Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

Бландина, Козима и Даниэль Лист —

дети Ф. Листа и М. Д'Агу

С рисунка А. де Ласепед (1843 г.)

Открытие памятника Бетховену в Бонне 11 августа 1845 года

С современной литографии

Францию. Лето застает его в Швейцарии (где он впервые встре-

чается с Раффом). В начале августа Лист приезжает в Бонн для

подготовки бетховенских празднеств по случаю открытия памят-

ника великому композитору.

Можно сказать без преувеличения, что постановка этого па-

мятника была делом рук Листа. Еще в конце своего пребывания

в Италии он, узнав, что сборы и пожертвования в фонд на соору-

жение памятника скудны и поступают крайне медленно, предло-

жил покрыть недостающую сумму из доходов с собственных

концертов. «Милостивые государи,— писал он 3 октября 1839

года из Пизы членам комитета

по

сооружению памятника.—Так

как подписка на монумент Бетховену подвигается медленно, и по-

тому выполнение его является еще весьма отдаленным, то я по-

зволю себе сделать одно предложение, принятие которого меня

очень осчастливит. Сумму, недостающую для сооружения памят-

ника, я предлагаю пополнить моими средствами, и не требую при

этом никаких особых преимуществ, кроме права указать скульп-

тора для этой работы. Этот скульптор — Бартолини из Флорен-

ции, признаваемый первым мастером в Италии»

153

Тогда же Лист писал Берлиозу, что «нужно положить конец

этому делу», что медленное поступление сборов — это «поругание

памяти Бетховена», что «такое скряжническое, с трудом выцара-

панное подаяние не должно помогать сооружению памятника на-

шему Бетховену!» «Какой позор для всех, какое горе для нас,

музыкантов!»

1а4

Предложение Листа было принято, и он, дав ряд благотво-

рительных концертов, в течение нескольких лет собрал недостаю-

щую для постройки памятника сумму и внес ее по назначению.

Памятник был заказан, правда, не Бартолини, как того желал

Лист, а немецкому скульптору Гёнелю, который и выполнил его,

причем не совсем удачно, в бронзе. По инициативе Листа, изъя-

вившего желание покрыть все расходы, были устроены также

грандиозные музыкальные торжества по случаю открытия па-

мятника, на которые съехалось множество композиторов, арти-

стов, писателей и художников со всей Европы. Лист выступил и

как энергичный организатор всего дела, и как пианист (исполне-

ние концерта Es-dur)

и как дирижер (5-я симфония и финал из

оперы «Фиделио»), и, наконец, как композитор. Им была напи-

сана кантата для хора и оркестра, которая исполнялась под его

управлением в начале последнего торжественного концерта (13

августа). Эта кантата — единственное произведение того време-

ни, которое Лист самостоятельно инструментовал. Берлиоз, при-

сутствовавший на концерте, особо отмечал ее «величественный»

характер, «хорошо задуманный и выполненный замысел», «мощ-

ную и разнообразную инструментовку»

155

. Празднества, в кото-

рых приняли активное участие и другие музыканты (дирижера-

ми концертов, кроме Листа, были Шпор и Брейденштейн), про-

шли исключительно удачно. Однако усердие и бескорыстие Листа

169

не были по достоинству оценены придворными и буржуазными

кругами Германии. На человека, вложившего столько любви, за-

бот и волнений в это дело, даже пытались набросить какую-то

тень: «Одни,— пишет тот же Берлиоз,— сердились на Листа за

то, что он обладает феноменальным талантом, и за его небыва-

лые успехи, другие... потому, что он написал прекрасную канта-

ту, третьи

—

за то, что он так вдохновлен и одухотворен...

остальные за его щедрость...»

156

Глубоко расстроенный, покинул Лист Бонн; по дороге играл

он еще в Брюле и в Кобленце, затем направился в Кёльн. Здесь,

вследствие перенесенных волнений и чрезмерного напряжения

сил, он заболел. Едва оправившись, он снова пустился в своп

концертные странствия. Осенью мы видим его в Фрейбурге,

Страсбурге, Метце, Нанси, Реймсе, Нанте и других городах (пре-

имущественно Франции). В январе-феврале 1846 года Лист уже

дирижирует концертами в Веймаре, в марте выступает в Вене

(9 концертов в течение одного месяца), в апреле — в Праге, где,

как и в 1840 году, производит огромное впечатление. Лучшие

представители чешского музыкального искусства, в том числе

Сметана, видят в нем собрата в борьбе за национальное искус-

ство. С конца апреля Лист — на родине. Вся первая половина

мая — «лучшего месяца в Венгрии» — насыщена концертами в

Пеште; у него нет почти ни одного дня отдыха

157

. Все же он успе-

вает встречаться со многими деятелями венгерской оппозиции,

писателями, художниками и музыкантами. Он посещает также

некоторые концерты и спектакли. Так, 6 мая он слушает венгер-

ского скрипача М. Рожавёльдьи, 13 мая—специально исполнен-

ную в его честь оперу Эркеля «Хуняди Ласло»; он знакомится

также с искусством инструментальной капеллы Фаркаша.

Его восторженно приветствуют соотечественники; члены пешт-

ского музыкального союза устраивают перед его окнами факель-

ное шествие и исполняют под управлением Эркеля серенаду.

Все лето и начало осени Лист проводит в работе над венгерски-

ми музыкальными материалами, изучает новые рукописные сбор-

ники народных песен, записывает песни сам, наконец, обраба-

тывает произведения венгерских композиторов. В октябре, когда

возобновляются его концерты, он уже играет в Пеште сделан-

ную им транскрипцию на темы из оперы «Хуняди Ласло» и

новые обработки венгерских национальных мелодий. Затем он

совершает концертное путешествие по Венгрии, играет в Сек-

сарде, Темешваре, Араде, Коложваре, Дебрецене и других го-

родах. И в это время он записывает немало венгерских песен и

танцев, которые слушает преимущественно в исполнении народ-

ных оркестров. Поздней осенью, находясь в Коложваре, он зна-

комится в исполнении одной знаменитой цыганской «банды» с

«Koltoi csardas», который сразу же обрабатывает и впоследствии

использует в своей 14-й рапсодии

198

. Путешествие по отдаленным

от столицы местам, сохранившим еще в неприкосновенности) ста-

170

ринные венгерские обычаи, дает ему много сильных впечатлений.

Его записная книжка непрерывно пополняется новыми музыкаль-

ными темами. Он не перестает работать над ними, несмотря на

все неудобства, связанные с походной жизнью. И эта работа не

только не изнуряет его, но, напротив, дает свежие силы. В Ко-

ложваре Лист еще больше сближается с графом Шандором Те-

леки, самым левым из сторонников «реформ». Телеки, незадол-

го перед тем познакомившийся с Петефи и искренне восхищав-

шийся его талантом, много рассказывает Листу о молодом

поэте. Однако знакомство Листа с Петефи, повидимому, так и

не состоялось.

В конце 1846 и в начале 1847 года Лист выступает в Бухаре-

сте и Яссах, затем путешествует по Украине. В последних числах

января он дает при огромном стечении публики свой первый

концерт в Киеве. С неменьшим успехом проходит и его второй

концерт — в зале Киевского университета. 2/14 февраля он иг-

рает здесь в третий и последний раз. На этом концерте Листа

впервые увидела и услышала Каролина Витгенштейн, которой

суждено было сыграть значительную роль во всей его последую-

щей жизни. Нельзя не отметить, что киевские концерты Листа

послужили, как писал Стасов, «поводом к проявлению в русской

печати такого недоброжелательства к Листу и такого непонимания

его гения, какой навряд ли где еще проявлялся в то время, кроме

некоторых консервативных берлинских газет...»

159

. В «Москов-

ском городском листке» от 28 февраля 1847 года появилась ста-

тья некоего Н. Р., в которой под личиной беспристрастного рецен-

зирования киевских концертов Листа допускались самые злоб-

ные нападки на его личность и искусство. Эта «единственная в

своем роде» статья, конечно, являлась (на что справедливо ука-

зывал Стасов) плодом «близорукости и отсутствия понимания

великого музыкального явления», но вместе с тем она свиде-

тельствовала и о наличии в русской музыкальной культуре кое-

каких консервативных течений, враждебных искусству Листа

160

Сразу же после киевских концертов Лист, познакомившись с

К. Витгенштейн, навещает ее в Воронинцах

161

. Затем через

Львов, Черновицы, Яссы и Галац едет в Константинополь. В се-

редине июля он возвращается на Украину, в Одессу, где дает с

громадным успехом шесть концертов

162

. Здесь он снова встре-

чается с К. Витгенштейн; они впервые обсуждают планы буду-

щей совместной жизни. Из Одессы Лист в первых числах сен-

тября выехал в Елисаветград, где Николай I производил смотр

войскам и присутствовал на их линейном учении. Возможно, что

эта поездка Листа была связана со стремлением его смягчить

раздраженного и деспотичного царя и получить его разрешение

на расторжение брака К. Витгенштейн с кн. Николаем Сайн-Вит-

генштейном, одним из приближенных к русскому двору военных.

Во всяком случае, по дороге в Елисаветград из Николаева Лист

в приподнятом настроении писал матери, что «разрешение его

171

жизненного вопроса — близится», что «в такой же степени не-

ожиданное, как и решающее событие, кажется, склоняет чашу

весов на сторону счастья»

163

. Следовательно, он уже тогда при

определении своих «жизненных задач» думал о браке с К. Вит-

генштейн, который, в конечном счете (и он это прекрасно пони-

мал) зависел от Николая I. Однако никаких документов, под-

тверждающих эту более чем вероятную причину поездки Листа в

Елисаветград, до сих пор не обнаружено. Известно лишь, что

Лист дал там между 13 и 20 сентября несколько концертов, ко-

торыми закончил период своих больших концертных поездок.

О выступлениях Листа в Елисаветграде в периодической

прессе нет никаких упоминаний. Зато превосходное описание

обстановки этих выступлений оставил в своих мемуарных' за-

писях поэт А. А. Фет, который служил тогда в армии и нахо-

дился во время маневров в Елисаветграде. «Еще задолго до

первых ч^сел сентября,—пишет Фет,— стало сбираться все, что

содействовало многолюдности и блеску царского смотра... Все,

что только в городе оставалось не занятым офицерами, было

переполнено приезжими помещиками.

«Чтобы придать эстетическому кругу особый блеск, — про-

должает далее Фет, — приехал и гремевший тогда в Европе лю-

бимец Жорж Занд Франц Лист и остановился у полковника

Османа. Тут, кажется, по ночам он проигрывал гораздо боль-

ше того, что днем выручал за свои концерты.

«Трудно описать тот энтузиазм, который он производил и

своею игрою и своей артистической головой с белокурыми, за-

чесанными назад волосами».

Концерты Листа проходили при большом наплыве публики

в летнем театре, предназначаемом для драматических предста-

влений. Тот же Фет пишет: «Состроенный на скорую руку до-

счатый театр был не только весьма красив на вид, но и оказы-

вал обществу значительные услуги. Кроме чередовавшихся изо

дня в день представлений русской и французской трупп, и Лист

давал в этом театре несколько раз свои концерты»

164

. Таковы

были условия, в которых проходили прощальные выступления

Листа, без сожаления расстававшегося с шумной деятельно-

стью концертирующего виртуоза.

Столь решительный и крутой поворот на жизненном пути че-

ловека, к которому были прикованы взоры всего мира, не мог не

вызвать оживленных толков. Казалось непостижимым, чтобы ар-

тист, находящийся в самом расцвете своего удивительного даро-

вания, добровольно покинул концертную эстраду. Однако это

было так, и это, как мы увидим ниже, имело глубокие осно-

вания.

40-е годы, несомненно, являлись наиболее бурными и неспо-

койными годами в жизни Листа. То была эпоха брожения, кипе-

ния еще не устоявшихся сил. Лист интенсивно концертировал,

вел связанный с этим концертированием скитальческий образ

172

жизни. Сегодня он был в одной стране, завтра — в другой. Всю-

ду он был на виду. И всюду с наслаждением отдавался он всем

рассеяниям странствующей светской жизни: приемам и собра-

ниям, товарищеским кутежам, картам, увлечениям женщинами

Его деятельность в ту пору носила едва ли не самый напряжен-

ный характер. Он жаждал дать исход накопившимся силам,

найти забвение от светской и разбросанной жизни, кото-

рая была ему продиктована деятельностью виртуоза. Однако

среди всего шума этой жизни, среди сменяющихся увлечений и

привязанностей, то возвышенных и поэтических, то страстных и

чувственных, то мучительных и напряженных, Лист где-то в глу-

бине души переживал тяжелый кризис. Жизнь достигла пере-

вала, и он все чаще вспоминал строки Данте: «Земную жизнь

пройдя до половины...»

166

. Нужно было устраивать свою судьбу

окончательно и определенно (и он чувствовал, что уже достаточ-

но созрел для этого), а все еще не было твердой опоры под но-

гами, не было возможности жить как хочется, свободно отдаваясь

творчеству. «35 лет!—пишет он из Сексарда матери в день сво-

его рождения, в один из тех редких моментов передышки, когда

можно было подумать о прошлом и будущем.— В середине моей

жизни, моих планов, моих стремлений, обращаюсь я к Вам, до-

рогая матушка, всем своим существом и всем сердцем стремясь к

Вам, которая ко мне всегда была так нежна и добра. До сих пор

мне еще не удалось построить домик, который должен хранить

мою славу, мое честолюбие, хотя я и не ощущаю нехватки ни в

материале, ни даже в земельном владении. Стены и комнаты до-

ставят мне еще немало огорчений и забот, пока я смогу завер-

шить постройку различных этажей по моей идее. Не проявляйте,

поэтому, нетерпения и недоверия ко мне! Вы можете быть увере-

ны, что я в большой степени обладаю твердой волей, самобытным

талантом, который я развил и укрепил занятиями и практи-

кой. В ближайшее время проделанная работа даст о себе

знать»

1б7

С каждым годом труд странствующего виртуоза становился

для него все более и более тягостным, подчас невыносимым. Ему

приходилось поступать вопреки своим вкусам и желаниям, идти

на всяческие уступки публике, а порой становиться ее рабом.

Сколько бы впоследствии ни писал он, что уступчивость его пуб-

лике была «ошибкой», в которой он «искренне раскаивается»

168

без этой уступчивости, и он это отлично знал, ему вряд ли уда-

лось бы столь успешно концертировать. Он на себе испытал, что

значит положение художника-исполнителя в условиях буржуаз-

ного общества, где «даже мыслящим и самым храбрым, к числу

которых я имел гордость причислять самого себя, чрезвычайно

трудно сохранить свое лучшее «я» от жадных, смутных и, не-

смотря на свое большое количество, неразумных «мы»

169

. Он по-

нимал, что отстаивать свои убеждения и «исполнять только те

произведения, которые сам считаешь лучшими, независимо от

173

того, нравится ли это людям или нет»,— подчас бывает практи-

чески невозможно. Ибо исполнитель в условиях буржуаз-

ного общества всецело находится в зависимости от сочувствия и

одобрения публики. Он «связан в полете своей фантазии», он

«повсюду встречает препятствия к гармоническому развитию

своих способностей». В этом отношении другие художники, на-

пример, живописец и скульптор, находятся в несравненно луч-

шем положении. «Ни одному из них, — заключает Лист, — не

суждено попадать в неприятные и оскорбительные ситуации, воз-

никающие в результате ежедневного и непосредственного обще-

ния с публикой» *. На сколько-нибудь существенное изменение

обстановки в ближайшем будущем Лист, зная хорошо отношение

правящих классов к искусству, не рассчитывал: «Было бы безу-

мием,— писал он Массару,— разделять иллюзии относительно

возможности каких бы то ни было улучшений в ближайшие годы.

Здесь, как и везде, деньги решают все»

171

Несомненно, что это подневольное, «оскорбительное» положе-

ние, наряду с неуклонным стремлением к созданию нормальных

условий для творчества, было одной из главных причин, из-за

чего Лист так рано оставил свою исполнительскую деятельность:

он ушел с эстрады, чтобы не растрачивать себя по пустякам и

не профанировать свое искусство; он расстался с самым

дорогим для себя ради сохранения ^своего

лучшего я».

Величайшая трагедия Листа заключалась в том, что он

как

исполнитель был при жизни не понят. Перед ним, конечно,

преклонялись, ибо нельзя было устоять перед ослепительной

мощью его виртуозности, но существо его исполнения для боль-

* Зло и саркастически отзывается Лист о буржуазной публике, о так

называемых «ценителях искусства», которые ждут от художников-исполни-

телей сильных ощущений, а сами «боятся всего, что требует малейшего

напряжения ума». С горькой иронией и в то же время с нескрываемым

издевательством над публикой называет он, например, некоторые свои кон-

церты «музыкальными сеансами», на которых он вынужден импровизировать

на такие, заданные ему темы, как «Миланский собор» или «Железная доро-

га», или даже «Что лучше: жениться или остаться холостяком». Он пишет

в письме к Массару о своих концертах в Италии: «Некий честный

буржуа, пожелавший заняться прогрессом индустрии и достижением воз-

можности доехать из Милана до Венеции за шесть часов, дал мне в каче-

стве темы: La strada di ferro [железная дорога]. Чтобы это проде-

лать, я не имел бы другого средства, кроме непрерывных глиссандо; но так

как в этом случае мне следовало бы опасаться сломать кисть руки во время

бега взапуски со стремительно мчащимся паровозом, то я скорее развернул

другую записку. И как Вы думаете, что я в ней нашел? Один из важнейших,

разрешимых лишь при помощи арпеджио, вопросов человеческой жизни, мо-

гущий быть распространенным на все: на религию, на психологию, на фило-

софию, на народное хозяйство. Я прочел: «Что лучше: жениться или

остаться холостяко м?» Так как я мог бы ответить на этот вопрос

лишь бесконечной паузой, то я предпочел напомнить аудитории слова одно-

го мудреца: «Какое ни принять решение, жениться ли или остаться холостя-

ком— все равно будешь в нем раскаиваться»

170

174

шинства (для «жадных», «смутных», «неразумных» «мы») оста-

валось недоступным.

Он стремился широко пропагандировать своими концертами

и транскрипциями творчество Бетховена, Шуберта, Берлиоза, он

стремился в настоящем смысле этого слова просвещать

слушателей, а ему рукоплескали за «Хроматический галоп»,

«Бравурный вальс» и тому подобные вещи.

Он поднял фортепианное искусство на небывалую высоту,

создал концертный пианизм в его современном виде и ввел но-

вые формы концертирования (сольные фортепианные вечера), а

его укоряли в «самонадеянности», в «излишней самоуверенно-

сти» и т. д.

Он впервые поставил проблему точного исполнения класси-

ков и пытался практически разрешить ее, а его обвиняли в

«вольностях», в «легкомыслии» и чуть ли не в «искажении клас-

сиков».

Наконец, он стремился к широкой благотворительности и

бескорыстно, чисто по-человечески, помогал всем, кому мог, а

его действия подчас рассматривали как «позерство» или «куль-

туртрегерство».

Одним словом, величие дела, ради которого он шел на лю-

бые неудобства и жертвы, оставалось далеко не раскрытым.

Лишь немногие, как, например, Стасов, действительно понимали,

что «Лист был, в самое важное для Европы время, настоящим

докладчиком ее, по ее же собственным делам, и заставил ее

вдруг узнать ее же собственные богатства, дотоле ей неизвест-

ные». Лишь немногие осознавали, что «всем этим он двинул ее

сильной рукой вперед, и Европа без него, быть может, еще дол-

го не поднялась бы по музыкальному делу на ту высоту пони-

мания и развития, на которой нынче стоит»

172

. Для большин-

ства же он в лучшем случае был магом, чародеем, фокусником, от

которого ждали неизведанных ощущений, виртуозных трюков,

ослепительно-красивых или томно-влекущих звучаний и т. п. Он

прекрасно чувствовал и понимал это почти с самого начала сво-

ей исполнительской деятельности. Вспомним, например, что пи-

сал он о днях своей юности Массару: «...я плакал тогда над тем,

что другие называли моим «успехом» — ведь я достаточно ясно

должен был понимать, что толпа стремится к артисту лишь ра-

ди мимолетного развлечения, но вовсе не ради того, чтобы по-

настоящему приобщиться к откровениям искусства»

173

. Или то,

что сообщал он Ж. Санд в уже цитированном выше «Письме

баккалавра музыки».

Стоит ли удивляться после этого, что Лист на разных эта-

пах своей виртуозной карьеры всерьез подумывал о прекраще-

нии исполнительской деятельности, отнимавшей у него к тому

же бездну времени. В 1837 году, еще до начала больших кон-

цертных поездок, он откровенно признавался Ламенне: «Неуж-

то я безжалостно обречен на профессию скомороха и развлека-

775

теля салонов?»

174

. А годом позже он довольно пространно пи-

сал Массару: «В самом деле, мой друг, едва ли существует явле-

ние более гротескное, чем странствующий музыкант! Я не знаю

никого другого, обладающего столь печальным обликом, находя-

щегося в столь неловком положении, как он, кочующего из

страны в страну, из города и город, с места на место: странству-

ющее чудо среди неизменных чудес природы! Однодневная знаме-

нитость в тени ветхих, переживающих столетия имен, бесполез-

ный паладин, ненужный трубадур, добавляющий звуки своей ги-

тары к раздирающим мир социальной дисгармонией хаосу и бес-

порядкам!»

170

Столь горькие признания звучат у него и во вре-

мя апогея концертной деятельности, в начале 40-х годов. «Я не

знаю, — пишет он М. д'Агу в 1842 году, — что мне сделать,

чтобы выпутаться из этой карьеры виртуоза»

. Ей же, годом

раньше, он сообщает: «Это фатальное призвание артиста состав-

ляет мое несчастье. Жизнь моя иссушена; она сурова и мрачна,

как жизнь игрока, и игра, в которую я играю, слишком затяну-

лась. Вы понимаете меня, дорогая Мари? И есть ли у Вас хоть

капля жалости ко мне»

177

. О том же самом пишет он в 1844 году

Ф. Лихновскому: «То, что называют моим огромным успехом,

нисколько не утешает меня в моей внутренней печали»

178

При таком положении вещей Лист, естественно, часто впа-

дал в мрачное, беспокойное, порой отчаяннее настроение; Он

искал забвения в светском разгуле, но посЛе него лишь еще бо-

лее впадал в уныние, чувствовал, что задыхается. Творчество—

вот, что было наиболее надежным прибежищем, его спасением,

его «путеводной звездой». И он все чаще и чаще задумывался о

том, как создать себе нормальные условия жизни, при которых

можно было бы творить без помех. Он, конечно, понимал, что

такие условия он сможет получить только с прекращением своей

виртуозной карьеры; одно с другим было несовместимо. Но как

осуществить задуманное? Где найти место для сосредоточен-

ной работы? Наиболее желательным казалось ему возвращение

на родину. Родина манила его к себе, и он всячески старался

получить там условия для свободного творчества. Уже в 1840 го-

ду он пишет в цитированном письме к Шоберу: «Я истосковался,

изголодался и мечтаю только о том, чтобы возвратиться в Вен-

грию. Каждое воспоминание о ней коренится глубоко в моей ду-

ше...»

179

. В 1842 году в письме к Иштвану Фай он сообщает, что

поселиться и работать на родине

—

его мечта. «Ты совершенно

прав, дорогой Фаи, — пишет Лист, — когда говоришь, что нигде

я не смогу жить и действовать в соответствии с своей волей

так, как вВенгрии. Ия надеюсь, и даже, хотел бы сказать,

уверен, что так оно и будет... Об этом я писал недавно Лео

Фештетичу, которому я многим обязан и чьей дружбой я всег-

да буду дорожить. Как только для меня найдется в Пеште

подходящее место, я незамедлительно прибуду с моим легким

багажом и останусь до тех пор, пока вы будете нуждаться во

176