Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

но, последний номер «Парафраз» («Шествие»), на который он

обращал особое внимание.

Творчества Ляпунова Лист совсем не знал. Зато Ляпунов

был одним из самых ревностных почитателей великого венгер-

ского музыканта. Его памяти он гюсвятил свои 12 этюдов

трансцендентного исполнения (ор. 11), написанных во всех

диезных (мажорных и минорных) тональностях, в виде про-

должения одноименных этюдов Листа, сочиненных, как извест-

но, только в бемольных тональностях (этюды в диезных тональ-

ностях были Листом только задуманы, но не написаны). Одна-

ко из скромности Ляпунов считал неуместным упоминать об

этом в заглавии

и>

оставил при издании этюдов краткое: «Па-

мяти Ф. Листа». Своему учителю и другу Балакиреву он пи-

сал по этому поводу: «Поместить в заголовке моих этюдов то,

что они служат продолжением этюдов Листа, я считаю неудоб-

ным, потому что в музыкальном мире вообще мое имя совсем

неизвестно, и такой поступок может прямо показаться нескром-

ностью и хвастовством с моей стороны не только для тех, кто

почитает Листа, но и для всех вообще. Поместить свое посвяще-

ние его памяти возможно, и я уже написал об этом Циммерма-

ну. Ведь прежде, чем судить об этюдах по их достоинству, об-

ратят внимание и на заглавный лист»

135

Характерно, что Ляпунов считал это общее посвящение не-

достаточным: последний, двенадцатый этюд цикла имеет у не-

го еще название «Элегия памяти Франца Листа» и по замыслу

представляет как бы своеобразную музыкальную характери-

стику Листа*.

Ляпунова подчас всерьез тревожило увлечение творчески-

ми приемами Листа; он стремился к самобытному выявлению

своих мыслей. «Я начал писать,— сообщал он Балакиреву ле-

том 1909 года,— 2-й фортепианный концерт, из которого написал

уже около трети; здесь меня смущает влияние Листа, от которо-

го не могу отделаться... Листовские приемы в изложении и фор-

ме, когда дело идет о виртуозном сочинении, меня совершенно

порабощают»

137

. В ответ на это он получил превосходный совет

Балакирева: «...что касается до листовских приемов,— писал Ба-

* «Начал я работать над е-то//'ным этюдом,— сообщает Ляпунов Ба-

лакиреву в письме от 24 июля 1904 года,—

но

до сих пор результаты меня

не удовлетворяют.

«Так как этот этюд должен представлять в некотором роде характеристи-

ку Листа, то я хочу, чтобы первая тема имела венгерский характер. Если бы

мне это удалось, этюд этот явился бы с совершенно новым характером в

ряду прочих и внес бы значительное разнообразие».

Работа над этюдом была крайне напряженная; обычная у Ляпунова

повышенная требовательность к себе возрастала ввиду значительности по-

ставленной задачи.

Лишь по истечении нескольких месяцев упорного труда Ляпунов мог с

удовлетворением написать Балакиреву: «Я был занят окончанием 12-го этю-

да, который, наконец, вчера окончил... По крайней мере характеристика

Листа мне здесь удалась, что составляло мою задачу»

136

лакирев,— то не старайтесь их избегать. Первое условие хорошего

сочинения заключается в том, чтобы композитор не насиловал

себя и писал бы по душе, как его влечет, и затем какие приемы у

него скажутся, это дело второстепенное, и я думаю, что у Вас не

сможет оказаться приемов рабских, тождественных с Листом, а

непременно скажется в них и Ваше собственное «я»

133

. Дей-

ствительно, освоение и творческое использование начал листов-

ского пианизма, по существу, сочеталось у Ляпунова со значи-

тельной долей самобытности, с постоянно ощущаемой принад-

лежностью к русской музыкальной школе.

Немало точек соприкосновения с Листом находим мы и в

творчестве Скрябина, Рахманинова, Прокофьева и Шостаковича.

Создавая свой фортепианный стиль, яркий и оригинальный, они,

естественно, не могли пройти мимо прогрессивных завоеваний

листовского пианизма; они много почерпнули и в творческих ново-

введениях Листа.

Гигантская фигура Листа на протяжении многих лет прико-

вывала к себе внимание не только русских музыкантов, но и пи-

сателей, художников, артистов. Начиная с сороковых годов

—

времени, когда Лист приезжал в Россию,— в русской литературе

все чаще начинают появляться самые разнообразные суждения

и отзывы о Листе. Одни писатели, как, например, Герцен, Ога-

*рев, Ал. Тургенев, Павлов, Никитенко, Анненков, Срезневский,

ставят Листа, как музыканта, чрезвычайно высоко; они отмечают

монументальный, страстно-драматический характер его искусства,

его гуманизм и демократические тенденции, идущие от Бетхове-

_ца^

. Другие, вроде Кукольника, склонны ограничивать значи-

мость "литовского искусства и отводят великому художнику ме-

сто всего лишь рядом с «техниками фортепианной игры». Третьи,

как, например, Константин Аксаков, не могут примириться с яр-

кими контрастами, преувеличениями, отсутствием строгости и

спокойствия в игре

140

. Четвертые, как Федор Глинка, сочетают

крайние похвалы с осторожной критикой. Одни (например, Рос-

топчина) пишут целые восторженные стихотворения, в которых

пытаются передать непосредственные впечатления от игры Ли-

ста

141

, другие (вроде Хомякова) ограничиваются сухими, скеп-

тическими замечаниями и с возмущением принимают «чрезмер-

ное» внимание к Листу

142

, некоторые, в более поздние годы,

подчеркивают близость искусства Листа к демократически на-

строенным кругам русского общества

143

, иные, напротив, говорят

о христианском смирении и истинно религиозном настроении,

которыми проникнуты творения Листа. Подобное многообразие

суждений о Листе не было, конечно, случайным. Оно было обу-

словлено характером музыкальной деятельности Листа, слож-

ностью и противоречивостью его творческого пути, за которыми

далеко не сразу открывалась сущность его художественной лично-

сти, а также самим процессом развития русского искусства, весь-

ма сложным и противоречивым, протекавшим в напряженной

борьбе различных направлений. Играли при этом известную роль

и обстоятельства личного порядка.

Естественно, что и отношение Листа к различным представи-

телям русского искусства не являлось одинаковым. Были писа-

тели и художники, с которыми он, в сущности, только равно-

душно встречался и которые не оставили сколько-нибудь замет-

ного следа в его творческой жизни; но были и такие, которые

глубоко интересовали Листа. Из последних в первую очередь

следует назвать Ал. К. Толстого, И. С. Тургенева, скульптора

М. М. Антокольского и художника В. В. Верещагина.

Лист заинтересовался творчеством Ал. К. Толстого еще в

50-е годы; вскоре он познакомился лично с русским поэтом и

драматургом (через К. Витгенштейн, которая хорошо знала и

любила русскую литературу *)

активно содействовал постановке

трагедии «Смерть Иоанна Грозного» на сцене Веймарского теат-

ра. Сохранилось любопытное письмо Ал. Толстого к Листу, пол-

ное глубокой признательности, благодарности и благоговения.

«Дорогой Лист,— писал Ал. Толстой из Веймара 2 февраля

1868 года,— в эту минуту я удовлетворяю своей сердечной по-

требности, принимаясь за перо с намерением сказать Вам, что

Ваше нравственное влияние, которым пропитан весь Веймар, сде-

лало меня счастливым. Всю неделю, проведенную мною здесь, я

постоянно вспоминал о Вас,— вспоминал с чувством дружбы и

признательности (поверьте,— это не фраза), и если я обязан

Вам, первому Вам, постановкой «Смерти Иоанна Грозного» на

Веймарской сцене, то я склонен думать, что поистине неожидан-

ным успехом драмы на первом представлении я обязан магиче-

скому воздействию того обстоятельства, что пьеса была рекомен-

дована Вами. Первое представление состоялось в минувший чет-

верг 30-го января. Театр был полон, любопытных оказалось боль-

ше, чем мест в зале, и с конца первого действия аплодисменты не

прекращались. Меня вызывали много раз и сделали прием, ко-

торый я не могу иначе назвать, как триумфом. Правда, что ар-

тисты, побуждаемые насколько своим личным расположением

— ^

* К. Витгенштейн, несомненно, сыграла немалую роль в ознакомлении

Листа с русской художественной литературой. Так, она помогла ему, не

знавшему русского языка, оценить поэтический гений Пушкина, почувство-

вать силу и своеобразие таких произведений Пушкина, как «Евгений Оне-

гин» и «Цыганы». Она же, повидимому, приобщила Листа к поэзии Жуков-

ского и Лермонтова, к басням Крылова; во всяком случае уже в 50-е годы

Лист говорит о стихах Жуковского (с сыном которого, художником П. В. Жу-

ковским, он впоследствии был близко знаком), как о «прекрасных» произ-

ведениях. Не без влияния К. Витгенштейн сформировался у Листа и ряд

интересных суждений о славянских языках. В частности, он отмечает «благо-

звучность», «эмоциональность», «богатство ассонансов» русского языка.

«Благодаря ритмичности,—пишет Лист,—русский язык очень удобен для

пения; прекрасные стихи Жуковского и Пушкина, например, заключают в

себе, так сказать, мелодию, намеченную стихотворным размером. Можно,

кажется, прямо извлечь ариозо или нежное

cantabile

из некоторых стансов,

вроде «Черная шаль», «Талисман» и многих других»

М4

ко мне, настолько и горячим интересом, высказанным великим

герцогом, отнеслись к разучиванию драмы с неслыханным усер-

дием. Роль Ивана Грозного исполнял Лефельд, Годунова —

Ламе. Лефельд был восхитителен, Ламе превосходен, а осталь-

ные почти все хороши. Госпожа Шарль, одетая в исторически

точный костюм по рисункам нашего академика Шварца, была

великолепна в своей маленькой роли царицы. Наконец, все во-

обще удалось удивительно, и директор театра г. Лоэн в один

голос со всеми артистами утверждает, что редкая пьеса бывает

так принята, как моя. Ближайшие подробности Вы, вероятно,

узнаете через Ваших веймарских корреспондентов. В день моего

приезда я имел удоволы^вие встретить Ремени и, не без сер-

дечного волнения, вспомнил о былом добром времени в Риме.

Моя переводчица, г-жа Павлова, издает 12 моих стихотворений

в немецком переводе; я поручил Бобринскому передать Вам

один экземпляр. После завтра я выезжаю в Петербург к жене.

Я не прошу Вас писать нам. Вы слишком заняты; но время от

времени вспоминайте нас, которые любят Вас больше, чем я

сумел бы высказать это»

145

Об успехе трагедии и о той роли, которую сыграл Лист в ее

постановке на веймарской сцене, А. Толстой писал еще

Б. М. Маркевичу: «Вообще участие в трагедии и ее постановке

было общее. О ней говорил весь Веймар, и это счастливое об-

стоятельство я приписываю прежде всего моему доброму прияте-

лю Листу (ныне аббату Листу), который [три года тому назад]

прочел в Риме первый акт в переводе г-жи Павловой, напечатан-

ном в «Russische Revue» покойного Вольфзона, и остался им так

доволен, что рекомендовал его великому герцогу Веймарскому.

Великий герцог, чрез Листа, предложил мне поставить трагедию

на его театре, и я принял предложение с благодарностью»

146

Дружеские отношения Листа с Толстым с годами стали еще

более крепкими. В 1873—1874 годах Лист написал музыкальное

сопровождение к балладе А. Толстого «Слепой», с которой, по-

видимому, познакомился в 1873 году. Баллада с согласия Тол-

стого была названа Листом «Слепой певец» («Der blinde Sanger»)

и издана Бесселем (с русским и немецким текстом). По поводу

характера ее издания Лист писал 4 октября 1874 года Бесселю:

«Во время Вашего проезда через Веймар, в июне прошлого года,

я Вам предложил и даже сыграл мое фортепианное сопровождение

к прекрасной и полной благородства балладе графа Толстого «Сле-

пой певец». Если Вы пожелаете издать это маленькое произведе-

ние, копию которого я Вам посылаю сегодня, то я Вас прошу из-

дание сделать подобным изданию другой баллады... которую по-

лучите одновременно. Итак, в «Слепом певце» нужно два раза

поместить текст: по-русски и по-немецки; кроме того распреде-

лить текст согласно музыке. В рукописи это соответствие обозна-

чено только номерами и первыми словами стихов. Но в Ваше

издание должно быть помещено полностью все стихотворение (по-

русски и по-немецки), соответственно музыкальному сочинению.

Господин Кюи был так добр, что обещал мне взять на себя за-

боту о правильности издания «Слепого певца». Выразите ему за

это мою искреннюю благодарность...»

147

Толстой был глубоко взволнован этим творческим содруже-

ством с Листом. Незадолго до своей смерти, 28 мая 1875 года,

он писал К. Витгенштейн: «Нужно было бы быть без сердца и

без ума, чтоб не быть осчастливленным предложением Листа и не

схватиться за него обеими руками... Я хорошо помню, что при

нашем последнем свидании Вы имели мысль назвать балладу

«Sangers Segen» («Благословение певца»)... Мне кажется, что

«Der Blinde» («Слепой») или «Der Blinde Sanger» («Слепой пе-

вец») подходит лучше и не содержит никакой полемической мыс-

ли»

148

В 1876 году Лист исполнил балладу при свидании своем с

Кюи, который следующим образом описал свои впечатления:

«Это прелестная вещица: изящная, тонкая, необыкновенно кра-

сивая, поэтическая, прочувствованная. В ней Лист нового против

своих прежних сочинений не сказал ничего, но она поразительно

хороша и свежа для 64-летнего автора»

149

Толстой умер 15 октября 1875 года; через несколько дней

после его смерти Лист написал вдове Толстого письмо, в котором

кратко выразил всю свою боль и скорбь: «Один знаменитый

поэт,— писал он,— который далеко не мог сравниться по благо-

родству души и возвышенности ума с Вашим мужем, сказал как-

то: «единственная отрада, которая осталась мне в жизни — это

сознание, что иногда я прежде плакал». Я испытываю это, думая

о моем благородном друге Алексее Толстом. Память о нем ни-

когда не умрет»

150

Дружеские отношения связывали также Листа с переводчи-

цей произведений Толстого на немецкий язык, русской поэтессой

Каролиной Павловой, подолгу жившей за границей. На слова

Павловой Лист в конце 40-х годов написал романс, который впо-

следствии был им переложен для скрипки и фортепиано, для

виолончели и фортепиано, а также для одного фортепиано, и из-

дан (в 1881 году) под названием «Забытый романс» («Roman-

ce oubliee»).

С И. С. Тургеневым Лист познакомился через П. Виардо, с

которой ряд лет находился в хороших отношениях и от которой

много слышал о русском писателе. В 60-е и 70-е годы Лист не-

однократно встречался с Тургеневым (чаще всего в Веймаре), о

чем сообщает в своих письмах

151

. Лист знал и некоторые произ-

ведения Тургенева. Так, он был в восторге от рассказа Турге-

нева «Степной король Лир», переведенном на французский

язык и изданном в одном из журналов в 1872 году. «Я Вам

рекомендую, -— писал Лист К. Витгенштейн 9 апреля 1872 го-

да, — очаровательную русскую новеллу Тургенева «Степной

король Лир»...»

152

. Тургенев в свою очередь всегда тепло от-

зывался о Листе. В письмах он не раз упоминает о «необычай-

ной любезности» Листа, его доброте, благожелательности

т. п.

Правда, он находит у Листа и кое-какие недостатки; но эти

недостатки не могут заслонить для него главное. «Лист здесь,—

пишет он 16 апреля 1870 года из Веймара художнику Людвигу

Пичу, — он успел уже pas mal [изрядно] пококетничать.—

При всем том это все-таки замечательная личность — и так как

он действительно любит госпожу Виардо—то и я его люблю»

153

В последние годы жизни Лист сильно увлекался скульптур-

ными работами Антокольского и картинами Верещагина.

Первые Лист видел в оригинале на Парижской выставке и в

Риме (в мастерской Антокольского). Особенно высоко ценил он

«Христа» и памятник М. А. Оболенской, находящийся в Риме

на ее могиле

Ь4

. Об Антокольском Листу много рассказывал

Мункачи, с которым русский скульптор находился в дружеских

отношениях.

Сохранилось любопытное свидетельство самого Антокольско-

го о том пытливом интересе, который проявлял Лист к работам

русских художников. В октябре 1886 года, уже после смерти

Листа, Антокольский пишет из Парижа В. В. Стасову: «В про-

шлом году, я случайно встретил здесь Листа; это было на кон-

церте Рубинштейна. Он ходил постоянно с m-me Мункачи...

«Вот и г-н Антокольский», — сказала она, когда мы очутились

среди толпы нос с носом. — «А! — сказал он улыбаясь, —

очень рад, помните, когда я был у вас в мастерской в Риме?»

Но тут волна народа обступила его, и я очутился очень далеко

от него. Он был у меня в мастерской лет двенадцать тому на-

зад, и я был удивлен, что он теперь помнит меня и мою ма-

стерскую; я и не подозревал, что он интересовался мною; а по-

том как я жалел, что не пригласил его в мою мастерскую, чтобы

представить ему остальных детей моего творчества! Знаете, до-

рогой В. В., такие люди долго живут и после смерти. Я теперь

очень жалею, что Мункачи не привел его ко мне. Жаль — я

имел бы случай низко поклониться ему»

155

В том же письме Антокольский дает и исключительно высо-

кую оценку всей бескорыстной деятельности Листа по пропаган-

де русского искусства. «Сегодня,— пишет он Стасову,— я

прочел вашу статью про Листа в «Новостях»

156

. Я всегда рад

встретить ваши слова в печати, рад еще тому, что вы живо, не-

устанно продолжаете идти вперед общим движением, среди

группы честных тружеников. Отзыв Листа для нас всех равно

знаменателен, в особенности, в области музыки. За это прихо-

дится нам низко поклониться перед его памятью. Этим он ока-

зывает огромную услугу не только музыке вообще, но и тем

единичным талантливым труженикам, которых нужно чтить, как

святых, взявши в соображение, что они переносят во имя искус-

ства»

157

Картины Верещагина Лист впервые увидел в оригинале в

конце 1882 года на специальной выставке, организованной в

Будапеште братом художника А. В. Верещагиным. Последний

так описывает посещение Листом этой выставки и его впечатле-

ния от картин: «Не помню теперь хорошенько, на второй или на

третий день выставки, так около полудня, смотрю, в первом зале,

стоит высокий широкоплечий старец с длинными седыми волоса-

ми, спускавшимися до самых плеч. Одет он был в длинный чер-

ный капот вроде монашеской рясы. Характерное лицо его мне

показалось почему-то знакомо: бритое, без бороды и усов, нос

большой с горбом, брови густые, нависшие на глаза. Старца бе-

режно поддерживала под руку моя знакомая Янка Wohl. Он с

видимым восторгом всматривался в картину и, не отрывая глаз,

наклонялся к своей спутнице и слушал, что она ему рассказывала.

Очевидно, Янка передавала то, что слышала от меня.

«—Кто это такой? — спрашиваю.

«— Лист!..

«Тут только вспомнил я знакомые черты лица, которые столь-

ко раз видал и на бюстах и на портретах...

«Лист тяжело волочил ноги и шумно шаркал ими по полу. По

мере того, как он медленно подавался вперед, переводил он и взор

с картины на картину и, выпятив свой заострившийся подборо-

док, точно впивался глазами в сюжет. Изредка прислушивался,

что говорила ему его спутница, шамкал что-то губами и отвечал

ей по-французски. До меня несколько раз долетал его старческий,

немного гнусавый голос «Charmant, delicieux»...

«Но вот Янка Wohl заметила меня, подозвала и представила

Листу. Он сердечно поздоровался и сказал мне по-французски

несколько слов.

«Сущность их заключалась в том, что он уже давно, еще по

фотографиям, восхищался туркестанскими картинами брата, и что

всех больше ему нравилась картина «Забытый». В ней одной,

говорил он, «целая поэзия». Затем берет он своими геркулесов-

скими руками мои руки, трясет их и оживленно восклицает:

«-— Я всегда любил русских, и всегда радостно вспоминаю,

как я горячо был когда-то принят у вас в Петербурге и Москве,

а теперь, после выставки картин вашего брата, еще более полю-

бил русских.

«На другой день Лист прислал мне письмо и свою фотогра-

фическую карточку.

«Я так был обворожен Листом, что тотчас же пошел к нему с

визитом, захватив с собой при этом лучший экземпляр фотогра-

фии «Забытый», какой только был у нас в продаже на выставке.

«Лист, как директор, жил в самом здании Консерватории, на

той же самой «Radial-Strasse» или, по-венгерски, «Schugar utca»,

где находился и Кюнстлергауз... Он вышел ко мне с распростер-

тыми объятиями, а когда я передал ему «Забытого», то благо-

дарностям не было конца.

«Из его кабинета, уютно обставленного мягкой мебелью, вы-

ходила дверь в громадный зал Консерватории. Когда я в первый

раз вошел в этот зал, то был поражен видом необычайной вели-

чины органа...

«Когда я познакомился с Листом поближе, то частенько стал

заходить к нему по вечерам. Старик страдал подагрой и любил

лежать на мягкой кушетке.

Я обыкновенно подсаживался к нему поближе, на ту же ку-

шетку или стул. Слуга подавал нам бутылку старого токайского.

И мы, попивая вино из маленьких стаканчиков, беседовали по не-

скольку часов»

158

Сохранилось и личное письмо Листа к А. В. Верещагину,

подтверждающее огромный интерес Листа к творчеству русского

художника: «Дорогой господин Верещагин!—пишет Лист.— Я

очень признателен Вам за присылку фотографии с одной из уди-

вительных картин Вашего брата. Его ^«Забытый»-— мрачная и

жуткая симфония ястребов и воронов. Я слышу ее и глубоко про-

никаюсь ее потрясающим настроением. Благоволите сказать Ва-

шему брату, что я восхищаюсь его гением, и примите, милости-

вый государь, выражение моих чувств совершенного уважения и

преданности»

159

О Верещагине много пишет Лист и в своих письмах к

К. Витгенштейн, всегда с неизменным восторгом. Так, в письме

от 24 января 1883 года из Будапешта читаем: «В «Доме ху-

дожников», расположенном рядом с музыкальной академией,

выставлены картины Верещагина, числом около тридцати —

«Индия», «Русско-турецкая война», «Плевна». Ими восхища-

лись и их более или менее критиковали на выставках в Лондо-

не, Петербурге, Париже, Берлине и т. д. Оригинальность, сме-

лость, реализм и поэзия представлены здесь в живописи! Если

Вы захотите познакомиться с ними, то я пошлю Вам несколько

фотографий»

1б

°.

А в следующем письме от 4 февраля 1883 года Лист, посы-

лая К. Витгенштейн открытки с картинами Верещагина, каталог

его выставки, а также его портрет, — касается и отдельных де-

талей самобытного искусства русского художника. «Одна из

главных заслуг Верещагина, — пишет Лист, — заключается в

новой и превосходной манере, с которой он трактует атмосферу,

освещение, небо. Он долго и с опасностью для жизни изучал

все это в Индии и в России. Фотография не может передать

необычайный эффект его колорита неба и облаков, — и также

дает весьма неполное представление об его удивительной пер-

спективе»

161

Характерно, что Лист сумел правильно понять и оценить

подлинно реалистическую направленность виденных им произве-

дений Антокольского и Верещагина. Он, например, подчеркивал

«чисто реалистическое начало» «Христа» Антокольского (в от-

личие от «небесных» трактовок этого образа), а о картинах Вере-

щагина, как мы видели, прямо писал, что они смело соединяют

«реализм и поэзию». Развивая эту мысль, Лист дал картинам

Верещагина (и самому методу художника) еще более-меткую ха-

рактеристику: «Они поражают меня оригинальностью замысла,

своим ансамблем и реализмом (как говорят теперь), который

стремится к более интенсивной поэзии, чем поэзия классицизма,

когда-то модного, но в настоящее время одряхлевшего»

1Б2

До подобного глубокого понимания, учитывая известную

склонность Листа к идеалистическому фантазированию, можно

было возвыситься только благодаря особому сочувствию,

которое Лист всегда проявлял к великим деятелям русского реа-

листического искусства и их творческим достижениям.

* * *

Из всего сказанного достаточно ясно видно, почему Лист

так интересовался русской музыкальной культурой, и какие

именно черты привлекали его в ней.

Лист любил русскую музыку за то, что она была самыми

тесными узами связана с народным творчеством, за то, что в

ней был исключительно силен национальный элемент.

Он любил ее потому, что видел «несомненную склонность» ее

к программности, развитию которой он посвятил всю свою жизнь;

он хорошо знал, что эта склонность к программности в высокой

степени свойственна русским композиторам, что почти вся рус-

ская симфоническая музыка есть музыка программная.

Наконец, Лист особенно любил русскую музыку за то, что

она шла по трудному самостоятельному пути, за то, что она не

держалась традиционных форм и шаблонов, а вырабатывала свои

собственные, самобытные формы, связанные с новым содержа-

нием; Лист видел в русской музыке надежного союзника по

борьбе с рутиной и косностью в искусстве.

В свою очередь русские музыканты, и в первую голову вели-

кие деятели русского музыкального реализма, высоко ценили

прогрессивность творческих принципов Листа. Они горячо лю-

били его за огромный размах просветительской деятельности, за

благородство и великодушие, за его непримиримую ненависть к

рутине, за непоколебимую верность высоким гуманистическим

идеалам. Им было особенно близко его непреклонное стремление

к конкретной программности музыкальных произведений, к обо-

гащению музыки путем ее связи с другими видами искусства, к

творческой свободе, к смелому новаторству музыкальных форм.

Их роднила с Листом вера в непобедимость всего передового, не-

сущего человечеству свет и счастье.

Время не изменило, а напротив, лишь подтвердило, эту оценку

творческой личности Листа, данную еще Балакиревым, Бороди-

ным и Стасовым. Для каждого, кто любит русское искусство,

имя Листа

—

дорогое имя-

Источники

ПРИМЕЧАНИЯ

ДОПОЛНЕНИЯ