Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

ЛАЯ меня составит удовольствие и обязанность, по возмож-

ности, содействовать распространению произведений Глин-

ки, к которым я всегда питал самую искреннюю и восторжен-

ную симпатию...»

Как только Аист получил партитуру «Арагонской хоты», он

исполнил ее в одном из веймарских симфонических концертов.

Об этом он писал другу и поклоннику Глинки, В. П. Энгель-

гардту, принимавшему непосредственное участие в издании

глинкинских сочинений: «Благодарю Вас за присылку четырех

партитур Глинки, напечатанных благодаря Вашим стараниям;

мне очень приятно в то же время сообщить Вам, что «Хоту»

только что исполняли с величайшим успехом, в самый новый

год, здесь, на большом придворном концерте. Уже на репетиции

понимающие музыканты, которых я, к моему счастью, нахожу в

числе членов нашего оркестра, были поражены и восхищены жи-

вой и острой оригинальностью этой прелестной пьесы, отчека-

ненной в таких тонких контурах, отделанной и законченной с

таким вкусом и искусством! Какие восхитительные эпизоды,

остроумно связанные с главным мотивом..., какие тонкие оттен-

ки колорита, распределенные по разным тембрам оркестра!.. Ка-

кая увлекательность ритмических ходов от начала и до конца!

Какие самые счастливые неожиданности, обильно исходящие из

самой логики развития! И как все тут на своем -месте, как все

бодрит ум ласкает и возбуждает слух, ни на мгновение не

утомляя! Вот что мы чувствовали на этой репетиции, а вечером

после концерта мы твердо решили снова послушать эту вещь и

познакомиться с другими сочинениями Глинки»

Трогательную любовь к творчеству Глинки Лист сохранил

до конца своих дней. В 1864 году он говорил Арнольду: «...вы

правы, что любите и обожаете вашего большого-маленького

Глинку. Его талант еще недостаточно признан не только у ино-

странцев, но даже у русских. Идите за ним, идите за ним, не

покидайте его, — это лучший образец вам, русским музыкан-

там...» В 1879 году, благодаря Л. И. Шестакову за присылку

полной партитуры «Руслана и Людмилы», он, как бы вспоми-

ная свое увлечение музыкой Глинки в молодости и оценивая ее

значение, писал: «Ваш знаменитый брат Глинка занимает круп-

ное место в увлечениях моей молодости, надо сказать, очень

разборчивых. Гений его мне стал известен с 1842 года и в моем

последнем концерте в Петербурге в 1843 году я играл «Марш

Черномора» из «Руслана и Людмилы» и блестящее переложе-

ние Фольвейлера многих мотивов из этой же оперы. Глинка

остается патриархом-пророком музыки в России»

Русские музыканты никогда не забывали об исключительном

отношении Листа к Глинке и о той роли, которую Лист сыграл

в жизни Глинки. Устами Балакирева и Стасова они выразили

свою благодарность и признательность великому венгерскому

художнику.

С А. С. Даргомыжским Лист познакомился в 1843 году,

вероятно, на вечеринке, устроенной в честь венгерского музы-

канта Глинкой. Это знакомство было кратким и не оставило

сколько-нибудь заметных следов в творческой деятельности Дар-

гомыжского. Оригинальных произведений Листа Даргомыжский

почти не знал и, естественно, не мог высказать к ним своего от-

ношения. Лист же знал ряд сочинений Даргомыжского, некото-

рые из них высоко ценил, а одно — «Тарантеллу», написанную

для фортепиано в три руки (с постоянной педалью в басу на

двух нотах)—переложил в позднейшие годы для фортепиано в

две руки

Во время своего двукратного пребывания в Петербурге Лист

сблизился и с В. Ф. Одоевским. Он бывал и играл у него в

салоне, неоднократно встречался с ним в различных местах. Од-

нако, как это ни странно, Одоевский не написал об игре Листа

ни одной специальной статьи. Единственная работа его, связан-

ная с именем Листа,—рассказ «Фантазия Листа, переписанная с

нездешнего языка на грубый житейский»,—не имеет прямого от-

ношения к Листу и ровно ничего не говорит нам о его пианисти-

ческом искусстве

. Надо полагать, что Одоевский, воспитанный,

как и Глинка, в традициях фильдовской школы, не мог сочувст-

вовать пламенному, «штурмующему небо» пианизму Листа и, не

желая высказываться в отрицательном плане о явлении, вели-

чину кото ого он отлично сознавал и перед которым склонялся

в почтительном изумлении, предпочел хранить молчание

. В

позднейшие годы Одоевский, будучи в Веймаре, имел возмож-

ность познакомиться с оригинальными (симфоническими и фор-

тепианными) произведениями Листа. Но он, как известно, не

стал их поклонником.

Отношение Листа к Одоевскому было неизменно дружеским

и внимательным. Об этом свидетельствует хотя бы надпись,

сделанная Листом на титульном листе одного сборника старин-

ных песен, подаренного им Одоевскому в 1857 году в Веймаре:

«Аи Prince Wladimir Odojewsky —un menetrier du XIX siecle

son tout devoue serviteur F. Liszt. Weimar, Fevrier 1857. [Князю

Владимиру Одоевскому

—

странствующий музыкант (мене-

стрель) XIX века, всей душой преданный Ф. Лист. Веймар,

февраль 1857]. Эта надпись Листа дышит искренней теплотой

высоким уважением к русскому коллеге

Концертируя в 1843 году в Москве, Лист познакомился с

целым рядом писателей и артистов. Он неоднократно бывал в

доме Н. Ф. Павлова и его жены Каролины Павловой (на Рож-

дественском бульваре) —одном из центров литературной жизни

Москвы, где часто в оживленных спорах просиживали до глу-

бокой ночи А. И. Герцен, Т. Н. Грановский, П. Я. Чаадаев и

их противники — К. С. Аксаков, бр. Киреевские, А. С. Хомя-

ков, С. П. Шевырев; заезжал он к Чаадаеву, вероятно, в один

из понедельников, когда от часа до четырех Чаадаев обычно

устраивал у себя, в скромном кабинете холостой квартиры на

Новой Басманной, приемы; встречался с различными писате-

лями и в домах московской знати. Возможно, что Лист также

посещал литературные салоны Д. Н. Свербеева и А. П. Елаги-

ной, являвшиеся в ту пору местом свободного обмена мыслями

творческого общения.

Сблизился Лист и с двумя крупнейшими московскими музы-

кантами того времени: А. Н. Верстовским и А. Е. Варламовым.

С Верстовским Лист познакомился сразу же по приезде в Моск-

ву, ибо от Верстовского, как инспектора дирекции Московских

театров, во многом зависела организация концертов Листа. «Лист

Москву свел с ума,—писал Верстовский Гедеонову,—играет вез-

де и для всех... Я не помню ни одного из артистов в Москве, ко-

торого бы сразу [так] полюбили»

. В устах Верстовского, кото-

рый знал артистический мир досконально,— это, несомненно,

высшая похвала. Свои впечатления от игры Листа и его лично-

сти Верстовский с наибольшей силой выразил в письме к М. П.

Погодину, написанном в мае 1843 года:

«И Вы хороши! Напиши, напиши. А когда? Я рву свобод-

ную минуту для окончания своей оперы

. Как ни один квар-

тальный с просителя не рвет магарыч! Денно и нощно пишу

партицию окончательную! С глазами не справлюсь! И какую

еще задачу задали?! О Листе! Да о нем и его необычайном даро-

вании годичного труда недостанет описать его в письме. Он

такой артист, которого Европа еще не имела ни на каком ин-

струменте. Начнет играть что-нибудь Мейербера, так и тот жа-

леет, что ему не удалось того придумать, что этот добавляет...

Начал играть увертюру из «Телля» — Россини повыдергал бы

половину своего хохла от досады, что ему не входили в мысль

делаемые Листом украшения... А как это описать, что я на днях

к нему заехал вечером и довольно поздно нахожу его сидящим

на полу—и около него ревет неистовый хор цыган, от которых

он в восхищении. После нескольких песен он вскочил к фортепья-

нам и начал играть полную, во всех строгих правилах фантазию

на цыганские мотивы! И как играл! И что играл! Удивил просто

своим быстрым соображением! А меня удивить нелегко: я и

сам, бывало, в старину сяду фантазировать — так интонации

только что держись! В этом как импровизатор он дивен; как

фортепьянист он октавами играет, что чего лучше фортепьянисты

не всегда и одними пальцами сыграют. Это он доказал в увер-

тюре из «Стрелка», а еще понятнее в балладе Шуберта «Erlko-

nig»; в пассажах кантабильных извлекает из фортепьян то, чего

ни один знаменитый фортепьянист не достигал. В Фильде было

подобное, но только в фигурах плавных, не столько сложных,

как у Листа, которого чтоб вернее и полнее оценить, надо стоять

ближе к его инструменту и вслушиваться в развитие им распо-

лагаемых фигур: вдали от силы звуков и от его довольно креп-

кой игры сливаются многие пассажи, почему и недоступно каж-

дому вполне удостовериться до какой степени он играет трудно-

Тальберг был лучший фортепьянист в России, но он оправдал

лучше всех Листа, говоря, что он в сравнении с Листом во мно-

гих пьесах его только что ученик!!

«Как литератор Лист давно уже знаком по «Музыкальной

газете», издаваемой прежде Фетисом, где много его статей, пре-

исполненных глубиной музыкальных сведений и мастерского пе-

ра, иногда с желчью опытного журналиста. Его

много

статей не-

подписанных, и я забыл, как он называл себя. Это можно оты-

скать. Над кем он пустится потешаться, так тому житье плохое!

Как человек

—

сердца необыкновенно мягкого и доброго, не

Гарпагон Рубини. К Листу всякий день приходят толпы бедных,

и артистов и просто нищих, и он их щедро оделяет... На его имя

во вторник в немецкой кирхе собрали, кажется, уже 10 тысяч, а

он только что сыграл немного на органах. В этом особенного

быть ничего не может: в духовной музыке не то, что в нашей,—

чертобесия нет! Он так добр, что, если бы его не удерживали,

он о себе забыл бы, наверное. Одного моего слова было доста-

точно, чтобы он играл в бенефис Усачева, который по его мило-

сти сделал то, чего никогда и не думал

. А, кажется, Мочалов

и пьян не был! Быстроту его соображения музыкального я ви-

дел на опыте. Ему хотелось иметь несколько моих напечатанных

пьес. У меня их немного—не потому, что недостает, что печа-

тать, а потому, что их никто не покупает и не стоит печатать. А

что

напечатают, то большую часть отсылают в Лейпциг! Но это

стороннее дело! Я привез к нему несколько собранных моих пе-

сен, между прочим и мой Колокольчик и мою Цыганскую песню»

о чем он никогда и не слыхивал. Он сел за фортепьяны и на-

чал играть и певческую партию и аккомпанемент, с такой верно-

стью идее, что меня изумило! Не удовольствовался он аккомпа-

нементом легким

—

начал приделывать свой, да какой! Любой

консертант пальцы переломает, да года два будет и-зучквать к

своему консерту!..»

Нет сомнения, что Лист в то время познакомился не только

с песнями Верстсвского, но с рядом его произведений в других

жанрах; ему не могло не импонировать настойчивое стремление

Верстовского к народности, интерес его к старинным поэтиче-

ским образам, демократизм музыкального языка, борьба с «не-

пререкаемым/1 авторитетами», национальная самобытность стиля.

Однако мы не располагаем достоверными сведениями, которые

позволили бы нам точно определить отношение Листа к творче-

ству этого выдающегося русского композитора.

С Варламовым Лист сблизился, пожалуй, еще больше, чем с

Верстовским; их краткой дружбе не препятствовали никакие

официальные отношения. Современники свидетельствуют, что

пение Варламова и романсы последнего неизменно приводили

Листа в востоог, и что Лист часто запросто бывал в доме у

Варламова

. Повидимому, в романсах и песнях Варламова Ли-

ста особенно привлекала мелодика широкого русского песенного

склада, движущаяся легко, естественно и непринужденно, эмо-

ционально искренняя, проникнутая теплым чувством музыка.

К сожалению, Лист не оставил нам ни одной транскрипции ро-

мансов или песен Варламова; даже всемирно известный «Крас-

ный сарафан» прошел мимо его творческого внимания.

Зато Лист мастерски обработал в нескольких вариантах про-

изведение другого московского («опального») композитора, пре-

бывавшего в 1837—1842 годах в Москве в полулегальной коман-

дировке, а в 1842 году высланного по повелению Николая I в

Коломну. Это—песня «Соловей» Алябьева, написанная на сло-

ва Дельвига и получившая исключительную популярность в бы-

ту, на концертной эстраде, в опере (как вставной номер), песня,

обошедшая все страны мира.

Мелодия «Соловья» подвергалась бесчисленным виртуозным

обработкам—вокальным и инструментальным; транскрипция Ли-

ста, несомненно, занимает среди них одно из первых мест; она

во многом способствовала широкой славе этой песни. Алябьев,

который лично так и не познакомился с Листом, высоко оценил

переложение Листа. 20 августа 1842 года он писал нотоиздателю

М. Бернарду: «Я имел честь получить Ваше любезное письмо с

пятью экземплярами «Соловья», в транскрипции г-на Листа; я

очень польщен, что мой романс мог заинтересовать такого знаме-

нитого автора, как г. Лист, музыка его восхитительна»

Интерес, проявленный Листом к «Соловью» Алябьева, не

был, конечно, случайным. Помимо высоких музыкальных до-

стоинств мелодии песни (вспомним, например, что Чайковский

не мог ее слушать «без слез»), она принадлежала к той группе

«русских песен» Алябьева, которые были в большей или мень-

шей степени близки к народным (крестьянским и городским)

образцам. А к народному творчеству, в частности к русскому

фольклору, Лист всегда относился с вниманием и любовью; он

считал, как и многие русские музыканты, что нигде характер на-

рода не выявляется так явственно и полно, как в его музыке

Известно, например, что самым любимым удовольствием Ли-

ста во время его пребывания в России было слушание русских

народных песен. Ему их играли и пели и в домашней обстанов-

ке, и в специальных концертах, и на торжественных приемах

устраиваемых в его честь. «Равнодушно внимал он,

—

описывает

современник одного из подобных приемов в Москве,—известным

увертккам, которые разыгрывает сам лучше, чем все оркестры

мира; ко когда раздались русские песни, он весь превратился во

внимание. Бил такт, вторил им жестами; не белы-то снеги по-

казались ему слишком печальны, но зато плясовая песня мешала

ему спокойно сидеть на стуле... Музыкальная натура его сказы-

валась при каждом новом звуке...»

Русские песни, как

венгерские, Листу приходилось слушать

Преимущественно в исполнении цыган; это еще более возбужда-

ло его интерес к ним, так как к цыганскому исполнению он еще

с детства привык и питал к нему всегда пристрастие

. Русские

цыганские хоры, особенно московский (под управлением Ильи

Соколова), приводили его в восхищение; каждую свободную

минуту использовал он для того, чтобы еще лучше познакомить-

ся с их своеобразным искусством. Почти все современники отме-

чают эту «страсть» Листа. Пишут об этом в своих воспомина-

ниях А. В. Мещерский и И. А. Арсеньев

; сообщает

об этом, как мы уже видели выше, А. Н. Верстовский. Упоми-

нает об этом в своем дневнике и молодой Герцен (запись от

1 мая 1843 года): «Вчера дикий концерт цыган. Для Листа это

было ново, и он увлекся. Музыка цыган, их пение не есть про-

сто пение, а драма, в которой солист увлекает

хор —

безгранич-

но и буйно»

Не нужно, конечно, забывать, что в те времена исполнение

цыганских хоров еще не выродилось в то ресторанно-бесшабаш-

ное пение, к которому оно свелось позднее. «Тогда еще, — вспо-

минает один из любителей цыганского пения,—цыгане не опош-

лились так, как теперь; они не отдавали себя, так сказать, в

аренду содержателям загородных ресторанов, и поэтому не были

вынуждены ежедневно ломать и тратить свежесть своих молодых

голосов на повторение сотни раз, по требованию невежественных

посетителей, пошлых романсов... Хотя я встречал тогда нередко

людей, несочувственно относившихся к пению цыган и не при-

знававших его прелести, но я до сих пор остаюсь при том мне-

нии, что оно неподражаемо, и это мнение не мое личное, как. ди-

летанта, а было подтверждено неоднократно такими музыкаль-

ными авторитетами, как, например, знаменитым Листом и мно-

гими другими. Упоминая об этом, я разумею пение не нынеш-

них цыган, а знаменитых хоров прежнего времени (то есть тех

хоров, которые слыхал Лист.—Я. М.). Их истинная виртуоз-

ность, если можно так выразиться, состояла в верном понимании

и художественном выражении наших национальных русских и

малороссийских мотивов. Сохраняя истинно народный, свой-

ственный русским и малороссийским песням грустный или иг-

ривый характер, цыгане умели модулировать их по-своему и,

ничего не изменяя в их наивности, с необыкновенным искус-

ством выражали всю поэзию этих мелодий»

Возможно, что и «Соловья» Алябьева Лист впервые услыхал

в цыганском исполнении, ибо эта песня тогда с огромным успе-

хом исполнялась знаменитой цыганкой Танюшей, той самой

Танюшей, пением которой восхищался еще Пушкин

. Во всяком

случае, транскрипция «Соловья» была издана Листом вместе с

транскрипцией песни П. П. Булахова «Ты не поверишь, как ты

мила», которую Лист, несомненно, слышал у цыган. Эта пес-

ня Булахова, которая у Листа прямо называется «Цыганской

песней», была в свое время чрезвычайно популярна; она упрочи-

лась не только в репертуаре «цыганского пения», но

перешла в

МИХАИЛ ИВАНОВИЧ ГЛИНКА

С дагеротипа С. Л. Левицкого (1842 г.)

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ СЕРОВ

С фотографии

городской быт; ее распевали в самых разных кругах русского

общества наряду с другими песнями городского происхожде-

ния

С цыганским исполнением связана у Листа и такая пьеса,

как «Воспоминание о России» («Souvenir de Russie»), возник-

шая в начале сороковых годов, во время пребывания в Петер-

бурге, под непосредственным впечатлением услышанных русских

песенных мелодий, а также его известные обработки двух укра-

инских народных песен

—

«Ой, не ходи, Грицю» и «Вшть в1три,

BiioTb буйш», возникшие в 1847 году. Первая песня обработана

им в виде фантазии и названа «Украинской балладой» («Дум-

кой»); вторая—сделана в плане свободной поэтической импрови-

зации (достаточно сказать, что народная песня имеет трехдоль-

ный размер, а Лист излагает ее в двухдольном) и названа «Жа-

лобой» («Complainte») с подзаголовком «Думка»

Повышенный интерес к русской (и украинской) народной

песне Лист сохранил и в последующие годы. Так, в 186-0- году,

во время музыкального фестиваля в Карлсруэ, он с огромной

любовью говорил Ю. Арнольду о русских песнях: «У ваших

народных песен такое богатство склада мелодического, гармони-

ческого и ритмического, какого нет ни у одного другого народа

в Европе»

. А когда в семидесятых годах ему были присланы

сборники русских народных песен, и в частности известный

сборник Римского-Корсакова, он сразу же выразил свое удо-

влетворение. «Вы мне прислали... —писал он 11 марта 1878

года из Будапешта нотоиздателю В. В. Бесселю, — «народные

русские песни, собранные Н. Римским-Корсаковым», которого я

глубоко уважаю и которому симпатизирую. Скажем откровенно:

народная русская музыка не может быть более прочувствована и

лучше понята, чем Римским-Корсаковым. Он записывал народ-

ные песни с редким пониманием, а его гармонизацию и акком-

панементы я нахожу изумительно однородными и соответствую-

щими (adequates) песням»

Незадолго до смерти Лист сам обрабатывает одну русскую

народную песню и под названием «На прощание» посвящает

сделанную обработку своему любимому русскому ученику А. И.

Зилоти. Песня, положенная Листом в основу этой пьесы,

повидимому, является одним из вариантов известной русской на-

родной песни «Уж ты, степь ли моя, степь Моздокская». Скупы-

ми, приглушенными средствами, но очень выразительно, излага-

ет Лист мелодию песни; предчувствуя близкую смерть, он слов-

но прощается с любимым русским искусством

* *

"к

Во время своего первого пребывания в России Лист позна-

комился с двумя молодыми русскими музыкантами, которые

впоследствии находились с ним в весьма близких, хотя и разных

по характеру, отношениях. Этими молодыми музыкантами, во-

сторженно откликнувшимися на первые же концертные выступ-

ления Листа, были Серов и Стасов; оба они состояли с Листом

в переписке и не раз виделись с ним лично.

Взаимоотношения Листа и Серова сложились следующим об-

разом. В 1847 году Серо®, будучи чиновником симферопольской

уголовной палаты, обратился к Листу, концертировавшему то-

гда на юге России, с просьбой просмотреть сделанное им, Серо-

вым, переложение увертюры «Кориолан» Бетховена и сообщить

свое мнение об этом переложении. Вместе с письмом Сероа от-

правил Листу и указанное переложение. Лист ответил Серову из

Елисаветграда, накануне своего последнего концерта: «Я Вам

очень благодарен, — писал он тогда, — за любезное воспомина-

ние, которое Вы обо мне сохранили со времени нашего свидания

в Петербурге, и прошу тысячу раз извинить меня, что я так дол-

го не отвечал на Ваше столь милое и интересное письмо. Музы-

кальные мнения, излагаемые Вами, совершенно тождественны с

моими и уже давно живут у меня в голове, и потому я о них не

буду здесь распространяться. Самое большее, что найдется один,

только один пункт, в котором наши взгляды заметно расходятся,

но этот пункт

—

не что иное, как моя скромная особа. Вы види-

те, что я нахожусь в весьма затруднительном положении и вый-

ду из

него

самым простым способом: искренне поблагодарив Вас

за Ваше слишком лестное мнение, которое Вы составили обо мне.

«Увертюра «Кориолан»—одно из тех необыкновенных произ-

ведений sui generis [в своем роде] с монументальным фундамен-

том (саггё par la base), у которых нет

ни

предыдущего, ни после-

дующего в числе произведений подобного же рода. Помните ли

Вы начало шексплрова «Кориолана» (сцена I, акт I)? Это един-

ственный pendant, который я ему нахожу между созданиями че-

ловеческого гения. Прочтите снова эту сцену и сравните, пораз-

мыслив, обе вещи. Вы достойны этих высоких наслаждений

искусства по горячей ревности, с которой ему служите. Ваше

фортепианное переложение увертюры «Кориолан» делает вели-

чайшую честь Вашей художественной совести и свидетельствует

о редкой и терпеливой способности, необходимой для того, что-

бы хорошо выполнять подобные задачи»

б6

Несколько позднее, в пятидесятых годах, Серов снова послал

Листу на отзыв сделанные им переложения, на этот раз послед-

них квартетов Бетховена. Лист одобрил эти переложения, сказав

про некоторые из них, что «нельзя сделать лучше в подобном

роде», и известил Серова (письмом от 8 января 1858 года), что

отправил его переложения к Шотту, рекомендуя их издать. Но

издание это, к сожалению, почему-то не было осуществлено

Лист разделял и горячо одобрял многие критические взгля-

ды Серова. В частности, в той полемике, которая завязалась

между Серовым и Улыбышевым по поводу Бетховена, он реши-

тельно стал на сторону Серова. Статья «Улыбышев и Серов»,

опубликованная Листом в 1858 году, красноречиво свидетгль-