Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

Офенского дома слепых, скрипача Таборски и, наконец, на учре-

ждение Венгерской национальной консерватории. В предпослед-

нем концерте, 11 января 1840 года, Лист не только играл, но и

дирижировал, повидимому, впервые в своей жизни.

Особенное значение имел концерт Листа в венгерском нацио

нальном театре (4 января 1840 года), закончившийся настоящей

патриотической демонстрацией. Лист вышел на эстраду в старин-

ном венгерском костюме; после концерта ему в знак величайшей

признательности и благодарности была вручена от лица всех со-

отечественников венгерская сабля чести. В письме к М. д'Агу

Лист так описывает этот торжественный момент своей жизни:

«Я говорил Вам о великолепном дне. И это слово — совсем не

преувеличение. Я никому не буду писать об этом, и даже Вам

напишу плохо, потому что такие вещи описать невозможно. 4 ян-

варя я играл в венгерском театре Andante из «Лючии», Галоп и,

так как аплодисменты не прекращались, Ракоци-марш (разновид-

ность венгерской марсельезы). В тот самый момент, когда я со-

бирался уйти за кулисы, на сцену вышли граф Лео Фештетич,

барон Банфи, граф Телеки (все магнаты), Экштейн, Аугус и ше-

стой, фамилию которого я забыл,— все в парадных венгерских

костюмах. У Фештетича в руках великолепная сабля (стоимостью

от 80 до 100 луидоров), украшенная бирюзой, рубинами и т. п.

Он обращается ко мне с небольшой речью на венгерском языке в

присутствии всей публики, которая бешено аплодирует, и опоясы-

вает меня саблей от имени народа. Я попросил у Аугуса разре-

шения выступить публично на французском языке, после чего

произнес веским и твердым голосом речь, которую я Вам при-

шлю вскоре напечатанной. Она неоднократно прерывалась апло-

дисментами...

«Вы не можете себе представить всей серьезности, важности и

глубокой прочувствованности этой сцены; она повсюду была бы

смешна и легко бы могла сделаться смешной и здесь для недо-

брожелательного меньшинства, которое всюду имеется, если бы

не мое умение держаться...

«Это было великолепно. Это было неповторимо (unique). Но

это еще не все»

И далее Лист весьма подробно описывает народную манифе-

стацию, которая состоялась в его честь после концерта: факель-

ное шествие, приветственные возгласы («Элиен! Элиен! Элиен!»),

овации толпы, «доходившие до фурора»...

«Невозможно дать Вам понятие об энтузиазме, об уважении,

о любви всего этого народа! В 11 часов вечера все улицы полны

людьми. А в Пеште все общество, даже самое элегантное, ложит-

ся спать в 10 часов... Крики не прекращались. Это был триум-

фальный марш, подобный тому, какой совершили Лафайет и не-

сколько деятелей революции»

На повороте улицы Лист попросил одного из сопровождав-

ших его в карете обратиться от его имени к народу. «Я просил

147

сказать,-г— пишет Лист,— что я нисколько не заслужил приема,

который мне оказывают на моей родине, но, что я принимаю эти

более чем лестные для меня чувства, как нечто налагающее на

меня новые обязательства...»

Почти все пештские журналы и газеты, в том числе «Athenae-

um», редактировавшийся Йожефом Байза, «Jelenkor», «Honmii-

vesz», «Pesther Tageblatt», «Tarsalkodo»

другие откликнулись на

приезд и выступления Листа. О нем писали как о поэте форте-

пиано, как о великом художнике, в котором воплотился «дух Ар-

пада». Его прославляли так, как не прославляли еще ни одного

артиста.

Подобный восторженный прием был вызван, конечно, не

только гениальным исполнением Листа, его необыкновенным вир-

туозным мастерством и поистине магическим воздействием на

публику, не только жаждой сильных музыкальных впечатлений,

которая назрела в тогдашнем венгерском обществе. Он был по-

рожден и другими обстоятельствами. Выступления Листа рас-

сматривались как определенные звенья в общей борьбе венгер-

ского народа за свою национальную независимость. Лист возвра-

тился на родину в тот момент, когда атмосфера в стране стано-

вилась все более и более накаленной. Гнет Габсбургов, после не-

которых послаблений, усилился. Снова в ход пошли репрессии,

наказания, тюрьмы. Все напряженнее становилась борьба между

мелкопоместным дворянством, стремившимся к национальному

освобождению, и аристократией, придерживавшейся монархиче-

ских порядков. Даже в среде сторонников умеренных реформ,

возглавлявшихся графом Иштваном Сечени (с ним, как и с дру-

гим видным деятелем умеренной оппозиции, графом Лайошем

Баттиани, Лист увиделся сразу же по возвращении на родину)

появляются люди, начинающие более решительно критиковать

создавшееся положение вещей. Все чаще отказываются от тради-

ций немецкой культуры и вместе с поисками и изучением нацио

нальных обычаев обращаются к культуре революционной Фран-

ции, а подчас и к идеям утопического социализма.

Многие видели в Листе человека, приехавшего из револю-

ционной Франции, «страны восстаний» и «Ееликих общественных

преобразований». В его лице приветствовали не только гениального

художника, но и передового человека, уже не раз возвышавшего

свой голос за свободу, честь и независимость народов; в его лице

приветствовали венгерского патриота. И, конечно, все

хотели видеть Листа в рядах оппозиции; все хотели, чтобы он

остался на родине и служил своим искусством революционной

национально-освободительной борьбе своего народа. В этом отно-

шении весьма показательно стихотворение выдающегося венгер-

ского поэта Михая Вёрёшмарти, написанное некоторое время

спустя после пештских триумфов Листа. Оно озаглавлено: «Фе-

ренцу Листу» и выражает надежды, которые возлагали на Листа

радикально настроенные круги венгерской интеллигенции.

148

Уже начало стихотворения далеко выходит за рамки обычного

приветственного послания; оно, быть может, звучит даже легким

укором артисту, покинувшему свою родину и столь долго пребы-

вавшему на чужбине. Вёрёшмарти обращается к Листу:

Музыкант всемирно знаменитый,

Верен ты стране своей родной.

Разве могут быть тобой забыты

Все страданья родины больной?

Ты ответь нам, о, сердец властитель,

Утешитель их и возмутитель!

Далее Вёрёшмарти напоминает Листу о тяжелом прошлом и

настоящем многострадальной родины, о необходимости бороться,

«не щадя и жизни», за ее освобождение:

Рок, грехи, несчастье вековое...

Духом пал народ от тяжких мук,

Прозябал в бездейственном покое,

А когда и закипела вдруг

Кровь застойная — он в бой стремился,

Но как будто в лихорадке бился.

Срок пришел. Забытые стремленья

И изменницу надежду мы

В муках сладостных выздоровленья

Видим вновь средь предрассветной тьмы,

И готовы мы отдать отчизне

Все на свете, не щадя и жизни.

Чувствуем ее сердцебиенье!

Вдохновляясь именем святым,

Мы страдаем от ее мучений,

За ее позор стыдом горим,

Ей хотим величия и власти,

Каждой хижине желаем счастья.

Вёрёшмарти подчеркивает, что все это должно быть особен-

но понятно Листу, выросшему в богатой революционными

традициями Франции и впитавшему в себя ее пламенные благо-

родные идеи:

Ты учился у страны восстаний,

Там, где бьется сердце всех сердец,

Где в кровавом пурпурном тумане

Солнце прояснилось, наконец,

И в людской бушующей стремнине

Гидры гнева утонули ныне.

И явился мир в одежде белой,

И искусство после стольких бурь

В блещущих дворцах запечатлело

Новых дней небесную лазурь,

И горит господен разум в лучших,

Чтоб народ созрел для дел могучих!

И Вёрёшмарти обращается к Листу с прямым призывом от-

дать свое искусство на служение Родине:

149

Ты, который миром звуков правишь,

Если хочешь вспомнить о былом,

Так играй, чтоб вихрь, летящий с клавиш,

Грянул, как борьбы великой гром,

И в разливе яростного гнева

Торжества послышались напевы.

Так сыграй, чтоб от призывных звуков

Пробудились в глубине земли

Доблестные предки, и во внуков

Души их бессмертные вошли,

Одарив отчизну благодатью

И предав изменников проклятью.

Если ж мрак лихих времен настанет —

Траур ты над струнами развей;

Флейтой ветра пусть напев их станет

Средь осенних плачущих ветвей,

Чтоб ее рыдания звучали,

Нам напомнив старые печали.

Ляжет, как в объятия мужчины

Женщина, бессильна и бледна,

Скорбь о прошлом... Мохача кручины

И междоусобная война...

Блеск очей в стремнине тонет слезной

И покой приходит, хоть и поздно!

Но ведь можешь бурною игрою

Ты любовь к отчизне пробудить!

Так играй про славное былое,

Пусть оно грядущий день творить

Нам поможет! О, играй же смело,

Чтобы песня в сердце к нам летела.

Страсти чистые да пробудятся,

Превращаясь в добрые дела,

Слабый с сильным да объединятся,

Чтоб работа дружная пошла,

И отчизна с твердостью мужскою

Мир творила мощною рукою!

Пусть и камень, точно наше сердце,

Дрогнет радостью святой сейчас.

Чтоб волна, красна, как кровь венгерца,

По Дунаю шла разгорячась,

Пусть о скорбных днях и о веселых

Вспомнят люди в городах и селах!

Ты услышишь в странах отдаленных,

Как отчизна станет эту песнь

Повторять устами миллионов,

И тогда душой ты будешь здесь,

Вместе скажем: «Славить небо надо:

Есть еще душа в сынах Арпада!»

Призывы подобного рода всегда глубоко волновали Листа;

они вселяли в него чувство гордости за себя и за свою родину и

в то же время причиняли ему немало страданий.

В самом деле, Лист совершенно искренне не мыслил своего

существования вне родины. Свою любовь к ней он не раз выра-

150

жал и устно и письменно. Он заявлял, что принадлежит к «мо-

гучему венгерскому племени», что он «сын этого самобытного, не-

укротимого народа, для которого, без сомнения, еще наступят луч-

шие времена»

\ Каждый раз при случае он подчеркивал, что,

несмотря на свое «достойное сожаления незнание венгерского язы-

ка», он «душой

телом» является «мадьяром» *. В минуту тяжело-

го бедствия он сразу же пришел на помощь своей стране, дав ряд

концертов в пользу пострадавших от наводнения. Его стремле-

ние помогать соотечественникам с тех пор никогда не иссякало.

Он был дальновиден. Зная, какое значение имеет для развития

музыкальной культуры нации музыкальное образование, он сде-

лал все возможное, чтобы во время своего кратковременного пре-

бывания в Пеште содействовать открытию венгерской консерва-

тории. В своих концертах он, предвосхитив призыв Вёрёшмарти,

неоднократно исполнял пьесы, которые развертывали перед слу-

шателями картины «славного былого», пробуждали «любовь к

отчизне», призывали народ к «великой борьбе». Это прекрасно

понимали как демократически настроенные круги венгерского на-

рода, так и враги и поработители Венгрии. Не случайно Ракоци-

марш, исполнение которого повсюду вызывало крики «Элиен!

Элиен!», был вскоре после пештских концертов Листа запрещен

цензурой. Полицейскому надзору Габсбургов было мало того, что

каждое венгерское слово крутили, вертели, ощупывали, словно

оно обладало огромной взрывчатой силой; этот надзор добрался

и до бессловесных музыкальных произведений. «Цензура,—писал

Лист М. д'Агу,— запретила печатать Ракоци-марш (в том виде,

как я его играл на концертах в Прессбурге и Пеште). Заметьте,

что не было ни эпиграфа, ни каких-либо слов, кроме /, р!!!»

В этом беспрецедентном произволе и надругательстве властей,

несомненно, заключалось и признание революционной силы воз-

действия искусства Листа на венгерских слушателей.

Наконец, Лист, опять-таки до призыва Вёрёшмарти, стал

серьезно задумываться над проблемой создания самобытных му-

зыкальных произведений в венгерском духе. Он понимал, что без

знакомства с венгерской народной музыкой ему это никогда не

удастся сделать. Поэтому-то еще в 1838 году, как мы уже гово-

* Когда в известном своими реакционными тенденциями французском

журнале «Revue des deux Mondes» появился отчет о торжествах в Венгрии

в честь Листа, составленный в сенсационно-карикатурном плане, Лист гневно

протестовал против недостойных выпадов и оскорбления чувства националь-

ного достоинства. В письме к редактору журнала Бюлозу он писал:

«Еще в годы моего детства родина явила драгоценные доказательства

интереса ко мне и предоставила средства для моего зарубежного профес-

сионального образования. Если по прошествии многих лет молодой человек

приносит ей плоды своего труда и выражения своей преданности и в буду-

щем, то не следует выраженные ему в ответ знаки сердечного восторга и

национальной радости смешивать с неистовством оваций завсегдатаев теат-

рального партера. В подобном сопоставлении, думается мне, заключено

оскорбление национальной гордости и оказывающих мне честь изъявлений

симпатии»

151

рили, собирался он посетить «уединеннейшие области Венгрии»,

чтобы соприкоснуться с простым народом, познакомиться с его

бытом, танцами и песнями. Теперь, находясь в Венгрии, он ста-

рался использовать каждую свободную минуту, чтобы углубить

и расширить то, что он сам называл своим «национальным обу-

чением». Он записывал песни, внимательно вслушивался в игру

венгерско-цыганских оркестров, знакомился с рукописными сбор-

никами народных мелодий, словом, готовил себя к тому, чтобы

идти по пути создания венгерской национальной музыки.

Но над Листом тяготело «проклятое ярмо» концертирующего

виртуоза, которое гнало его прочь от родины. И это ярмо он до

поры до времени не мог, да и не хотел сбросить. Не только для

собственной славы колесил он по разным странам

. Он выпол-

нял великую просветительскую миссию, знакомя народы Европы

с музыкальными богатствами, накопленными столетиями.

С двойственным чувством расставался Лист с Пештом (кото-

рый, кстати, избрал его своим почетным гражданином), и кто

знает, быть может, об этой странной своей судьбе думал в то

время, когда восторженные соотечественники провожали его на

лодках через Дунай. По дороге из Пешта он выступал в Дьёре;

затем на несколько дней снова задержался в Пожоне, где не толь-

ко играл, но и дирижировал

. Далее проследовал он в Вену и

оттуда, после ряда концертов, направился в Шопрон. Выступле-

ние его в этом городе носило совсем особый характер. Здесь двад-

цать лет тому назад состоялся его первый открытый концерт. По-

нятен энтузиазм и горячие симпатии горожан, также избравших

Листа почетным гражданином своего города. В Шопроне Листа

впервые слушал Петефи. Посещение концерта дорого обошлось

молодому поэту. Он служил тогда рядовым в армии. Для того,

чтобы попасть на концерт, ему пришлось просить у капитана

увольнительную. Капитан, крутой и жесткий, отказался дать

отпуск своему подчиненному. Тогда вечером Петефи удрал из

казармы. На другой день его заковали в кандалы... Впечатление

от игры Листа у Петефи было огромным. Более чем через два

года, выступая в Папе в день рождения Листа на собрании в

обществе самообразования, он благодарно вспоминал об игре ве-

ликого пианиста и обо всем его светлом артистическом облике

Из Шопрона Лист заехал в свою родную деревню. Побывал

в домике, в котором родился, бродил по окрестностям... При этом

посещении многим, очень многим оказал он материальную по-

мощь. Он поддержал бедняков деревни, подарил своему бывше-

му учителю довольно значительную сумму денег, дал средства

на исправление местного органа

Расставшись с милыми его сердцу местами, где все напоми-

нало о далеком детстве, Лист продолжил свои концертные поезд-

ки по Европе, затянувшиеся еще на семь с лишним лет.

В литературе о Листе часто возникал вопрос: почему Лист из

двух возможных для него в то время путей,— пути пианиста-вир-

Белладжо и озеро Комо

С гравюры неизвестного художника

Ноан

С грввюры на дереве по рисунку Мориса Санда

Ф.

лист

С литографии И. Кригубера (1838 г.)

Ф. Лист. Маска с живого лица

С оригинала, наготовленного Л. Бартолини (1838 г.)

Ф.

лист

С портрета маслом Аири Лемана (1839 г.)