом своего предшествующего развития. Вы-

росший в условиях реставрации, полный смутных и противоре-

чивых стремлений, переживший при первом соприкосновении с

французским романтизмом тяжелый кризис, Лист в своих тре-

вожных поисках мировоззрения не мог пройти мимо учения Ла-

менне.

Кроме того, сила проповеднического пафоса Ламенне подчи-

няла себе и более трезвые умы. Вспомним, например, что идеями

Ламенне в свое время увлекались Гюго, Беранже, Ж. Санд, что

даже Пушкин, в связи с некоторыми событиями, последовавшими

после июльской революции, писал о Ламенне, как о человеке,

который «один... в состоянии был бы смело подойти к вопро-

су»

111

. Ламенне, несомненно, умел воздействовать на людей си-

лой своего красноречия (недаром тот же Пушкин называл его

«Босюэтом журналистики») и, быть может, в этом и заключа-

лась главная опасность для соприкасавшейся с ним молодежи.

Белинский был прав, когда писал в 1837 году о «Словах верую-

щего»: «...в этой книге Христос представлен каким-то политиче-

ским заговорщиком... все представлено ложно, противоречиво...

А если бы ее позволили перевести и издать, то сколько бы моло-

дых голов сошли от нее с ума, обольщенные ее пышными и

громкими фразами, ее трагическими кривляниями и пошлыми

возгласами»

112

. Было бы просто чудом, если бы Лист при своей

склонности к пышным, романтически приподнятым сентенциям

мог избежать этого «обольщения»!

Атмосфера, которая создалась вокруг Ламенне в связи с вы-

ходом в свет книги, еще больше склоняла симпатии Листа на сто-

рону автора. Быть может, Лист и не отнесся со столь горячей

симпатией к Ламенне, не возбуди тот вокруг с°бя самых разно-

образных толков и шума, почти граничившего со скандалом. В са-

мом деле, правительственные и церковные круги были сильно

встревожены. После опубликования книги на Ламенне посыпались

обвинения в измене и предательстве. Человека, еще вчера окру-

женного поклонением, стали смешивать с грязью. Его облизали

потоками брани. Его объявили сумасшедшим, а книгу — отврати-

тельной, «низвергающей все социальные принципы»

из

. За «Сло-

ва верующего» Ламенне получил «высшую награду»: отлучение

116

от церкви. Книга, «ужасная,— как говорилось в папской энцик-

лике,—

по

своей преступности, бросавшая во все стороны факелы

возмущения и революции», была осуждена папой и предана ана-

феме.

Но чем больше чернили эту книгу представители католической

церкви и правительства, тем большее значение приобретала она

для Листа. Он негодовал на те нападки, которым подвергался

Ламенне. Ему казалось кощунством «бросать камни в человека,

который своим огненным голосом и стальным пером возвещает о

свободе и равенстве — этих двух великих догматах человече-

ства»

П4

. Статьи правительственной прессы, критиковавшие Ла-

менне, он называет «грубой, глупой декламацией». Он осуждает по-

ведение Ламартина, пытавшегося отговорить Ламенне от опубли-

кования книги. Даже мнение М. д'Агу, в которую он тогда был

безрассудно влюблен и под влиянием которой несомненно нахо-

дился, не могло поколебать его убеждений на этот счет. «Разу-

меется,— пишет он ей,— каждая ваша строчка и каждое ваше

слово всегда будут мне дороги и ценны, но я не могу принять

ваших упреков

советов относительно книги Ламенне... Вы гово-

рите злорадным образом, что «Слова верующего» не евангеличны.

Позвольте мне ответить евангелием: «Царство божие терпит наси-

лие и только сильные побеждают!»

115

. Стало быть, в том, в чем

Ламартии и М. д'Агу видели основной недостаток книги, Лист

усматривал ее достоинство. Ему, научившемуся еще у сен-симони-

стов отвергать христианское смирение и отречение, казалось, что

Ламенне как раз нарушил евангеличность, нарушил мнимое воз-

держание, «которое в конце-концов является не чем иным, как

прикрытием людской трусости». Дело было не столько в том, что

писал по этому поводу Ламенне, сколько в отношении Листа к ви-

новникам бедствий народа и к их церковным покровителям.

С гневным презрением отворачивается Лист от «христианства

молчания и порабощения, которое в лучшем случае заботится

лишь о распределении супов и раздаче грошей, тупо бормочет

какие-то истасканные формулы и, невзирая на бесконечные стра-

дания и кричащую несправедливость общества, бездушно и бес-

помощно приковано к земле»

116

Не разобрался Лист в учении Ламенне и в последующие годы.

Напротив, он еще больше подпал под его влияние. То, что Ламен-

не перешел в открытую оппозицию к июльской монархии и стал

крайне резко критиковать внешнюю и внутреннюю политику Луи

Филиппа, особенно привлекло к нему Листа. «Ламенне, — со-

общает Лист М. д'Агу,— пишет две-три статьи в день и одну

лучше другой. Активность дорогого аббата — нечто неслыхан-

ное»

117

. Лист даже начинает «завидовать» Ламенне, который

«находится в самой гуще общественной жизни» и попадает за

свою «неслыханную активность» в тюрьму. Он ждет от него ка-

ких-то «новых откровений». И в этом со стороны Листа нет ни-

какой рисовки. Лист действительно тогда жестоко страдал oi

117

сознания своей бесполезности, от сознания невозможности прак-

тически бороться за осуществление общественных идеалов. «Огля-

дываясь на себя,— пишет он Ж. Санд,— я краснею от стыда

и смущения, что иду по прозаической дороге, способной только

поднимать пыль...»

118

. Естественно, что с тем большим нетерпе-

нием ожидал он каждое новое произведение Ламенне, с тем боль-

шей жадностью ловил он каждое его новое слово. «С надеждой н

горячим желанием,—пишет он ему,—жду Вашу будущую книгу

(речь идет, повидимому, о «Книге народа».— Я. М.), которую я

буду читать от всего сердца и от всей души, как и все, что вы

пишете за последние четыре года. Для меня будет несколькими

хорошими и благородными переживаниями больше, и ими я буду

обязан Вам... Неужели моя жизнь будет всегда запятнана этой

праздной бесполезностью, тяготеющей надо мной? Неужели ни-

когда не наступит час самопожертвования и мужественной дей-

ственности? Неужели я беспощадно осужден на ремесло шута

и салонного развлекателя? Какова бы ни была моя жалкая и

смиренная судьба, не сомневайтесь в моем сердце, не сомневай-

тесь в том глубоком уважении и неизменней преданности, кото-

рые Вы мне внушили»

119

Лишь в 40-е годы Лист начинает постепенно отдаляться от

Ламенне. Правда, не потому, что его перестали удовлет-

ворять пышные фразы Ламенне; покинув Францию, Лист стал

вообще более равнодушен ко многим социальным учениям, вол-

новавшим его в годы молодости. Ламенне попрежнему жил в

Париже. Лист же, «осужденный» обстоятельствами «на ремесло

шута и салонного развлекателя», колесил по всей Европе с кон-

цертами. «Час самопожертвования и мужественной действенно-

сти» не приходил. Напротив, он отодвигался все дальше и даль-

ше. И вместе с ним отдалялось от Листа все то, что он так или

иначе связывал (ив целом ряде случаев без достаточных осно-

ваний) со своим «общественным пробуждением»

120

Как же относился Лист к философской системе Ламенне, изло-

женной последним в четырехтомном «Наброске философии» в

40-х годах?

121

. Несомненно, что Лист интересовался ею, тем бо-

лее что многие положения ее часто служили темами его бесед с

Ламенне еще во время пребывания в имении Ламенне Ла Шеие.

Занятый до предела подготовкой к концертам и самими концер-

тами, не имея даже возможности отвечать на многие получаемые

письма, Лист все же успевал во время своих бесконечных кон-

цертных поездок штудировать труд Ламенне, неудобоваримый,

полный самых странных измышлений. «Благодарю Вас за книги,—

пишет он М. д'Агу, обычно посылавшей ему новинки литерату-

ры,— я-погрузился в «Набросок философии» и читаю его с тем

мучительно упорным вниманием, которое аббат требует от чи-

тателей в своем предисловии»

122

. Но труд этот, в частности пер-

вые два тома, посвященные онтологии и гносеологии, не вызы-

вают у него такого энтузиазма, какой, скажем, вызывали раньше

118

«Слова верующего» или устные беседы с аббатом. Он как будто

боится, не решается высказать прямо определенное мнение о всей

философской системе Ламенне в целом и не раз в своих письмах

обходит этот вопрос молчанием. Правда, его сравнительно мало

смущает то, что философия Ламенне содержит множество скры-

тых и явных теологических элементов. Он не протестует и против

некоторой мистичности, туманности ее доводов, и против тенден-

ции к преодолению «рокового разделения науки и религии». Его

не отталкивает и несомненная эклектичность философии Ламенне,

в которой явственно чувствуется смешение различных философ-

ских воззрений. Как раз то, что Ламенне своеобразно преломил

и свел в систему целый ряд учений, ему особенно приятно и

привлекает его никогда не склонное к последовательности вообра-

жение

123

. Но Листу безусловно претит бесцветная и сухая форма

изложения, тупой, убогий традиционализм в духе Бональда, пе-

репевы средневековой схоластики и т. п. Многое, особенно в

первых томах, кажется ему «близоруким», «тусклым», «расплыв-

чатым», и он даже не пытается возражать М. д'Агу, сказавшей

ему как-то, что «сочинение аббата» представляется ей «мерт-

вым»

124

. Как и во всем другом, Лист в книгах прежде всего ценил

«чувство и жизнь». Поэтому-то с таким нетерпением ожидал он

присылки третьего тома «Наброска философии», посвященного

эстетике. Ему казалось, что при изложении проблем искусства и

мысли и стиль Ламенне должны стать горячее, живее, ярче.

Однако и в этом томе, наряду с интересными описаниями

различных конкретных художественных явлений, как, например,

симфоний Бетховена, картин испанской школы, греческой скульп-

туры

125

, Лист обнаружил слишком много общих и абстрактных

рассуждений, подчас поверхностных и неопределенных.

Впрочем, Лист, по свойству своего характера, не очень сму-

щался этим: к неясным и темным местам он долго не присматри-

вался и попросту опускал их при чтении, а то, чего ему не хва-

тало, смело дополнял с помощью своего исключительно богатого

воображения и фантазии. Тем самым он взял из философских книг

Ламенне только то, что ему было действительно нужно и во

многом преодолел бесконечные затруднения, которые не могли

не возникнуть у него при последовательном чтении: мысли о

том, что законы искусства сливаются с законами науки и чело-

веческой жизни воедино, что искусство играет огромную роль в

прогрессе человечества, что миссия художника, «воплощающего

истинное в прекрасном», исключительно велика и возвышенна,

что художник

—

это «пророк», проповедующий светлые идеалы

будущего, что искусство, как и наука, бесконечно эволюциони-

рует, что содержание искусства неразрывно связано с его фор-

мой (новые идеи

—

новые формы), что искусство для искусства

бессмысленно и нелепо,—словом, все те идеи, которые под влия-

нием сен-симонистов еще раньше вызревали у Листа, выявлены им

также и под туманной завесой философских рассуждений Ламен-

119

не. В этом смысле можно сказать, что Ламенне углубил самосо-

знание молодого художника, заставил его более серьезно смот-

реть на мир, на свое искусство и на самого себя; он же обратил

его внимание на ряд вещей, которых Лист до тех пор почти не

знал; но вместе с тем Ламенне отравил его ядом религиозного

дурмана и фальсификации освободительных и/фй.

Поддавшись искусным рассуждениям Ламенне, Лист так и не

увидел главного. Он не понял, что учение Ламенне никак не мо-

гло служить интересам «самого многочисленного и бедного клас-

са». Он не понял, что Ламенне, по-своему искренно стремясь

облегчить положение угнетенных, на самом деле своим учением

заложил основу того «социалистического» течения, которое освя-

щает «святой водой религии» все гнусности капиталистического

режима, что Ламенне явился родоначальником так называемого

«христианского социализма». Лист так и не осознал, что, восполь-

зовавшись лозунгами борьбы против эксплуататорской по-

литики господствующих классов, Ламенне дал им в руки самсе

вредное и острое оружие, так как «на деле идея бога им помо-

гает держать народ в рабстве» (Ленин)

126

Неразборчивое юношеское увлечение учением Ламенне сыгра-

ло не последнюю роль в том повороте к католицизму, который

произошел у Листа в 60-е годы. Влияние этого учения без труда

распознается и в эволюции, которую претерпело с годами творче-

ство Листа, в частности в многочисленных опытах его по созда-

нию новой церковной музыки

127

Сближение Листа с Ламенне на время затормозило развитие

романа с М. д'Агу, но не внесло в него никаких существенных

изменений. Чувства молодых людей с каждым днем все крепли.

М. д'Агу была страстно увлечена; к тому же ей импонировало то

положение, в котором она оказалась: она явно желала играть не-

обыкновенную роль, выделяться. Лист же, как всякий влюблен-

ный, романтически настроенный юноша, ждал какого-то переро-

ждения от соединения с любимым человеком. Ему казалось, что

именно эта женщина способна помочь ему окончательно обрестк

себя, что именно она может сделать «нечто волшебное» и обратить

его к «великой радости». Трудно сказать, хотел ли Лист того,

чтобы М. д'Агу оставила для него мужа, детей, свой дом. Страсть

все время боролась в нем с чувством ответственности, с нежела-

нием утратить свою свободу. Но М. д'Агу твердо решила

порвать со своей прошлой жизнью. Несмотря на неоднократные

увещевания Ламенне (который и ее и Листа всячески отговарй-

вал от решительного шага), она весной 1835 года бросила все и

уехала в Швейцарию. Лист вскоре последовал за ней. Так на-

чались его годы странствий, принесшие со временем ему миро-

вую славу.

Глава третья

ГОДЫ СТРАНСТВИЙ

Поздней весной 1835 года Лист, после выступлений в двух,

парижских концертах Берлиозаприбыл в Базель. Здесь его

уже ожидала М. д'Агу, приехавшая накануне со своей матерью.

Швейцария встретила Листа чудесной погодой. Небо блистала

голубизной. Воздух был чист и прозрачен. Лишь изредка набега-

ли облака, быстро таявшие в бездонной дали.

Кругом причудливо громоздились горы. Лист и раньше видел

их во время своих кратковременных посещений Швейцарии. Но-

теперь при виде их его охватило совсем иное чувство. Все в «этом

царстве гор» сейчас волновало и возбуждало его. Обуревала жаж-

да передвижения, смены впечатлений. Изменчивые мысли и чув-

ства его словно находили соответствие с окружающим миром.

На душе у Листа было неспокойно. Он скорее походил на

выполняющего по необходимости свой долг человека, чем на счаст-

ливого возлюбленного. В первом же письме его из Швейцарии-

к матери проглядывает какое-то внутреннее беспокойство, хотя

он и старается казаться бодрым, уверенным, полным радушных

надежд.

«Любимая матушка, —пишет он сразу же по приезде,—мы

прибыли сегодня в 10 часов утра в Базель. Мои ящики, чемода-

ны и саквояжи з порядке; по дороге я не подавал милостыни ма-

ленькому народу попрошаек, и мой кошелек все еще полон. Лон-

гинус находится здесь вместе с матерью. Я еще не знаю ничего

определенного, но, вероятно, через 4—5 дней мы тронемся отсю-

да с ее горничной. Мы оба довольно хорошо настроены и совер-

шенно не думаем быть несчастными.

«Я здоров, швейцарский воздух усиливает мой аппетит. Ше-

велюс (прозвище Листа.— Я. М.) может здесь считаться хоро-

шим знатоком немецкого языка. Вы не можете себе представить^,

на каком отвратительном немецком языке говорят швейцарцы»

121

А в некоторых последующих письмах, написанных из Женевы,

Лист даже и не старается уверить мать в том, что он счастлив

и доволен судьбой. Он, например, прямо пишет,—и это несмот-

ря на трогательную заботу швейцарских друзей,—о своем тверд-

дом намерении вернуться в Париж:

«Со вторника 3 мая у меня очень хорошая квартира у г-на

Вольфа (отец одного ученика Листа.— Я. М.). Его жена и сын

делают все возможное, чтобы мое пребывание в Женеве было как

можно более приятным. И все-таки я всем сердцем желаю воз-

вратиться в Париж, чтобы снова быть вместе с Вами. Мать не

может быть никем заменена, а Вы для меня больше, чем мать.

Как же я могу вдали от Вас быть счастливым!.. Через восемь

дней Вы увидите меня в Париже, причем я буду несравненно

более доволен и счастлив, чем в день моего отъезда. Благодаря

господу богу все так сложится, как я всегда желал: я буду сво-

боден и смогу посвятить жизнь Вашему счастью.

«Не пишите мне больше. Ваше письмо все равно не застало

бы меня. До встречи в субботу или в воскресенье. Только богу,

музыке и Вам принадлежит впредь

Ф. Лист»*.

Как-то не создается впечатления, что письмо это, в искрен-

ности которого сомневаться не приходится, написано вполне счаст-

ливым человеком. О М. д'Агу здесь нет ни слова. О «радостях

совместной жизни» и «сродстве душ» также ничего не сказано.

Словом, оно находится в разительном несоответствии с тем, что

пишет в своих «Мемуарах» М. д'Агу, пытающаяся выдать свои

чувства за чувства Листа:

«Мы не строили никаких планов, не составляли себе никаких

маршрутов. Случай направил наши шаги в Швейцарию. Нам,

правда, было все равно куда ехать. У нас не было никакой дру-

гой цели, как быть одним и в то же время быть вместе, провести

между нами и нашим прошлым глубокий ров. Мы хотели изме-

нить нашу жизнь в такой же степени, как изменился перед нами

окружающий мир; мы хотели одиночества, сосредоточенности и

работы». Все, продолжает д'Агу, «доказывало тайное сродство

душ, которое так сильно влекло нас друг к другу... доказывало,

что мы были предназначены друг для друга и что мы должны

были друг друга любить независимо от того, желали мы того

или нет»

Как мы знаем, в этом «поединке чувств» победила М. д'Агу

Лист в Париж не вернулся. Вскоре он вместе с М. д'Агу отпра-

вился в горы. И это путешествие

—

новые места, яркая, роскош-

ная альпийская природа, предания швейцарской старины

—

успо-

коило его и, главное, дало материал для многих его будущих

творений. Жизнь в уединении, «вдали от шумной толпы», при-

шлась по вкусу Листу. Он действительно, как писала д'Агу, «был

утомлен и как-то стыдился блеска преходящей славы... Он желал

122