Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 2

Подождите немного. Документ загружается.

стом — это не только история создания более или ме-

нее удачных исполнительских образов, это, вместе с

тем, и неустанные поиски нового стиля исполнения

Листа.

Интерпретируя Листа, Игумнов с поразительным

художественным прозрением угадывал и вызывал к

жизни центральную идею произведения. Он как бы вби-

рал в себя музыкальные образы, созданные Листом,

сживался с ними и по-своему, по-игумновски мягко,

просто, без нажима, раскрывал их слушателям. Сошлем-

ся, например, на исполнение сонаты h-moll, «Вариаций

на тему Баха», «Трех забытых вальсов», «Погребального

шествия», пьесиз «Годов странствий», транскрипций песен

Шуберта. Меньше всего Игумнов был склонен к эффект-

ным общим местам, к вычурности или подчеркнутости

нюансов, к произволу воображения. Его исполнение

«Вариаций на тему Баха» подкупало кристальной чи-

стотой чувств, стройностью и ясностью линий. Одна

подробность вытекала из другой с необходимой после-

довательностью, одна краска незаметно дополняла дру-

гую. Тема росла, изменялась, становилась богаче по

колориту, приобретала то более светлый, то более сум-

рачный характер, то рельефно выступала, то тонула в

общем звучании.

София Ментер

С фотографии

«Погребальное шествие» в исполнении Игумнова слов-

но воссоздавало картину народного горя... В «Забы-

тых вальсах» неизъяснимо странная, благоухающая ат-

мосфера окутывала все исполнение. Здесь сквозили

чувства, казалось, давно утраченные; то неслись за-

думчивые звуки — словно настороженные в предчув-

ствии возможных взлетов, то, лились звуки спокойно-

тихие, словно доносящиеся издалека, то они вовсе

замирали, подобно иссякающему роднику: перед слуша-

телями проносилась вереница трепетных и смутных об-

разов, возникавших и чередовавшихся с пленительной

гибкостью.

Интерпретация Игумновым сонаты h-moll — эпоха

в истории толкования этого произведения. Основан-

ное на углубленном проникновении в замысел автора

и жизненно правдивом воплощении его, это исполнение,

наряду с исполнением сонаты Чайковского, сонаты

op. 111 Бетховена, «Крейслерианы» Шумана и сонаты

h-moll Шопена, принадлежало к числу высших дости-

жений пианиста. В нем все было проникнуто ощущени-

ем какой-то особой величавой простоты; действие раз-

вертывалось последовательно, естественно, органично.

Не было ничего резкого, чрезмерного, крикливого. Не

было манерной чувствительности, изломанности. Удиви-

тельная ясность мысли сочеталась со строгостью и глу-

биной выражения.

Возражая против ложной декламационности, наро-

читой приподнятости и пафоса в истолковании Листа,

против торжественно-выспреннего, высокопарного тона

исполнения, Игумнов в то же время предупреждал об

опасности снижения больших мыслей и чувств. Играть

Листа, по его мнению, надо не только просто, но и зна-

чительно, веско, ярко: «У Листа есть большие идеи, и

их нельзя преподносить между прочим; мало быть про-

стым, надо, чтобы исполнение было рельефным».

Характерно, что и к крупным и к мелким сочине-

ниям Листа Игумнов стремился подойти как к живому,

органически развертывающемуся рассказу. Он никог-

да не расчленял широко текущую мелодию на мелкие

куски разрозненных фраз, а наоборот, непреклонно

стремился слить эти куски в одно целое. «У вас есть

отдельные слова, но нет фразы. Вы не имеете права

прерывать без необходимости течения мелодии. Фраза

должна быть сыграна так, чтобы ни в одном месте

ее нельзя было разъединить»,— говорил он своим

ученикам.

Огромное значение в исполнении Листа Игумнов

придавал колориту, звуковому мастерству. Он не выно-

сил резкого металлического звука, как бы выколачивае-

мого из инструмента; превращение фортепиано в удар-

ный инструмент, столь часто встречающееся у «вир-

туозных» истолкователей Листа, было ему чуждо. Его

звук отличался редкой напевностью, мягкостью, про-

тяжностью и вместе с тем тембровым разнообразием.

Динамические градации и вся сложная многоплано-

вость звуковой ткани Листа («перспектива звучаний»)

воссоздавались им с удивительно тонким пониманием;

второстепенное никогда не затемняло главного. Вспом-

ним, например, его исполнение транскрипций песен

Шуберта: казалось, что звуки чудесного человеческого

голоса льются из-под его пальцев; певучая мелодия от-

четливо выделялась на мягком фоне сопровождения, то

приобретая вещественность, то становясь легкой и

прозрачной. Или, например, его интерпретацию «Spo-

salizio», где пространственные образы живописи были

превосходно воспроизведены во временной последова-

тельности: словно прояснялся понемногу туманный

воздух, становилось слышным движение этого воздуха,

и все наполнялось гулом колоколов, под который со-

вершался обряд обручения; проникавшая во все поры

звучность представлялась не однообразной, а многоли-

кой,— от чуть слышного далекого колокольного призы-

ва — до восторженной симфонии колоколов, постепен-

но уходящей вдаль и заканчивающейся меркнущим

тихим перезвоном. Или его исполнение «II Pensieroso»,

где образ скульптурной «каменной» ночи, в котором

Микеланджело запечатлел неукротимое восстание че-

ловека против насилия и рабства, был передан с пора-

зительной силой и глубиной: в «перспективе звучания»

как бы создавалась невидимая тяжелая скульптурная

перспектива. Или, наконец, его исполнение небольших

лирических пьес вроде «Сонета Петрарки J\« 123» и «На

Валленштадтском озере», проникнутое подкупающей

сердечностью, задушевностью. Так во всем Игумнов

старался по-своему осознать замыслы Листа, найти в

них точки соприкосновения с реальной жизнью и с про-

изведениями других искусств. Его истолкование Ли-

ста лишний раз подтверждает ту истину, что искусство

исполнения — не фотография, не механическое закреп-

ление и воспроизведение тех или иных сочинений, а

действие творческое, причем это действие не заключа-

ется в субъективном произволе, а в истинном (то есть

жизненно правдивом) проникновении в образный мир

автора.

Большое место занимали листовские произведения и

в концертном репертуаре Г. Нейгауза. Пианист благо-

родного пафоса, одухотворенной мысли и страстного

порыва, Нейгауз с особенной силой воплощал лирико-

драматические образы Листа. Великолепен в его испол-

нении романтически-приподнятый, полный вдохновен-

ной поэтичности и бодрящей свежести концерт A-dur;

проникновенны Сонеты Петрарки, «Sposalizio», «Il Pen-

sieroso» и другие мелкие пьесы, особенно пленяющие

бережным и сосредоточенным отношением к звуку,

который, по определению самого Нейгауза, «должен

быть закутан в тишину, покоиться в тишине, как дра-

гоценный камень в шкатулке». Интересна интерпрета-

ция транскрипций песен Шуберта, где очень естествен-

но и верно оттенены главные черты (яркая образность,

выразительность фразировки). Глубоко впечатляет в

исполнении Нейгауза и соната h-moll с ее стремительной

сменой настроений и глубоким философским раздумьем.

Пусть некоторые стороны этого гигантского творения

остаются у Нейгауза в тени; зато отдельные черты он

мастерски превращает в незабываемые вершины, в вол-

шебно-сверкающие красочные вспышки. Превосходно

также исполнение Нейгаузом «Мефисто-вальса», ко-

торое подкупает горячей увлекательностью и в котором

напряженность и единство нервного импульса сочета-

ются с органическим развитием мысли. Нейгауз не толь-

ко предусмотрительный зодчий, заранее рассчитываю-

щий все размеры здания и затем возводящий его по

твердо определенному плану. Многое, а подчас и очень

многое, прибавляется у него в процессе самого испол-

нения. Его листовские образы изменчивы и отражают

тончайшие душевные движения. Они дают простор раз-

нообразным оттенкам, переливам красок, внезапньщ

прозрениям, вспышкам темперамента. Они непрерыв-

но пополняются, растут, согреваются жизненной прав-

дой. Если что и неподвижно в них, так это только об-

щие контуры: во всем другом горячим пульсом бьется

настоящая жизнь. Это не холодно-равнодушное «му-

зейное» исполнение, которое сам Нейгауз характеризу-

ет как «академическое и формально-правильное, но

по существу — мертвое»; это и не «морговое» исполне-

ние, «идущее от разложения образа путем анализа».

Перед нами истинно творческое претворение замыслов

Листа, свободное от всяких шаблонов и механичности.

Значителен творческий путь, пройденный в листов-

ском репертуаре и советскими пианистами второго по-

коления, прежде всего Львом Обориным, Владимиром

Софроницким и Григорием Гинзбургом.

В исполнении Оборина Лист предстает перед нами

в светлых, оптимистичных тонах. Близкий во многом

к своему учителю, К. Игумнову, Оборин так же просто,

естественно, без нарочитости и надуманности раскры-

вает замысел исполняемого произведения. Его игра

ясна, полна здравого смысла, проникнута неподдель-

ной искренностью и теплотой. Она убеждает той един-

ственно правильной логикой, которая близка каждому,

кто, не мудрствуя лукаво, излагает мысли по существу,

каждому, кто идет к цели прямо, а не окольными пу-

тями. Оборин редко преувеличивает и сгущает краски.

Он не грешит недостатком чувства меры. Он не

страдает излишествами. Не приходится опасаться с его

стороны риторических вывертов, звуковых нагроможде-

ний. Не приходится опасаться и тусклых, бесцветных

построений, педантической сухости. Его листовские

образы всегда достаточно ярки, полнокровны, насы-

щены волевой динамикой и вместе с тем предельно

просты. Разносторонняя техника Оборина никогда не

бросается в глаза; она всегда служит ему лишь средст-

вом для достижения определенных художественных

целей; она чужда каких бы то ни было шаблонов. Ука-

жем, например, на его исполнение 2-й и 12-й венгер-

ских рапсодий: оно совершенно лишено налета салон-

ности, свойственного игре некоторых виртуозов, недо-

статочно чутких к духу народной музыки; или на его

исполнение «Хоровода гномов» и «Блуждающих огней»,

где головокружительный темп (в соединении

легкостью

и прозрачностью) не имеет ничего общего с показным

эстрадным блеском и трюкачеством; или на исполнение

пьесы «У родника», где хрустально-чистый, свежий

«ручейковый» звук способствует мастерской передаче

колорита, создает полную иллюзию переливов родника,

как бы сверканья его струй. Все это образцы того

искусства, в котором техника растворяется без остатка.

Особенно удаются Оборину лирические образы Ли-

ста, например, Сонеты Петрарки. Они благородны,

свободны от манерности и изломанности. Они гармо-

ничны, законченны и в целом и в деталях, подкупают

своей эмоциональной непосредственностью. И, главное,

в них с наибольшей силой сказываются особая напев-

ность, пластичность пианизма Оборина, разнообра-

зие его звуковой палитры.

В несколько иной, более сложной обрисовке пред-

стает Лист у Софроницкого. С подлинным вдохновением

раскрывает Софроницкий в произведениях Листа жиз-

ненные коллизии и переживания, передает контрасты

различных психологических состояний — борьбы, люб-

ви, скорби, радости, ненависти, отваги, покорности,

надежды, разочарования. В игре его, скорее импрови-

зационной, чем заранее обдуманной, нет штампа; она

поэтична в полном смысле этого слова, восходя к тому

«общему источнику всех искусств» — поэзии, от

которого сам Лист ждал «обновления музыки». В ис-

толковании Листа Софроницкий менее всего раб ка-

кой-либо одной манеры. Никогда не следует он по од-

ной колее, никогда не повинуется одной привычке.

Он разнообразен; в каждую данную минуту он послушен

чувству, которое владеет им. Он прежде всего стремится

выразить это чувство; пустое щегольство технической

ловкостью и легкостью его не занимает. Он отбрасы-

вает как ненужный балласт все, что не приводит его

к живому выражению мысли. Он старается сделать свою

технику незаметной, и кажется, что меньше всего обра-

щает на нее внимание. Глубоко чувствуя характерные

особенности исполняемых произведений, Софроницкий

тонко и оригинально передает не только мелос Листа,

но и бесконечно красочное разнообразие его гармоний,

самое движение музыкальной ткани. Он умеет найти

незаметные штрихи, оживить скрытые голоса, создать

верное соотношение между главным и второстепенным.

Динамика его гибка, полна оттенков и переходов; ритм

интенсивный, напряженный и вместе с тем достаточно

свободный. Исполнение Софроницким таких произве-

дений Листа, как соната h-moll, «Мефисто-вальс», «Ве-

неция и Неаполь», 2-я венгерская рапсодия, «Блуждаю-

щие огни», «Сонет Петрарки № 123», «Хоровод гномов»,

«Двойник» (Шуберт), «Лесной царь» (Шуберт), крас-

норечиво свидетельствует об этом.

Примечательно, что с годами в истолковании Листа

у Софроницкого все более и более сказывается стремле-

ние к монументальности: исполнительские замыслы ста-

новятся более строгими, звук — компактным, ритм —

устойчивым, акцентировка — подчеркнутой. Доста-

точно сравнить исполнение сонаты h-moll в 20-е годы

с интерпретацией той же сонаты в 30—40-х годах, чтобы

понять это обстоятельство. В исполнении 20-х годов —

романтическая взволнованность, порывистость, чув-

ственность, порой переходящая в утонченность, изы-

сканность красок; в исполнении 30-х годов — более

спокойные и величавые линии, выпуклые очертания,

отчетливо выявленные границы света и тени, подчерк-

нутые, тяжеловесные акценты (подчас даже слишком

резкие), более строгий, моментами суровый колорит.

«Краски как бы уступают место линии, живопись и

скульптура — графике; эмоциональная непосредствен-

о о Q о

ность становления подвластной организующей воле» .

Те же черты эволюции можно проследить и в испол-

нении «Мефисто-вальса», где красочно-живописный

подход сменяется графически-четкой акцентировкой и

архитектурной стройностью исполнительской конструк-

ции, и в исполнении «Блуждающих огней». Последнее,

несомненно, принадлежит к высшим достижениям пиа-

ниста. Не знаешь, чему здесь более удивляться: голо-

вокружительной ли легкости и изяществу выполнения

или красочности и поэзии, стремительности звуковых

потоков, прерываемых острыми характерными sforzan-

do? Значительность художественных намерений соче-

талась у Софроницкого с совершенным владением всеми

ресурсами пианистической техники.

В исполнении Гинзбурга Лист приобретает более

светлую окраску. Не черты трагизма и душевной боли,

не острые драматические конфликты, не глубокие идеи

привлекали внимание пианиста. В его обширнейшей ис-

полнительской галерее листовских образов заметно пре-

обладали образы иного склада. Гинзбург поражает не

столько размахом и силой эмоций, сколько ясностью

музыкальной мысли и техническим совершенством, сво-

бодой и легкостью. В нем нет порывистой неуравнове-

шенности, спазматического движения страсти, приливов

и отливов чувств. Он полный хозяин самого себя и рас-

поряжается клавиатурой с точностью и блеском. Его

исполнительскому стилю свойственна какая-то особая

законченность, каждая линия, каждый штрих, каждая

малейшая деталь отделаны им с заботливостью и тща-

тельностью. Напомним, например, его исполнение кон-

цертов, «Пляски смерти», венгерских рапсодий (2-й,

6-й и особенно 10-й), ряда фантазий и транскрипций,

этюдов по каприсам Паганини. Все это он играет с

поистине филигранным мастерством. Об этом много пи-

сали, что вполне понятно, ибо такого рода мастерство

всегда импонирует слушателю. Но когда об успехах,

достигнутых Гинзбургом в истолковании Листа, писали

как об успехах мастерства, часто забывали главное,—

то, что это мастерство является лишь средством вопло-

щения определенных художественных намерений. В са-

мом деле, исполнение Гинзбурга всегда содержательно,

ясно по мысли и определенно по конструкции замысла.

Подчас с его истолкованием произведения можно по-

спорить, но нельзя не признать, что оно всегда проду-

манно от первого до последнего звука. Порой его испол-

нению можно пожелать большего непосредственного

увлечения и богатства красок, но нельзя не восхищать-

ся стройностью, точностью и четкостью его построений.

Виртуозные излишества, в угоду которым искажается

музыкальный смысл произведения, ему чужды. Гиб-

кая, округленная фраза, тонкая обрисовка каждой ли-

нии, каждого контура, пластичная, можно сказать,

прозрачная виртуозность (особенно блестящая в

leggie-

го) — все поставлено на службу определенной цели:

раскрытию замысла.

В 30-х годах выступила новая группа советских пиа-

нистов, сразу же приковавшая к себе внимание слуша-

телей; она выдвинула трех пианистов — Эмиля Гилель-

са, Якова Флиера и Марию Гринберг, которые сумели

сказать веское слово в истолковании фортепианного

наследия Листа.

Уже первое выступление Гилельса в Москве в

1933 году (с фантазией Листа на мотивы из оперы

«Свадьба Фигаро») явилось крупным событием. Свежая

сила юности, всепобеждающая виртуозность, ясность

мысли, простота и выдержка, стихийная мощь и власт-

ная динамическая энергия,— все это захватывало ау-

диторию и вызывало восхищение, редко испытываемое.

Правда, в последующие годы непосредственная юноше-

ская свежесть в интерпретации «Свадьбы Фигаро»

и других виртуозных сочинений Листа у Гилельса за-

метно слабеет; но зато исполнение его становится более

собранным, отделанным, более продуманным и закон-

ченным. Мужественность и волевая напряженность,

чуждые какой бы то ни было расслабленности и обост-

ренной чувствительности, точность, доведенная почти

до предела, твердый темп, четкий рельеф фразы. Ни ми-

нуты самозабвения, никакой жертвы, принесенной во

имя ложно понятой выразительности. Надо всем — и

большим и малым — царит властный железный ритм,

местами, пожалуй, даже слишком строгий и скандиро-

ванный, но зато волевой, неуклонный, неумолимый.

Нет разъединенности частей; все строго согласовано

между собой в определенной пропорции, все прочно

установлено. В построении своих исполнительских за-

мыслов (а среди них есть такие крупные, как соната

h-moll, концерт Es-dur, «Пештский карнавал») Гилельс

достигает и внутренней и внешней слитности. Он —

виртуоз в лучшем смысле этого слова. Его виртуоз-

ность — это не только огромная техника и уверенное

мастерство; это — свобода, устремленность, активность,

творческая смелость. У Гилельса нет потребности в

вычурных ухищрениях. Он не любит мудрствовать и

выдумывать. К авторским указаниям и ремаркам он от-

носится с исключительной бережностью; он неукосни-

тельно придерживается их, нисколько не впадая при

этом в сухое и пошлое буквоедство. Редко прибегает

он к искусственным эффектам, еще реже к аффектации

и пафосу. У него — широта жеста, а не театральная

поза, выразительная речь, а не пустая декламация.

Словом, он умеет воплощать листовские образы в про-

стых, реалистически-сочных чертах.

В несколько ином плане истолковывает произведе-

ния Листа Флиер. Его игра увлекает непосредственным

темпераментом, драматической напряженностью. Она

словно воссоздает трепет богатой и сложной жизни ли-

стовских творений, покоряет размахом, блеском красоч-

ного покрова. Правда, исполнению Флиера подчас

свойственна известная риторика. В иных случаях оно

становится нарочито приподнятым. Но зато, повторяем,

оно покоряет своей подлинной страстностью, живостью

и яркой декоративностью. В лучших своих образцах

оно выявляет умение отдаться порыву, не теряя при

этом гармонических линий целого. Особенно удаются

Флиеру большие полотна Листа — соната h-moll, «Ме-

фисто-вальс», транскрипция увертюры к опере «Тан-

гейзер», Испанская фантазия, 12-я рапсодия. В них

он бывает неотразим не только выразительностью ис-

полнительского плана, уверенностью его выполнения.

В них он с наибольшей убедительностью демонстрирует

свое редкостное знание законов кульминации: он не

только мастерски подчиняет все частности единой ли-

нии развития, но и как бы ведет слушателя по всем сту-

пеням той лестницы, которая восходит к самой вершине

нарастания. То же состояние внутреннего напряжения

привлекает нас во флиеровском исполнении этюда

f-moll,

«Метели», «Смерти Изольды».

Исполнение произведений Листа Марией Гринберг

пленяет целостностью, стройностью и самобытностью

замыслов. Оно всегда содержательно; в нем можно найти

целую россыпь ярких, интересных мыслей. Листовские