Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 2

Подождите немного. Документ загружается.

Николай Рубинштейн, подобно Балакиреву, очень

любил сочинения Листа и часто играл их в своих кон-

цертах. Если в программах его гениального брата круп-

ные фортепианные произведения Листа почти полностью

отсутствовали, то в репертуаре Ник. Рубинштейна они

занимали исключительное по значимости место. Особен-

но заслуживает упоминания исполнение Ник. Рубин-

штейном трех произведений Листа для фортепиано с ор-

кестром: фантазии на мотивы из «Афинских развалин»

Бетховена, концерта A-dur и «Пляски смерти» *.

c-moll; 3) Ноктюрн по стихотворению Уланда «Seliger Tod»;

4) «Il Pensieroso»; 5) «Сонет Петрарки № 47»; 6) Этюд

f-moll;

7) «Забытый вальс»; 8) «Скерцо и марш»

. Программа другого ли-

стовского вечера (19 июля 1890 г.) сохранилась в одном из пи-

сем Балакирева к Ю. П. Пыпиной

; она написана рукой самого

Балакирева на французском языке:

«19 Juillet 1890

Liszt-Soiree

1) Sonate [h-moll]

2) Il Pensji]eroso

3) Sposalizio

4) Etudes: a) Paysage, b) Feux follets,

c) Harmonies du soir, d) f-moll

5) Première ballade»

На вечерах y Пыпиных Балакирев играл в четыре руки и сим-

фонические произведения Листа; его партнерами обычно были

С. Ляпунов и Ф. Блуменфельд

С течением времени эти вечера стали называть «веймарскими»,

а наиболее активные из слушателей, в частности сама Ю. П. Пы-

пина, С. К. Булич, Г. Н. Тимофеев, В. В. Ястребцев, С. Н. Ла-

лаева и другие составили так называемый «веймарский кружок».

О собраниях этого кружка интересные воспоминания оставила

С. Н. Лалаева (отдел рукописей Государствендой публичной

библиотеки им. M. Е. Салтыкова-Щедрина). В них она, между

прочим, пишет: «Листа, которому Балакирев поклонялся, он ис-

полнял чудно: «Danse macabre», Sonate h-moll, Баллады, из «An-

nées de Pèlerinage», «Pens[i]eroso», «Sposalizio», сонеты, «Consola-

tions»; этюды. В 4 руки с С. M. Ляпуновым играл «Dante-Sympho-

nie», «Faust-Symphonie» и др., как рапсодии, Венгерскую фан-

тазию»

. Инициатива названия кружка «веймарский», по-види-

мому, принадлежала Ляпунову.

* Из листовских произведений для фортепиано с оркестром

Ник. Рубинштейн играл еще концерт Es-dur (второе исполнение

в России), «Фантазию на венгерские народные темы» и «Большую

Николай Григорьевич

Рубинштейн

С фотографии

Фантазию на мотивы из «Афинских развалин» Бет-

ховена Ник. Рубинштейн впервые исполнил в Москве

4 марта 1866 года. Эта фантазия (сочиненная Листом

в 1848—1852 годах и изданная в 1865 году) была посвя-

щена Ник. Рубинштейну и нашла в его лице непрев-

зойденного истолкователя. Главное здесь, как отмечали

современники, заключалось в особой простоте, энергии,

блеске и торжественном характере исполнения.

Концерт A-dur, который Ник. Рубинштейн также

впервые сыграл в Москве, произвел на слушателей еще

более сильное впечатление. Самые взыскательные кри-

тики отмечали «удивительное проникновение в замысел

произведения», своеобразие исполнительского плана,

совершенство выполнения. «Говорить ли,— писал Ла-

рош,— о его передаче второго концерта Листа, этого

фантазию» (Шуберт). Из других произведений н его исполнении

следует отметить «Мефисто-вальс», «Бравурную тарантеллу из

оперы «Немая из Портичи» (Обер), «Музыкальные иечера» (Рос-

сини), «Лесного царя» и «Серенаду» (Шуберт), «У родника», а так-

же мелодекламацию «Слепой» (по балладе А. Толстого).

ряда быстро сменяющихся фантастических видений,

тревожных и мрачных, но внезапно разрешающихся

торжественным маршем»

. Щедро и вдохновенно рас-

сыпал здесь Ник. Рубинштейн богатства своего талан-

та: созерцательно-проникновенное мечтательное настро-

ение вступления сменялось энергией и «угрожающим

натиском» d-molVnovo эпизода, глубокая страстность

и патетический драматизм сочетались с мягкой неж-

ностью и негой лирических эпизодов и, наконец, сле-

довал ослепительный финал, как бы воспроизводивший

настроение победного ликования. По-видимому, это

было одно из самых сильных исполнений концерта и

мало кому впоследствии удавалось приблизиться к той

высоте, которая была достигнута Ник. Рубинштейном.

«Пляску смерти» Ник. Рубинштейн играл неоднократно

и в разных городах. Он, несомненно, был лучшим испол-

нителем этого произведения, что, между прочим, было

признано и самим Листом. Никто не умел так передать

«дантовски-грозный» характер пьесы, никто не умел

извлечь из инструмента столь мощную звучность и раз-

вить ее до грандиозных размеров оркестровых эффектов.

Краски здесь были положены не в смягченной гармо-

нии, а в сверкающей пестроте; резким противопостав-

лением их достигалось усиление впечатления. Перед

слушателями как бы вставали различные картины смер-

ти, «громовыми гигантскими шагами вступающей в мир»

(Стасов), не щадящей ни возраста, ни пола, ни положе-

ния. Внушительная по идее, изумительная «по простоте

закваски» (выражение Мусоргского), «Пляска смерти»

производила в исполнении Ник. Рубинштейна поистине

ошеломляющее впечатление; здесь особым образом ска-

залась та титаническая мощь, которая составляла одну

из сильнейших сторон пианистического искусства Ник.

Рубинштейна и которая всегда покоряла слушателей.

Любопытно отметить, что «Пляска смерти», впервые

исполненная Г. Бюловом в Гааге 15 апреля 1865 года,

то есть за два года до исполнения Ник. Рубинштейном

в Москве, не имела почти никакого успеха. Так же не-

велик был успех этого произведения в Петербурге, где

в 1866 году (21 февраля) «Пляску смерти» играл А. Гер-

ке. Лишь Ник. Рубинштейну удалось изменить мнение

Письмо Ф. Листа

к Н. Г. Рубинштейну

Автограф (первая страница).

Государственный централь-

ный музей музыкальной

культуры им. Глинка

(Москва)

<t/i>u /

Лс A,

<: / .. _ / < у

óé ^vXtf'V

;

, ^ Vi

А* ь.

, /у ^

/у

/„ и s к.

/Ar " ^

уаъ

у Jcár^iJu

л,Mx • ^

> ' 'л , ^

, ^

^ Aí^í-r

МО Ь

публики к лучшему и извлечь это произведение из мрака

забвения. Сам Лист должен был признать это, когда пи-

сал (в мае 1873 года) Ник. Рубинштейну: «Я не знаю,

как благодарить Вас. Вы несколько раз удостаивали

своим благосклонным вниманием мои произведения,

брали на себя труд как исполнять их, так и дирижиро-

вать ими со свойственным Вам мастерством. Последнее

Ваше выступление в Варшаве с «Пляской смерти» прямо

изумительно; Вы одержали чудесную победу...»

О том же свидетельствует и одно из писем Листа к

М. Калерджи, относящееся примерно к тому же време-

ни: «До сего времени «Пляска смерти» находила лишь

снисходительных слушателей... Как же велико было

мое удивление, когда я узнал, что эта «Пляска смерти»,

благодаря таланту превосходнейшего (eminentissime)

Николая Рубинштейна, вызвала успех в Варшаве.

Никто более меня не восхищается его совершенным ма-

стерством, о котором я с Вами неоднократно говорил,

и я счастлив, что наши мнения о нем полностью совпа-

дают...»

. Даже по прошествии ряда лет Лист не забыл

о том, что сделал Ник. Рубинштейн для его «Пляски

смерти». В письме к К. Витгенштейн от 30 мая 1881 года

он писал: «Эта вещь в какие-нибудь пятьдесят страниц,

исполнение которой длится минут двадцать, некогда

потерпела полное фиаско. Николай Рубинштейн извлек

ее из заточения и с большим блеском играл в Москве и

в Варшаве. Теперь она приобретает шансы на успех и

заслужила одобрение некоторых хороших знатоков и

публики»

Столь высокая оценка Листом Николая Рубинштей-

на, конечно, не случайна. Действительно, это был пиа-

нист исключительного размаха и темперамента; талант

его был огромен, полон силы и изобилия. Он играл легко

и непринужденно; все было на редкость органично, пол-

но ума, чувства, блеска, очаровательной звучности,

властного, покоряющего ритма, любые технические труд-

ности преодолевались удивительно легко. Пожалуй,

Николай Рубинштейн и по самому типу своего дарова-

ния стоял к Листу ближе, чем какой-либо другой пиа-

нист. Он напоминал великого венгерского пианиста не

только титанической мощью и темпераментом своего ис-

полнения. Он был также сродни ему по феноменальной

уверенности, безупречности и свободе техники. Больше

того: он был близок ему и особым сочетанием романти-

ческой страстности с законченностью и тщательностью

отделки мельчайших деталей, соединением подлинной

страсти и трезвого расчета. «Какое поэтическое перо,

какой художественный подбор выражений,— писал

Ларош,— сумеют передать потомству очарование и мо-

гущество этой игры. Волнуя и поражая своих слушате-

лей, он умел оставаться ясным и спокойным: удивитель-

ное самообладание, какое-то античное целомудрие и

чувство меры соединялось в его игре с титанической

силой, с обаятельной чувственной прелестью»

Законным преемником титанического пианизма Ни-

колая Рубинштейна стал Сергей Рахманинов. Хотя он

сам и не был учеником Ник. Рубинштейна, в игре его

как бы возродились те черты, речь о которых шла

выше. Об этих чертах Рахманинов мог иметь отчетливое

представление хотя бы по рассказам своих учителей —

Зилоти, кстати, превосходного исполнителя многих со-

чинений Листа, и Танеева.

Зилоти, учившемуся у Ник. Рубинштейна и Листа,

особенно удавались красочно-виртуозные сочинения

Листа, как, например, «Пляска смерти», «Пештский

карнавал» и др. В них ярко проявлялись основные ка-

чества его художественной натуры: широкий размах,

полнота переживаний, свобода выражения, энергия,

оркестровая сочность звучаний. В течение нескольких

лет Зилоти занимался у Листа, который высоко ценил

его дарование. Так, в уже цитированном письме к

К. Витгенштейн от 5 декабря 1883 года Лист писал:

«Недавно в Лейпциге — о, какой стыд! — моло-

дой русский пианист, обладающий замечательным та-

лантом, рискнул с помощью Веймарской оркестровой

школы дать листовский концерт, и публика много ему

аплодировала после «Пляски смерти». Имя этого пре-

ступника — Зилоти. Прежде чем начать работать со

мной, он приобрел уже известность как один из самых

выдающихся учеников Николая Рубинштейна. У него

все данные на то, чтобы стать видным пианистом...»

lö

Александр Ильич Зилоти

С фотографии

Танеев также дал ряд выдающихся интерпретаций

сочинений Листа (12-я венгерская рапсодия, «Пешт-

ский карнавал», транскрипции песен Шуберта, пара-

фраза «Риголетто» и др.). Современники, в том числе и

Чайковский, отмечали благородную простоту его игры,

отсутствие слащавости, спокойную убежденность, яс-

ное и строгое ощущение формы, сочетавшееся с широ-

ким исполнительским размахом в духе Ант. и Ник. Ру-

бинштейнов. «В игре его,— писал Ларош после кон-

церта, в котором исполнялась 12-я рапсодия Листа,—

слышится нечто родственное со стилем его могучего

учителя: то же соединение полного самообладания с

оживленною экспрессией...»

. «Неменьший успех,—

сообщает Чайковский брату Модесту,— имел в этот

вечер Танеев, игравший превосходно, особенно рапсо-

дию Листа»

. Бесспорно, что Танеев обладал исключи-

тельно мощной и своеобразной художественной инди-

видуальностью. «Его исполнительство,— вспоминает

Яворский,— складывалось в многогранный, но всегда

мужественный, стойкий образ... Это был убежденный

активный мыслитель, осознавший каждый

миг в процессе своего исполнительского мышления...»

Через Зилоти и Танеева Рахманинов, естественно,

мог приобщиться к достижениям Ник. Рубинштейна

и усвоить наиболее характерные особенности его интер-

претации сочинений Листа. Кое-что мог он узнать от

Зилоти и об игре самого Листа, воспринять некоторые

традиции листовской школы. Но, это, конечно, ни в ка-

кой степени не снижает самобытности исполнительского

искусства Рахманинова. У него был свой собственный

почерк, решительно ни на кого не похожий. Рахмани-

нов — прежде всего пианист ясной идеи, твердой воли

и изумительной смелости. Достаточно, например, ука-

зать на исполнение им концерта Es-dur, 12-й и 14-й

венгерских рапсодий, фантазии-сонаты «После чтения

Данте», «Хоровода гномов», транскрипции вальса из

оперы «Фауст» Гуно и ряда других сочинений Листа,

чтобы это стало понятно. В исполнении Рахманиновым

этих произведений не было никакой недоговоренности,

никаких не до конца выполненных намерений, никаких

намеков. Не было размягченности, рыхлости, вялости.

Суровым духом веяло от его искусства: оно было муже-

ственным, эмоционально напряженным, подчас даже

трагичным. Каждая звуковая деталь оправдывалась

замыслом; живая мысль произведений раскрывалась

с неотразимой убедительностью*.

Современники писали об исполнении концерта Es-

dur, как о чем-то поистине грандиозном и ошеломляю-

щем: «...вряд ли со времен, ставших почти «легендар-

ными», времен корифеев пианизма, кому-либо прихо-

дилось слышать такое ослепительное исполнение, та-

кое соединение огненной стремительности с прозрачной

легкостью и мощной полнотой звука; казалось что это —

предел...»

. Вспоминали мощную лавину аккордов й

октав первой части, возвышенный, без тени выспрен-

ности, сурово-сдержанный пафос адажио, острое, пре-

дельно четкое звучание скерцо, сокрушительную стре-

мительность пассажей в финале. Отмечали могучую

силу, словно обрушивавшую на слушателей «громады

металлических звуковых кубов», упругий, все прони-

зывающий звук («необыкновенно широкой амплиту-

ды»), неиссякаемый запас ритмической энергии.

Нет сомнения, что после первого исполнения этого

концерта самим автором в Веймаре (17 февраля 1855

года, дирижировал Берлиоз) не было еще столь сильного

и вдохновенного исполнения; оно до сих пор остается

* В концертный репертуар Рахманинова входили следующие

произведения Листа: концерт Es-dur, фантазия-соната «После

чтения Данте», 2-я венгерская рапсодия (с каденцией Рахмани-

нова), 11-я венгерская рапсодия, 12-я венгерская рапсодия, 14-я

венгерская рапсодия, 15-я венгерская рапсодия (Ракоци-марш),

«Венеция

Неаполь»,«Сонеты Петрарки»,«Погребальное шествие»,

«Забытый вальс», «Liebesträume», «Вальс-экспромт», ряд этюдов,

вальс из оперы «Фауст» (Гуно), «Песня прях» из оперы «Летучий

голландец» (Вагнер), фантазия «Скиталец» (Шуберт), транскрип-

ции песен Шуберта («Форель», «Серенада»), Шопена («Желание де-

вушки», «Возвращение на родину»), Шумана («Посвящение») и др.

Известно, что Рахманинов особенно любил программы,

включавшие наряду с другими классическими произведениями

и произведения Листа. Отвечая как-то на вопрос В. Р. Вилыпау,

Рахманинов писал: «Что играю?! Много программ переиграл!

Любимые мои программы это

—

концерт из двух отделений:

в первом Шопен, во втором Лист. В таких программах и себя не

надо прибавлять»

непревзойденным. На всем лежал отпечаток гениального

проникновения в сущность произведения, того проник-

новения, при котором личность автора и личность ис-

полнителя гармонично сливаются.

Современники писали и об удивительном исполнении

Рахманиновым 12-й рапсодии Листа; своим «безудерж-

ным размахом, богатством красок и головокружитель-

ным темпом пассажей» это исполнение «создало то непе-

редаваемое настроение, которое можно назвать «празд-

ником искусства»

. Отмечали, что каждый штрих,

каждая деталь имели источником своим вдохновение,

что все было проникнуто особым «властным ритмом».

Современники вспоминали и образно-яркую передачу

Рахманиновым дантовской сонаты, его «фресково-мощ-

ную игру» (Асафьев). В этом исполнении, по-видимому,

полностью снималось обычное представление о дантов-

ской сонате как о произведении неглубоком, внешне

виртуозном. На первый план со всей силой выступали

великие образы Данте: зловещее, мрачное тромбонопо-

добное начало сонаты словно провозглашало грозную

надпись на вратах дантовского Ада, затем шли картины

страданий и мучений за вратами ада (сперва тяжелый

гул ада долетал как бы издалека, потом он делался все

более и более ощутительным, пока, наконец, не дости-

гал своего апогея,— казалось, воздух дрожит от вздо-

хов, проклятий, воплей ужаса, криков ненависти и

т. п.), далее рисовались картины нежной любви (сла-

дость воспоминаний)... Не было ни одного неоправдан-

ного замыслом звука; поэтические образы раскрывались

с поразительной выпуклостью и убежденностью. О не-

обыкновенной рельефности исполнительских образов

Рахманинова свидетельствует и хорошо известное (по

механической записи) исполнение «Хоровода гномов»,

где выпуклость контуров, упругие, резко очерченные

формы, стальная ритмика и предельное техническое

совершенство производят поистине неизгладимое впе-

чатление.

Можно с уверенностью сказать, что история вряд ли

знала (кроме самого Листа) пианиста столь могучей

внутренней силы воздействия и столь безукоризненно-

го, гениального мастерства. Случайный промах, ском-

Сергей Васильевич

Рахманинов

G фотографии

канный пассаж, неполное преодоление трудностей,—

все это в игре Рахманинова было исключено. От его

пальцев не ускользала ни одна деталь, ни один элемент

музыкальной ткани. Технических трудностей словно

не существовало, и они, действительно, никогда не за-

мечались слушателями. Все внимание было направлено

на художественный образ и звуковое воплощение его,

на максимальное приближение звучности фортепиано

к звучности человеческого голоса. Подобно Ант. и

Ник. Рубинштейнам, Рахманинов стремился «петь на

фортепиано»,— и это составляло одно из драгоценней-

ших качеств его пианизма.

Немало есть еще фактов, свидетельствующих о под-

линно глубоком интересе и своеобразном подходе рус-

ских пианистов к творениям Листа. В частности, можно

было бы, например, упомянуть о концертной деятель-

ности русских учеников Листа — Ивана Нейлисова,

Марфы Сабининой и, особенно, Веры Тимановой. Ней-

лисов был одним из первых исполнителей концерта

Es-dur в России. По свидетельству современников, он