Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 2

Подождите немного. Документ загружается.

играл мягко, отчетливо, без какой-либо аффектации

и вычурности, но порой ему не хватало ярко-виртуозно-

го блеска и силы. В программы концертов Сабининой

входили такие произведения Листа, как «Лесной царь»,

11-я венгерская рапсодия, «Хроматический галоп»,

транскрипция «Соловья» Алябьева и другие. Вместе

с Нейлисовым Сабинина впервые в России исполнила

(в своем концерте в Петербурге 10/22 марта 1857 года)

симфоническую поэму «Прелюды» (в авторском перело-

жении для двух фортепиано). Тиманова, занимавшаяся

у Листа в более поздние годы, была одной из его люби-

мых учениц. Она обладала превосходной техникой

(особенно поражавшей вследствие маленьких размеров

ее руки), чудесной полнотой звука и твердым ритмом.

Наибольшее впечатление в ее исполнении оставляли

виртуозные сочинения Листа, в частности многие из

его оперных фантазии. Одной из первых — сразу вслед

за Э. д* Альбером и И. Сливинским — Тиманова сыгра-

ла сонату h-moll Листа. О высоком уровне ее исполни-

тельского мастерства свидетельствуют высказывания

многих русских музыкантов, в том числе и Бородина

Блистательные качества обнаруживала в истолко-

вании листовской музыки и Анна Есипова. Ученица

Лешетицкого, она привнесла в фортепианную игру осо-

бую легкость, точность, изящество. Можно, например,

указать на прекрасное исполнение ею таких листовских

произведений, как концерт Es-dur, «Фантазия на вен-

герские народные темы», этюд

f-moll («La

leggierezza»),

полонез E-dur, полонез c-moll, ряд венгерских рапсо-

дий и транскрипций. Пусть ее пианистические идеалы

не во всем соответствовали рубинштейновской традиции,

пусть кое в чем она была не свободна от салонности,—

она все же сумела приблизиться к некоторым особенно-

стям листовского искусства. Ее интерпретация сочине-

ний Листа привлекала чистотой линий, филигранной

обыгранностью деталей, прозрачностью тембров, точ-

ностью динамических градаций.

Великолепно интерпретировал Листа также Всево-

лод Буюкли, учившийся сперва у своей матери (воспи-

танницы Московской консерватории по классу Ник.

Рубинштейна), а затем у П. Пабста. Человек странный,

крайне неуравновешенный и нервный, Буюкли был на

редкость серьезен и последователен в своих художест-

венных устремлениях. Преклоняясь всю жизнь перед

гением Листа, он сделал все, что было в его силах и

возможностях для изучения жизни и творений великого

венгра. Он не только настойчиво работал над его насле-

дием, но и объездил все места и города Европы, которые

сколько-нибудь были связаны с именем композитора.

Он был по-настоящему начитан; интересуясь философи-

ей, живо следил за научными достижениями, разбирал-

ся во всем по-своему и по существу. За его странностя-

ми и рассеянностью, граничившими порой с чем-то

ненормальным и вызывавшими немало разноречивых

толков, скрывалась жизнь подвижника, безраздельно

отданная искусству.

Игра Буюкли вполне гармонировала со всем его

обликом: она была неуравновешенна, как он сам.

Вместе с тем она была оригинальна, ярка, ни на что

не похожа и привлекала к себе внимание даже тогда,

когда ее слабые стороны были очевидны. Крайняя сте-

пень эмоциональной напряженности делала ее особен-

но интересной, острой, свежей. Буюкли не принадле-

жал к числу пианистов, игравших все одинаково непо-

грешимо и устойчиво. Наряду с моментами озарения и

ни с чем не сравнимого страстного чувства, душевного

подъема и увлечения, в игре его подчас встречались не-

сдержанность, неровность, субъективный произвол...

Даже Скрябин, который горячо любил и высоко ценил

Буюкли как пианиста, находя в его игре «гениальные

моменты», не скрывал, что тот же Буюкли, смотря по

настроению, мог играть «прямо ужасно, так что стыдно

становилось»

Однако страстная одержимость, упоение музыкой,

нервная экзальтация Буюкли, наконец, его сильная

художественная индивидуальность с лихвой окупали

отмеченные выше недостатки. В минуты вдохновения,

когда зал, слушатели, эстрада отходили за грань и

Буюкли словно оставался наедине с исполняемой музы-

кой, он был поистине неотразим, буквально «потря-

сая сердца и исторгая крики восхищения». Перед все-

ми вставал несравненный артист, художник огромного

размаха. «Про него мало сказать,— писал А. Затае-

вич, слышавший Буюкли в Варшаве в пору расцвета

его дарования,— что он талант: это звучит слабо и ба-

нально. Правильнее смело признать, что он обуреваем

музыкальным гением, стихийная сила которого прямо

сотрясает его самого и через него сообщается и увлека-

ет всю аудиторию»

Сочинения Листа были особенно близки Буюкли по

духу, и он интерпретировал их с редкой силой и вдох-

новением. Укажем, например, на его исполнение сона-

ты h-moll, концерта Es-dur, «Мефисто-вальса», 2-й вен-

герской рапсодии, «Сонета Петрарки

№

104», транскрип-

ции «Смерти Изольды» Вагнера. Здесь, как в органичном

сплаве, сплетались устремления — с одной стороны,

к страстной, повышенной декламационности, патети-

ке, интонационной выпуклости, с другой — к протя-

женной линии дыхания, укрупнению фраз, их слиянию

воедино. Потрясали не только титанические взрывы

темперамента, но и моменты просветления. Мелодиче-

ская линия развертывалась с удивительной гибкостью,

органично и пластично; резкая смена ритмических кон-

трастов причудливо перемежалась с плавной ритми-

ческой пульсацией. Эта естественность дыхания созда-

вала впечатление свободной импровизации и вносила в

исполнение элемент разнообразия, который Буюкли

сознательно усиливал, играя аналогичные места — в ин-

тонационном и в динамическом отношении — по-разно-

му. Пусть у Буюкли здесь, как и во всем другом, порой

не было чувства меры, гармоничной уравновешенности.

Пусть стихия не была заключена в оправу строгой отто-

ченной формы — его интерпретации сочинений Листа

были не столько сооружениями великого зодчего, где

все детали составляют единое целое, сколько картина-

ми великого живописца. Зато была налицо удивитель-

ная сила эмоционального высказывания. Мощь, гран-

диозность темперамента, яркость кульминаций, бо-

гатство звуковой палитры производили впечатление

ни с чем не сравнимое. «Это была уже не «игра на фор-

тепиано,— писал тот же Затаевич,— а стихийная леп-

ка тех демонических образов и картин, которые в их

могучей, ускользающей отвлеченности не может изобра-

зить ни слово, ни живопись, и которые всецело царят

лишь в области звуков, только этим путем находя до-

ступ к сознанию и воображению человека». «Такое ис-

полнение,— продолжает Затаевич, имея в виду испол-

нение «Мефисто-вальса»,— мы без всяких колебаний

называем также конгениальным. Пианист возвысился

до композитора и в духовном с ним сродстве дал фено-

менальное, потрясающее своей силой произведение ис-

кусства...»

Характерно, что даже те люди, которые отнюдь не

являлись поклонниками дарования Буюкли, отмечали,

что именно Листа он действительно играет «непревзой-

денно», «выше всяких похвал», что здесь он «раскрывает

перед слушателем совершенно новые горизонты» и что

«более гениального исполнения Листа из всех слышан-

ных пианистов нашего века не было, и вероятно, не бу-

дет»

На редкость свободно играл Буюкли и в пианисти-

ческом отношении. Его техника была сильная, разно-

образная и притом, как отмечали современники, «не

кропотливая, не вылизывающая каждый такт, а широ-

кая, смелая, уверенная, хотя и не свободная кое-где

от мазни и промахов»

Сказанного, полагаем, вполне достаточно, чтобы сде-

лать некоторые решающие выводы о характере истол-

кования пианистического наследия Листа в России.

При всем различии индивидуальностей, какое нам

являют Ант. Рубинштейн, М. Балакирев, Ник. Рубин-

штейн, С. Рахманинов и некоторые другие русские пиа-

нисты, мы находим в их интерпретации сочинений Ли-

ста, как и вообще во всей их исполнительской деятель-

ности, нечто общее. Все они видят в произведениях

Листа новые идеи, новые пути и возможности выраже-

ния. Для них не столько важна форма исполняемых

произведений, сколько содержание, заключенное в той

или иной форме. Технические эффекты, элементы, де-

тали не существуют сами по себе: они подчиняются идей-

ному замыслу. Виртуозное мастерство, как бы велико

оно ни было, никогда не является самоцелью; его ценят

лишь постольку, поскольку оно служит идее, помогает

выразить ее в конкретных музыкальных образах. По мет-

кому выражению Ант. Рубинштейна, «исполнение на

фортепиано — это движение души», когда под пальца-

ми рождается образ, причем образ не сухой, не наду-

манный, а согретый теплым живым человеческим чув-

ством. Далее, для всех них исполнительское искусство

является содержательной речью, которая строится по

определенным законам. С большим или меньшим успе-

хом каждый из них стремится приблизить звучание фор-

тепиано к звучности и выразительности человеческого

голоса. И, наконец, все они высшим критерием искус-

ства полагают п p а в д у, то есть реалистически верную

передачу исполняемого произведения. На первом пла-

не всегда находится авторский замысел, причем этот

замысел не воспринимается пассивно, а как бы твор-

чески преломляется сквозь призму исполнительского

сознания («Сочинение — это закон, виртуоз — испол-

нительская власть»,— говорил Ант. Рубинштейн).

К сожалению, не все пианисты пошли по пути, про-

ложенному Листом,— пути искусства больших идей

и ярких драматических конфликтов. Широту взгляда,

смелость мысли, чуткость, умение вслушиваться в ав-

торский текст порой подменяли стабильным, неподвиж-

ным, лишенным жизненной динамики толкованием:

главное внимание обращали на виртуозную сторону, на

чисто техническую отделку произведений. Листа це-

нили прежде всего за его пианистическое мастерство,

за «удивительное умение выдать фальшивый камень

за настоящий». Забывали о том, что для Листа вирту-

озность никогда не была самоцелью, а всего лишь сред-

ством выражения больших идей, «необходимым элемен-

том музыки»

. Пренебрегали Листом-художником с его

страстью и гневом, с его тоской по родине и призы-

вами к борьбе, с его гуманистическим пафосом. Игно-

рировали подчас программные указания Листа и то

великое дело («обновление музыки путем ее внутренней

связи с поэзией»), которое сам Лист считал главною

и 99

целью своей жизни .

Так возникло поверхностное листианство, несшее

на себе тяжелый груз модернистических и формалисти-

ческих влияний. Одни «листианцы» использовали про-

изведения Листа для демонстрации чисто технических

Ф. лист

С картины И. Репина (1886 г.)

достижений; они стремились к блестящему, декоратив-

но-пышному исполнению, не понимая того, что внеш-

ний блеск без внутреннего содержания — ничто, что

он лишь прикрывает убожество и пустоту исполнителя.

(Отдавая предпочтение внешней поверхностной деятель-

ности, «листианцы» этого типа в сущности уклонялись

от тех внутренних усилий, с помощью которых созда-

ется подлинное исполнительское искусство; они забы-

вали о том, что нельзя получить извне то, что прихо-

дит к нам изнутри; что нельзя избавить себя от ог-

ромной внутренней работы, предшествующей всякой

художественной деятельности). Другие «листианцы» од-

носторонне выпячивали и преувеличивали исключитель-

ность и мощь листовского пафоса, превращая его в

экспрессивное неистовство; они пытались подменить кра-

сочное богатство пианистической палитры Листа коло-

ритной пестротой, изобилием эффектных случайностей.

Третьи, вольно или невольно, подменяли содержатель-

ность и эмоциональность исполнения приторной сенти-

ментальностью, манерностью, слащавостью, вычурно-

стью фразировки, преувеличенной чувствительностью.

Четвертые, напротив, пытались придать произведениям

Листа несвойственный им академический характер:

стремясь быть точными и объективными как в замысле,

так и в его воплощении, они на деле приходили к су-

хости, холодности и надуманности интерпретации, к

ликвидации непосредственной, живой эмоциональности.

Большинство такого рода «листианцев» обращалось с

авторским текстом весьма свободно. Пользуясь тем, что

Лист как опытный художник-исполнитель предоставлял

необходимый простор творчеству толкователя и не опре-

делял заранее каждого шага пианиста, они дополняли

его замыслы всякого рода «тонкими» нюансами, поправ-

ками, фактурными изменениями и тому подобными

вещами (чаще всего сомнительного свойства). Под фла-

гом «своеобразия» понимания и технического удобства

они вводили самую настоящую «отсебятину». Они угож-

дали публике, но отнюдь не могли удовлетворить

автора.

Поверхностное листианство получило одно время

распространение как в России, так и в Западной Евро-

ne. В некоторых странах оно пустило столь глубокие

корни, что стало внушать серьезные опасения за судь-

бы пианистического искусства. И если последнее все же

не деградировало и не захлебнулось в бессодержатель-

ном блеске и шуме, то это прежде всего потому, что сре-

ди концертирующих пианистов было немало подлинно

выдающихся исполнителей, способных противостоять

напору внешней виртуозности, умевших правдиво и

ярко воплощать замыслы Листа. Не говоря уже о ста-

рой листовской гвардии,—Г. Бюлове, К. Таузиге и

др.,— достаточно назвать имена А. Рейзенауэра,

Э. д'Альбера, И. Гофмана, Э. Зауэра, С. Ментер, Т. Карт

реньо или некоторых венгерских пианистов — учени-

ков Листа (К. Агхази, А. Сенди, А. Юхаса, И. Томана).

Произведения Листа в вдохновенном исполнении Рей-

зенауэра, д'Альбера, Гофмана, Зауэра, Ментер и др.,

производили громадное впечатление, неотразимо по-

коряли самых различных слушателей.

Выдающимся исполнителем Листа был также Фер-

руччо Бузони. Он обладал исключительной памятью,

всесторонне развитым музыкальным интеллектом, пер-

воклассной блестящей техникой и, несомненно, являлся

одним из крупнейших знатоков листовского творче-

ства. Но спорные подчас эстетические позиции и эк-

спрессионистические устремления не позволили ему

подняться до полного осознания и раскрытия художе-

ственных образов Листа (лишнее подтверждение того

факта, что полноценное истолкование листовского на-

следия зависело не только от величины дарования, но

и от его направленности). Бузони порой был субъекти-

вен до крайности; попытки его переосмыслить сочине-

ния Листа и приспособить их к своему толкованию при-

водили к измельчению, а подчас и к искажению автор-

ских замыслов. Ибо в этом приспособлении чужого к

своим возможностям Бузони далеко не всегда считался

с определенными требованиями Листа, с его текстом,

ремарками, с общим духом его музыки. Бузони думал

показать тем самым свою силу артиста, которой дейст-

вительно был наделен в высокой степени, но наряду с

ней демонстрировал и известную шаткость своих идей-

ных позиций.

Эжен д' Альбер

çfiomoapacjiuu

В общей картине мирового пианистического искус-

ства работа русских пианистов над Листом имеет глу-

боко принципиальное значение. Это значение неизме-

римо возрастает, если учесть, что деяния русских пи-

анистов были умножены и расширены советскими пи-

анистами. Никогда Лист не исполнялся в России так

широко, никогда его произведения не пользовались та-

кой любовью и популярностью, как в советскую эпоху.

Большую роль в становлении советского стиля ис-

полнения Листа сыграли представители старшего поко-

ления советских пианистов К. Игумнов, Л. Николаев,

Ф. Блуменфельд, Е. Бекман-Щербина (превосходная

пианистка, одна из первых исполнительниц в России

ряда оперных фантазий и транскрипций Листа),

А. Гольденвейзер, Г. Нейгауз и С. Фейнберг. Если не

все они сами много играли Листа на концертной эстра-

де, то зато все были знатоками его творчества, воспита-

телями целой плеяды выдающихся советских пиани-

стов — исполнителей Листа.

Особенно интересен и значителен путь, пройденный

в листовском репертуаре одним из самых замечательных

советских пианистов старшего поколения — К. Игум-

новым. Уже самый объем этого репертуара и разнооб-

разие его свидетельствуют о непрестанных пытливых

поисках пианиста. Игумнов играл свыше ста произве-

дений Листа различных жанров *.

Не все в этом обширном листовском репертуаре

Игумнова было равноценно; в его исполнении подчас

имели место и шероховатости и спорные моменты. Но

никогда не было в нем пустоты, равнодушия к исполняе-

мым произведениям, стремления к дешевым эффектам.

Чем больше играл Игумнов Листа, тем больше откры-

вал в нем оригинального, ценного, поэтичного, не за-

меченного раньше. Его многолетняя работа над Ли-

* Среди этих произведений крупные шедевры фортепианной

литературы, такие, как соната h-moll

«Мефисто-вальс», концерт

A-dur, «Вариации на тему Баха»; ряд сочинений на народные Tfe-

мы (Венгерские рапсодии №№ 5,11,12, 14, Испанская рапсодия);

целая серия поэтических картин, впечатлений и переживаний

(«Часовня Вильгельма Тел ля», «На Валленштадтском озере»,

«Пастораль», «У родника», «Гроза», «Долина Обермана», «Экло-

га», «Тоска по родине», «Женевские колокола» — из «Первого

года странствий»; «Обручение», «Il Pensieroso», «Канцонетта Саль-

ватора Розы», «Сонет Петрарки № 47», «Сонет Петрарки № 104»,

«Сонет Петрарки № 123» — из «Второго года странствий»; «Гон-

дольера», «Канцона» и «Тарантелла» из цикла «Венеция и Неа-

поль»; «У кипарисов виллы д'Эсте», «Фонтаны виллы д'Эсте»,

«Sursum corda» — из «Третьего года странствий»; «Благословение

бога в одиночестве», «Погребальное шествие», «Andante

lagrimoso»,

«Гимн любви» — из «Поэтических и религиозных гармоний»;

«iSenza Lentezza quasi Allegretto» из цикла «Видения»; «Утешения»

№№ 1—6, «Грезы любви» №№ 1—3, несколько пьес из цикла

«Рождественская елка» и др.); две легенды; две баллады — № 1

Des-dur и № 2

h-moll;

ряд этюдов («Пейзаж», «Мазепа»,

f-moll,

«Ве-

черние гармонии»

—

из цикла «Этюды высшего исполнительского

мастерства»; «II Lamento», «La leggierezza», «Un sospiro» — из

цикла «3 концертных этюда», «Шум леса», «Хоровод гномов»);

пьесы в танцевальной форме («3 забытых вальса», «Вальс-экс-

промт», «Меланхолический вальс», «Мефисто-полька», два поло-

неза — № 1 c-moll и № 2 E-dur); миниатюры (экспромт Fis-dur,

«En reve» и др.), сравнительно мало известные широкому слуша-

телю; разные произведения вроде «Колыбельной», «Траурной гон-

долы», «Ave Maria». Добавьте сюда целый ряд транскрипций

песен Шуберта («Баркарола», «Маргарита за прялкой», «Утрен-

няя серенада», «Скиталец», «Серенада», «Покойной ночи», «Мель-

ник и ручей», «Куда?», «Весенние упования», «Голубиная почта»,

«В селе», «Приют»), Шумана («Посвящение», «Весенняя ночь»),

Мендельсона («На крыльях песни», «Новая любовь»), Рубин-

штейна («Азра»), Листа («Миньона», «Лорелея», «Баллада о фуль-

ском короле»), а также обработки инструментальных и оперных

сочинений (прелюдия и фуга a-moll Баха, вальс из оп. «Фауст»

Гуно, «Вальсы-каприсы» Шуберта и др.).