Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 1

Подождите немного. Документ загружается.

ствует об этом; в ней Лист присоединил и свой голос протеста

против уничижения Бетховена Улыбышевым

Летом 1858 года Серов гостил у Листа в Веймаре и еще

больше сблизился с великим венгерским музыкантом. Но харак-

терно, что сближение Листа с Серовым происходило скорее на

почве общеэстетической и исполнительской, а не творческой. Так,

Серов сходится с Листом в целом ряде воззрений на искусство,

нередко цитирует его афористические суждения в своих письмах и

разговорах

. Особенно восхищается он исполнительским искус-

ством Листа, которое находит недосягаемо высоким. «Лист, —

пишет он в своих «Письмах из-за границы»,— все тот же и тот

же титан, гигант, перед которым все прочие игроки на форте-

пиано обращаются в пигмеев. Что значит сила божьей коровки

перед силой льва или рост былинки перед кедром ливанским!

Преувеличения здесь нет». По поводу исполнения сонаты ор. 106

Бетховена Серов замечает: «Исполнение было равно созданию,

раздавливающему все бывшие до того сонаты. Какими словами

описать эту колоссальность мысли и выражения! Лист играл

особенно вдохновенно в этот раз. В adagio — пел на клавишах,

будто осененный небесным наитием, будто свидетель каких-то

загробных таинств. Сам был растроган и нас всех привел в сле-

зы... Для таких минут можно пешком пройти из Петербурга в

Веймар!»

Но само творчество Листа, повидимому, не вызы-

вает у Серова столь бурного восторга. Он или умалчивает о

произведениях Листа, обещая «поговорить об этих вещах в

своем месте», или говорит о них сравнительно мало и в иных

тонах, чем об исполнительском искусстве Листа

Впоследствии Серов стал вообще скептически относиться к

Листу как композитору, о чем с неодобрением писал в свое вре-

мя Стасов. Возможно, что подобное отношение Серова в позд-

нейшие годы к творческим достижениям Листа отчасти было

вызвано тем, что сам Лист, при всем своем дружелюбии и доб-

рожелательности, ценил далеко не все оригинальные сочинения

Серова. В письме к Ленцу от 29 июня 1866 года Лист прямо

писал об этом: «Я охотно аплодирую произведениям Серова и

не могу себе объяснить,— почему это вздумалось ему сердиться

на меня. Единственная моя вина в отношении его состоит в

искренности заявления, на которое сам он вызвал меня. После

того, как я прочел его «Юдифь», он спросил меня, — может ли

эта партитура иметь какие-либо шансы на успех в Германии?

«Никаких!»

—

ответил я. Так как это ему, видимо, не понрави-

лось, я счел своим долгом предупредить его, что, настаивая на

отсылке «Юдифи» для странствий (по театрам), он подвергает

себя многим неприятностям, неизбежно ведущим к самому зло-

качественному фиаско. Если я ошибся, то, конечно, вполне до-

бросовестно и подобную ошибку я признал бы с искренним удо-

вольствием»

Еще более резко высказал свои мысли Лист в письме к

К. Витгенштейн от 30 августа 1864 года: «Среди присутствовав-

ших на концертах и на репетициях назову еще Серова, который

крепко недоволен на меня за мою откровенность насчет его опе-

ры «Юдифь»,

—

с которой я ему посоветовал поступить так, как

поступила Юдифь с Олоферном! Представьте, Серов воображает,

что он русский Вагнер!!»

Как бы то ни было, но в последние годы жизни Серова в

отношениях между русским музыкантом-критиком и Листом на-

ступило явное охлаждение. Серов Листу больше не писал и к

творческим опытам его не проявлял большого интереса.

Иначе сложились взаимоотношения Листа и Стасова. С го-

дами их дружба, возникшая не сразу, крепла, ширилась; она со-

хранилась до самых последних дней Листа. В лице Стасова Лист

нашел самого талантливого и самого убежденного пропагандиста

новой программной музыки, единомышленника

по

основным твор-

ческим вопросам. Ни один из русских музыкантов и критиков не

писал о Листе так много, так хорошо и так удивительно верно,

как Стасов. Многие стороны деятельности Листа получили осве-

щение в трудах Стасова. Стасов отлично понимал, кем является

Лист для русской музыки. Лист был ему бесконечно дорог не

только потому, что он был гениальным новатором, обогатившим

жанр программной музыки, и не только потому, что он был пе-

редовым бойцом в жестокой схватке с музыкальным формализ-

мом, но еще

потому, что он был одним из первых музыкантов

Запада, признавших мировое значение русской музыкальной

школы, начиная с основателя ее — Глинки. Вот почему с такой

непримиримостью относился Стасов ко всяким недоброжелатель-

ным суждениям о Листе, к недобросовестной оценке его творче-

ских достижений. А такие суждения о Листе имели место как

среди высокопоставленных придворных кругов русского обще-

ства, так

среди некоторых русских литераторов и музыкантов.

Мы уже отмечали выше своеобразную позицию Булгарина и

Сенковского, которые восхваляли Листа, но таким образом, что

эти восхваления подчас переходили в хулу. Булгарин считал, на-

пример, что успехом своим Лист в значительной степени обязан

женщинам, что Лист

не

смог до конца тронуть сердца русских и

т. п. Ничего не смысля в музыке, он все же пытался в выраже-

ниях пошлых и претенциозных критиковать Листа за интерпре-

тацию произведений Шопена. Это бесило Стасова. Он никак

не мог примириться с тем, что «вполне невежественный Булга-

рин решал, что так и что не так играл Лист», что Булгарин

«смел публично обвинять гениального музыканта в том, что он

«не дал себе труда понять» такую-то композицию». «Каково!—

восклицал Стасов. — И никто на такую дерзость и невежество

не возражал»

Сенковский, человек высокообразованный, по-своему любив-

ший и ценивший музыку, в этом отношении не очень-то отста-

вал от Булгарина. Хваля Листа, он скрытым образом умуд-

рялся порицать его. Да, писал Сенковский, Лист и велик, и ге-

ниален, и несравним, и прочее, но в нем отсутствует главное:

в нем нет «души», «чувства»; он пианист «умный», «искусный»,

обладающий «неслыханным мастерством», но не «поэтичный»

Однако этими двумя литераторами вовсе не ограничивался

лагерь людей, не сумевших или не пожелавших оценить по до-

стоинству Листа и его искусство. Достаточно указать, например,

на Кукольника и Афанасьева, или на музыкального критика и

педагога Дамке, чтобы понять данное обстоятельство. Кукольник,

еще до приезда Листа в Россию, писал о нем, как об одном из

техников фортепианной игры,

не больше. «...Тальберг

Листц,—

поучал он, — не удивили мира». Этого смехотворного мнения не

изменил он и впоследствии, допуская на пианистический Парнас

только одного молодого пианиста

—

Дрейшока

. Афанасьев, сам

исполнитель и композитор, писал о Листе еще более непостижи-

мые вещи. Кто, например, поверит Афанасьеву, что «Лист путал

[в своих московских концертах] напропалую и в чужих и в соб-

ственных сочинениях», или, что он по преимуществу занимался

«кутежами и волокитством»? Разве не ясно, что в этих отзывах

сквозит плохо скрытое недоброжелательство?

. А Дамке, в сво-

ем узколобом филистерстве шел еще дальше и писал статьи, в

которых стремился всеми дозволенными и недозволенными сред-

ствами- опорочить то новое направление в искусстве, которое по-

родил Лист

Подобные суждения о Листе, свидетельствующие о наличии

в русской музыкальной культуре различных по своей направлен-

ности течений, естественно, вызывали у Стасова чувство неприяз-

ни, а порой и негодования, как впоследствии вызывали у него

мнения мелкотравчатых противников «могучей кучки», пытав-

шихся унизить и оклеветать Листа. Вот, например, весьма кра-

сочное описание Стасовым беседы с одним из таких противни-

ков «новой русской школы»: «Стали его расспрашивать про «му-

зыкальные дела» их болванской партии, а потом пустились рас-

сказывать ему про Глазуна в Веймаре и про Листа — на, мол,

сам съешь, да и приятелям поди расскажи! Но баранья морда

только мерзким манером скорчилась и целых полчаса старалась

уверить нас, что Лист теперь «ничего», и верить ему ни в чем

нельзя (все только учтивости фальшивые!!) и выжил-то он из

ума, и ничего более не значат все его слова. Мы ему говорим:

отчего же Лист не говорит ни про кого других в Европе то, что

он говорит про нашу школу, про Балакирева, Римлянина, Бо-

родина, Глазуна и т. д.? Но, разумеется, все это не действо-

вало! Мы так этого бледного дурака и бросили...»

Противники «новой русской школы» не ошиблись в выборе

мишени для своих нападок и насмешек. Лист действительно был

страстным почитателем и неутомимым пропагандистом произве-

дений композиторов этой школы. Он считал их произведения

«мастерскими», «заслуживающими внимания, известности и

успеха» как «по богатству

оригинальности мыслей», так «и по

мастерству формы»

. Естественно, что и взаимоотношения его с

представителями этой школы — Балакиревым, Мусоргским, Бо-

родиным, Римским-Корсаковым, Кюи — носили особо теплый,

сердечный характер.

С Балакиревым Лист не был знаком лично. Но уже в сере-

дине шестидесятых годов он познакомился с его творчеством.

Первым произведением Балакирева, которое узнал Лист, невиди-

мому, была увертюра «Король Лир», исполнявшаяся в 1865 го-

ду в Дессау. Затем Лист познакомился с одним из крупнейших

фортепианных произведений русской музыки — восточной фанта-

зией «Исламей». Он сразу же высоко оценил и полюбил это про-

изведение; по словам его современников, оно никогда

не

сходило

с пюпитра его рояля, и он часто давал его играть своим учени-

кам

. Когда Балакирев, собираясь посвятить Листу свою сим-

фоническую поэму «Тамара», поставил его об этом в известность,

Лист отвечал, глубоко растроганный: «Многоуважаемый дорогой

товарищ! Моя симпатия и мое восхищение к Вашим сочинениям

известны. Когда мои юные ученики желают сделать мне удо-

вольствие, они играют мне те или другие сочинения Ваши и Ва-

ших доблестных друзей... Их заслуги будут все более и более

признаваемы, а их имена знамениты. Я с благодарностью прини-

маю честь посвящения мне Вашей симфонической поэмы «Тама-

ра», которую надеюсь будущим летом услыхать в большом ор-

кестре. Когда выйдет в свет четырехручное переложение, сделай-

те „одолжение, пришлите мне экземпляр... Примите, дорогой со-

брат, выражение моих чувств высокого уважения и сердечной

преданности»

. Лист не упускал ни одной возможности, чтобы

не высказать своего благожелательного отношения к сочинениям

Балакирева

Балакирев в свою очередь относился к Листу с огромной лю-

бовью и уважением. В концертах основанной им «Бесплатной

музыкальной школы» оригинальные произведения Листа, дотоле

почти не известные русской публике, стали часто появляться в

программах

. Балакирев призывал членов «могучей кучки» вни-

мательно изучать творческий опыт Листа. Он же явился инициа-

тором приглашения Листа в Петербург в 1886 году, которое, к

сожалению, так и не удалось осуществить. Вот что, например,

писал он С. Ментер, через которую велись переговоры с Листом:

«Я чрезвычайно рад, что приезд нашего дорогого Листа в Пе-

тербург отложен до осени

, так как, при этом условии, мы бу-

дем иметь достаточно времени, чтобы подготовить прием, подо-

бающий этому гениальному и высокой души человеку, которого

я заочно обожаю»

. Предвидя затруднения, которые могли воз-

никнуть в связи с организацией чествования Листа, Балакирев

излагает далее в письме те факты жизни Листа, которые,

по

его

мнению, необходимо было сообщить русским правительственным

кругам: «...ему (т. е. Листу. — Я. М,) привелось впервые при-

ехать в Петербург как раз в то время, когда 2-я опера Глинки—

«Руслан и Людмила» — только что начала даваться (в 40-х го-

дах), и с 1-го раза этот

chef-d'oeuvre

не понравился ни публике,

ни императору Николаю, брат которого, Великий князь Михаил,

говорил, что покуда дают эту оперу, он будет посылать на нее

своих провинившихся офицеров вместо гауптвахты. Неуспех был

полный, Глинка пришел в отчаяние и перестал бывать в обще-

стве. Лист все это видел, понял и сделал, что мог, для поддержки

нашего Глинки. В концертах своих он играл только что сделан-

ную им мастерскую транскрипцию на Марш Черномора из этой

оперы (Tscherkessen Marsch), а бывая в обществе, он делал та-

кие отзывы о Глинке, что его стали всюду приглашать и пока-

зывать ему высокое уважение в угоду Листу. Это засвидетель-

ствовано Глинкой в его собственных мемуарах.

«Нынешние русские композиторы, если имеют какую-либо

известность в Европе, то всецело обязаны этим Листу, который

первый обратил на них внимание и взял их под свое высокое по-

кровительство, благодаря чему на музыкальных германских фе-

стивалях стали исполняться симфонии Бородина, Римского-Кор-

сакова, Глазунова, а в Бельгии дан был ряд русских концертов,

составленных из сочинений Бородина, Мусоргского, Кюи и дру-

гих, а также поставлена на сцену опера Кюи «Кавказский плен-

ник». Все это могло произойти только вследствие упорной пропа-

ганды, идущей от самого Листа, горячо полюбившего новую рус-

скую музыку».

Перечисленных фактов, по мнению Балакирева, вполне доста-

точно для того, чтобы русские правительственные круги, «позна-

комившись с ними, приняли к сердцу чествование этого гениаль-

ного человека, который, помимо бессмертных заслуг своих для

музыки, вообще, играет важную роль в истории и нашей музыки

в отношении поддержки ее и распространения в Европе»

Смерть Листа помешала осуществлению планов, лелеемых

Балакиревым

и>

его друзьями. Одного-двух месяцев не дожил вели-

кий венгерский художник до предполагавшейся поездки в Петер-

бург.

Получив сообщение о смерти Листа, Балакирев писал

Л. И. Шестаковой: «Известие о кончине Листа, хотя и не могло

быть неожиданным, однако очень поразило меня. Теперь мы

остались совершенно одиноки, и наши произведения уже не бу-

дут более исполняться на германских фестивалях. Кончено!..

Чрезвычайно благодарен вам за присланные вчера газетные вы-

резки о его похоронах. Я очень желал энать, как они происхо-

дили, и вы как бы угадали мое сердечное желание. Так как, по-

видимому, и (весьма вероятно) предстоит вторичное погребение

его на родине — в Венгрии, то при этом случае следовало бы

снарядить депутата от нас, т. е. нашего кружка, и послать

хороший серебряный венок на его могилу с нашими фамилиями

и с русскими надписями». «Лист,—замечает Балакирев,— был

последний гениальный человек из той благородной плеяды, к

которой принадлежали Шопен, Шуман и Глинка...»

Отношение к творчеству Листа не изменилось у Балакирева

до конца жизни. Балакирев с редкой настойчивостью продолжал

свою борьбу за Листа-композитора, доказывая и словом и делом,

что Лист был не просто виртуозом-пианистом, а величайшим

творцом, пролагателем новых путей в музыкальном искусстве.

Так, в одном из своих писем (от 17/30 июня 1900 года) к чеш-

скому музыкальному общественному деятелю и критику Болесла-

ву Каленскому, Балакирев пишет: «Вы... совсем не знаете Листа,

считая его только виртуозом, и не подозревая, что он, глубоко

затронувший в своей музыке совсем новые сферы, о ко-

торых другим и во сне не грезилось, представляет из себя компо-

зитора гениального»

. В том же письме Балакирев дает

исключительно высокую оценку фортепианной пьесе Листа «II

Pensieroso» и сравнивает Листа с Бетховеном. «Посмотрите,—пи-

шет он Каленскому,—его «II Pens[i]eroso», написанное под вдох-

новением известной статуи Микель-Анджело над могилами Ме-

дичи во Флоренции. Как много в ней глубины!.. Если б Лист,

написав эти только две странички, умер, не сделав ничего дру-

гого, то и тогда следовало бы назвать его Бетховеном наших

дней».

С Мусоргским и Римским-Корсаковым Лист также не был

знаком лично, но многие их произведения хорошо знал и высоко

ценил. Известно, например, что «Детская» Мусоргского, прислан-

ная Листу Бесселем, произвела на него столь сильное впечатле-

ние, что он хотел переложить ее для фортепиано, а одно из сво-

их новых сочинений посвятить автору. Мусоргский, глубоко тро-

нутый и не менее удивленный таким вниманием Листа, в письме

к В. В. Стасову от 23 июля 1873 года писал: «Брат Бесселя, на-

ходившегося не раз у Листа в Веймаре, нарочно остановил извоз-

чика и подбежал сообщить мне, что Лист восторженно относит-

ся к русской музыке последнего времени, и, между прочим, объявил

В. Бесселю, что «Детская» его до такой степени расшевелила,

что он полюбил автора и желает посвятить ему «une bluette». Ес-

ли правда, а не чересчурное увлечение, то Лист меня поражает

вдохновенностью своего таланта, это неимоверно! Глуп я или

нет в музыке, но в «Детской» кажется не глуп, потому что пони-

мание детей и взгляд на них, как на людей с своеобразным мир-

ком, а не как на забавных кукол, не должны бы

рекомендовать

автора с глупой стороны. Все это, быть может, и так; но я ни-

когда не думал, чтоб Лист, за небольшими исключениями, изби-

рающий колоссальные сюжеты, мог серьезно понять и оце-

нить «Детскую», а главное восторгнуться ею: ведь, все же дети-

то в ней россияне, с сильным местным запашком. Что же скажет

Лист или что подумает, когда увидит «Бориса» в фортепьянном

изложении, хотя бы. Словом, если событие достоверно, то

счастлива русская музыка, встретившая такое сочувствие в таком

тузе, как Лист. Не об одном себе помышляю, а о том, что (мне

передал тот же брат Бесселя) Лист не перестает говорить о рус-

ских музыкальных деятелях и перечитывает подчас их сочине-

ния»

. И тут же Мусоргский поверяет Стасову свою заветную

мысль: непременно повидаться с Листом и побеседовать с ним

по самым животрепещущим вопросам искусства: «Дай бог по-

жить ему побольше и, авось, когда можно будет, скатаюсь к не-

му в Европу и потешу новостями, но только с Вами, generalissi-

me, а не иначе. Теперь же мне суждено вянуть и киснуть в

халдейщине, истрачивать труд

время на такое дело, которое без

меня бы еще лучше сделали. Суждено сознавать всю бесплод-

ность

ненужность моего труда полесной части и, несмотря

на это сознание, трудиться по лесной части. Жутко!

Быть может, сколько новых миров открылось бы в беседах с Ли-

стом, во сколько неизведанных уголков заглянули бы мы с ним;

а Лист, по натуре, смел и не лишен отваги и с рекомендацией,

которая уже сделалась сама собой, вероятно, не затруднился

бы сделать с нами экскурсию в новые страны»

. Через некоторое

время Мусоргский снова писал Стасову, который продолжал

звать своего товарища за границу для свидания с Листом: «Вот

что приходится отвечать русскому музыканту, дорогой Вы мой

generalissime. Отказываться от заветного, от самой жизненной

жизни, корпеть над дрянью. Ужас! потому что правда. Горячий

Ваш зов меня толкнул было на прощанье с вицмундиром, но шту-

ка в том, что не хватило духу подсидеть моего приятеля и шефа,

больного глазами — это было бы бесчеловечно и скверно. Если

он помог мне, то и я ему помочь должен — иначе дрябло.

«А что бы сказало свидание с Листом, сколько бы дел хоро-

ших поделалось! Нет, надо искать другого пункта, по мере сил и

способностей, для добывания насущного; надо спасти волков и

овец, если это возможно. Вы увидите Листа, я готов был бы про-

сить Вас, дорогой мой, передать от меня записочку, но опять

скверно становится: что ж ему в этой записочке

—

во-первых, и

имею ли я право так поступить—во-вторых и последних. Молча-

ние и молчание: словно траппист какой. Впрочем, я верю в звез-

ду; не может быть, чтобы когда-либо не узрел я мужей европей-

ских. Если же не придется — стерпим, и это стерпим, как и те-

перь делаем. Вам, дорогой мой, не все можно сказать, ну да

скажу — благо «даль расстоянья» спасает. Предложение Ваше,

капитальное, как Вы сами, ехать к Вам для поездки к Листу,

гарантия по карманной части, Вами устроенная для этой цели,—

все рухнуло и нет выхода. Только одно богатое, живое впечатле-

ние остается от Вашей комбинации, живое до того, что я как

будто вижу Листа, слышу его, веду с ним и с Вами беседу. Это

не мечтание, не беспардонная фраза. Настолько еще есть живой

силы, чтобы поднять в себе могучий образ художника-европейца,

зашевелить мозгами на все, сделанное этим художником, и в

один миг стать перед ним, смотреть и слушать его. Без Вас, быть

может, я никогда бы так не окину лея на Листа, не всмотрелся в

него попристальнее. А такое смотрение ужасно важно: я

знаю, как это важно, особенно после того, что он все-таки

узнал меня, как сообщал Бессель-f гёге, хотя и не вполне узнал.

Вот, что я хотел сказать Вам, дорогой мой. Называйте это пла-

тоническим делом, но суть в том, что мозги встряхнуты, а для

россиянина это всегда полезно, потому что россиянин (каКой бы

там ни был) уподобляется питерскому извозчику, с особенным

смаком усыпающему как раз в то время, когда везет пассажира.

Ну, и спасибо Вам, конечно. А по возвращении не прошу

Вас не напоминать мне, что я не попал к Листу; напротив,

прошу больше и чаще напоминать: иногда мерзкое чувство дает

хорошие результаты и гадливость в этом раз* ^масительна:

пусть коробит от моего служебного вицмундира»

Из этих писем достаточно ясно видны и замечательные ду-

шевные качества Мусоргского, и то, как тяжело было ему отка-

зываться от личного знакомства с Листом, и то, как много ожи-

дал он этого знакомства. В своем стремлении «к новым берегам»

Мусоргский закономерно обращал свои взоры к «смелому евро-

пейцу» Листу; общность их художественных интересов не подле-

жит сомнению*.

С неменьшим вниманием и сочувствием относился Лист к

творчеству Римского-Корсакова; он хорошо знал и ценил «Сад-

ко», «Майскую ночь», «Снегурочку», «Антара» и другие произве-

дения. В письме к музыкальному издателю Ратеру, приславшему

ему, между прочим, «Колыбельную» Римского-Корсакова, он пи-

сал: «...Римского-Корсакова я очень высоко ставлю; его сочинения

так необычны и отличаются редким совершенством»

. А самому

Римскому-Корсакову, в ответ на вопросы насчет предполагавше-

гося исполнения «Торжественного погребения Тассо», он не за-

бывает добавить: «...мы ведь друг друга понимаем, и ваши произ-

ведения мне очень симпатичны»

. В знак признательности Рим-

ский-Корсаков посвятил Листу свой концерт для фортепиано с

оркестром, написанный в 1882 году

С двумя другими членами «могучей кучки» — Бородиным и

Кюи

—

Лист был знаком лично и неоднократно встречался. Осо-

бенно теплыми и сердечными были его взаимоотношения с Боро-

диным, столь трогательно и талантливо описанные самим Бороди-

ным

. Их встрече предшествовало «заочное музыкальное знаком-

* Мусоргскому принадлежит одна из лучших характеристик лнетовской

«Пляски смерти»; характеристика эта содеожится в уже цитированном выше

письме к В. В. Стасову от 23 июля 1873 года: «Мистическая картина

«Пляски смерти» на церковной теме «божьего гнева» в форме вариаций

могла родиться из головы смелого европейца Листа (Серов не понимал это-

го), и этот смелый европеец доказал художественное сродство фортепиано

с оркестром именно в «Пляске смерти». По простоте закваски, т. е. вариации

я, повидимому, ничего больше, я сравню «Бурлаков» Репина: группа порт-

ретов и тоже, повидимому, ничего больше»

ство»; Бородин восхищался произведениями Листа еще в шести-

десятых годах

, Лист достаточно хорошо узнал произведения

своего русского коллеги в середине семидесятых годов. Во всяком

случае, уже летом 1876 года Лист писал Бесселю, что к сочине-

ниям Бородина он «вновь высказывает живой интерес», а Кюи,

навестившего его в то время в Веймаре, он говорил об исключи-

тельной силе, яркости и самобытности дарования Бородина

Впервые Бородин увидел Листа в июле 1877 года. В своих

письмах к жене, переработанных впоследствии в «Воспоминания

о Листе», он красочно и остроумно рассказывает о том, как он

разыскивал в Веймаре Листа («Вообрази курьез: —кого ни спро-

шу— никто не знает, где живет Лист»), как оберкельнер одного

отеля, — «с графской физионо-мией, английским пробором и тол-

стым золотым перстнем»

(

«один из самых противных типов немец-

кого человека»,—добавляет Бородин) смерил его «своим оловян-

ным взглядом,

не

одобрил» и на вопрос, не знает ли он, где живет

Лист, «процедил сквозь зубы: «bedauere sehr» [«весьма сожа-

лею»]

100

. «Я, — продолжает Бородин, — мысленно послал его к

чорту и отправился наудачу далее». После длительных поисков,

то в одном, то в другом направлении Бородин, наконец, набрел

на две улицы, которые, как

он

пишет,—«обе... вели к музыкальным

знаменитостям: одна на кладбище, к покойному во всех отноше-

ниях Гуммелю, другая

—

в парк, к живому во всех отношениях

Листу». Побродив еще по городу (так как был послеобеденный

час отдыха), Бородин направился к Листу. «Не успел я отдать

карточки, как вдруг перед носом точно из земли, выросла в при-

хожей— длинная фигура в длинном черном сюртуке, с длинным

носом, длинными седыми волосами. «Vous avez fait

une

belle sym-

phonic» [«Вы сочинили прекрасную симфонию»], — гаркнула фи-

гура зычным голосом, а длинная рука протянулась ко мне. «Soy-

ez le bienvenu!» [Добро пожаловать!]—и тут же, в коротких, но

сильных выражениях он успел высказать свое resume относитель-

но каждой из частей симфонии (речь шла о Первой симфонии

Бородина.—Я. М.) и показать мне, насколько эта вещь ему

нравится и хорошо знакома в подробности» *.

* В своих «Воспоминаниях», подготовленных к печати, Бородин опустил

некоторые интересные детали этого разговора, касавшегося произведе-

ний композиторов новой русской школы и, в частности, первой симфонии

Бородина. Однако в письме к жене он не утаил ничего из восторженных

отзывов Листа о Первой симфонии. Так, на замечание смущенного Бороди-

на, что он, собственно, «воскресный музыкант» (ибо только по воскресеньям

занимается музыкой), Лист остроумно возразил: «Но ведь воскресенье это

все-таки торжественный день. А вы имеете полное право торжествовать».

Для Листа также было совершенной неожиданностью то, что Бородин

—-профессор химии. Узнав об этом, Лист порагился: «Как, когда и где

же успели вы выработать себе такую громадную технику? Где вы учились?

Не в Германии же? — А когда Бородин ему ответил, что ни в какой консер-

ватории он никогда не учился, Лист рассмеялся: «Это ваше счастье, мой до-

.рогой. Работайте, работайте всегда, работайте даже если бы ваши вещи не

Из разговора, который последовал затем, выяснилось, что

Лист хорошо знает и высоко ценит творчество русских компози-

торов, возлагая на них большие надежды. Бородину он сказал:

«Вы знаете Германию? Здесь пишут много; я тону в море музы-

ки, которою меня заваливают, но, боже! до чего это все плоско

(flach)! Ни одной свежей мысли! У вас же течет живая струя;

рано или поздно (вернее, что поздно) она пробьет себе дорогу и

у нас».

Когда Бородин пытался благодарить Листа за все эти доб-

рые слова, тот «с досадою» перебил его: «...да я не комплименты

Вам говорю. Я так стар, что мне не пристало говорить кому бы

то ни было иначе, чем я думаю; меня за это здесь не любяг, но

не могу же я говорить, что пишут хорошие вещи, когда нахожу

их плоскими, бездарными и безжизненными».

Бородин подробно описывает свое пребывание в Веймаре, раз-

говоры с Листом, совместное музицирование. Особенно интерес-

ны те строки его воспоминаний, где он рисует занятия Листа с

учениками (среди которых находилась русская пианистка В. Ти-

манова). «Лист, — рассказывает Бородин,—останавливал иног-

да учеников и учениц, садился сам, играл и показывал; делал

разные замечания, большею частию полные юмора, остроумия и

добродушия, вызывавшие обыкновенно добрый смех даже со

стороны того, кому делали замечание. Он не сердился, не горя-

чился; ученики не обижались... между ним и его учениками отно-

шения какие-то патриархальные; ужасно простые, фамильярные

сердечные, нисколько не напоминающие обыкновенные, формаль-

ные отношения учеников к профессору; это скорей отношения де-

тей к отцу или внучат к дедушке». «Нужно заметить, — продол-

жает Бородин,—что Лист никому ничего не задает сам, а предо-

ставляет каждому выбирать что ему угодно. Впрочем, ученики

всегда спрашивают предварительно: приготовить ли им такую-то

или такую пьесу, потому что случается, что когда начнут играть

что-нибудь не нравящееся ему, он остановит без церемонии и

скажет: «бросьте, что Вам за охота играть такую дребедень!»

Собственно на технику, постановку пальцев и пр. он обращает

ужасно мало внимания, а главным образом упирает на передачу

выражения, экспрессию. Впрочем, за редкими исключениями, у

него все ученики владеющие уже хорошо техникою, хотя учившие-

ся и играющие по разным системам. Собственно своей личной

манеры Лист никому не навязывает. Кстати, об его игре: — во-

преки всему, что я часто слышал о ней, меня поразила крайняя

простота, трезвость, строгость исполнения; полнейшее отсутствие

вычурности, аффектации и всего бьющего только на внешний эф-

фект. Темпы он берет умеренные, не гонит, не кипятится. Тем не

игрались, не издавались, не встречали сочувствия; верьте мне, они пробьют

себе почетную дорогу. У вас огромный и оригинальный талант. Не слушай-

те никого, работайте так, как вам свойственно».