Мильштейн Я.И.Ф. Лист. том 2

Подождите немного. Документ загружается.

произведения на отдельные выразительные элементы,

так и исполнение, основанное на спекулятивном,

оторванном от чувств размышлении об идее произведе-

ния. Его исполнительский образ есть всегда нечто

цельное; он в значительной степени основывается на

воображении, творческой догадке, интуитивном пости-

жении исполняемого.

Все это подтверждается целым рядом фактов.

Во-первых,— яркой образностью и программностью

его собственных произведений; подавляющее большин-

ство последних имеет или литературно-поэтические или

живописно-поэтические подосновы, на что сам Лист

стремится отчетливо указать в заглавиях, предисло-

виях, эпиграфах.

Смотри, например, «Годы странствий», где почти все

пьесы имеют, помимо образных заглавий общего харак-

тера, еще и эпиграфы, указывающие, «какой образ,

какая сцена, какой ландшафт представлялись компо-

зитору, какое чувство владело им, когда он творил, из

какого источника родились скорбь или радость, выра-

женные им в звуках»

. Так, в качестве эпиграфа

к «Часовне Вильгельма Телля» взят девиз швейцарских

кантонов в их борьбе за национальное освобождение и

объединение: «Один за всех, все за одного». Эпиграф

к пьесе «На Валленштадтском озере» взят из байронов-

ского «Чайльд Гарольда», к «Долине Обермана» —

из Сенанкура и Байрона, к «Грозе», «Эклоге» и к «Же-

невским колоколам» — из Баяиюна, к пьесе «У род-

ника» — из Шиллера; «Обручение» написано по одно-

именной картине Рафаэля, «Мыслитель»

—

по статуе

Микеланджело.

Цикл «Поэтические и религиозные гармонии»,

помимо общего предисловия, заимствованного Листом

у Ламартина из одноименного сборника стихов, содер-

жит еще отдельные эпиграфы к некоторым пьесам («При-

зыв», «Благословение бога в одиночестве», «Andante

lagrimoso»), также взятые у Ламартина.

«Пляска смерти» написана по фреске Андреа Ор-

канья «Триумф смерти». В первой легенде в качестве

программы фигурирует один из рассказов

(

«Фиоретти»)

о Франциске Ассизском; во второй легенде программа

взята из описания жизни Франциска из Паолы. Поэти-

ческой подосновой «Мефисто-вальса» является шестой

эпизод из «Фауста» Ленау.

Указаниями и эпиграфами Лист как бы стремится

приблизить исполнителя к идеям, из которых выросли

произведения, и тем самым облегчить ему воссоздание

художественного образа. Лист хочет, чтобы исполни-

тель, говоря известными словами Гюго, «не только съел

плод дерева, но и подумал о его корнях», то есть прямо

указывает ему направление своих идей, ту точку зре-

ния, с которой он сам смотрит на произведение. Словно

оправдывая себя и предупреждая выпады враждебной

критики, он пишет: «...далеко не излишне и во всяком

случае не «смешно», как это многие утверждают, если

бы композитор в нескольких строках намечал как бы

духовный эскиз своего произведения и, не впадая в ме-

лочные разъяснения, даже утаивая подробности, вы-

сказывал бы только мысль, идею, послужившую ему

основой для сочинения»

. Для Листа — это ключ

к нахождению главного стержня исполнения — ху-

дожественного образа.

В своем желании указать как можно точнее поэти-

ческие подосновы произведений, пробудить образное

мышление исполнителя Лист был чрезвычайно настой-

чив; подчас он даже стремился связать одно и то же

произведение с различными видами искусства. Так,

например, ему показалось явно недостаточно указания,

что «Мыслитель» («Il Pensieroso») написан по одно-

именной статуе Микеланджело, помещенной на гробнице

Медичи в Сан-Лоренцо (во Флоренции); его не устроило

и изображение этой статуи,— на титульном листе

произведения он захотел еще привести слова Микел-

анджело, высеченные на пьедестале одной из знаме-

нитых аллегорических фигур («Ночь»), помещенных

в той же гробнице: «Мне сладко спать, и еще слаще —

окаменеть. Пока длятся нищета, позор и тирания, не

видеть и не чувствовать — высшее для меня счастье.

Поэтому не буди меня; прошу тебя, говори тихо». Его

не удовлетворил также пространный отрывок из опи-

сания жизни Франциска из Паолы, который он предпо-

слал второй легенде; он пожелал добавить еще указа-

ние на картину Э. Штейнле, по которой, как он сам

признается, в сущности и была написана легенда

Не случайно также первое издание «Годов странствий»

вышло со специальными рисунками, сделанными ху-

дожником Кречмером по просьбе самого Листа; к поэ-

тическому эпиграфу он решил прибавить еще рисунок.

Не случайно и то, что посылая для публикации одно

из наиболее значительных своих поздних сочинений

«Via crucis», Лист писал издателю о своем желании

видеть в качестве иллюстрации на титульных листах

отдельных пьес гравюры А. Дюрера, изображающие

крестный путь на Голгофу. Все это, несомненно, являет-

ся следствием специфического «наглядно образного»

мышления Листа, оперирующего как данными непо-

средственного вслушивания, так и всевозможными

поэтически-живописными ассоциациями.

Склонность к «опоэтизированию» подтверждается

и многочисленными фантазиями, парафразами и тран-

скрипциями Листа,

которых он прежде всего стремился

к усилению образности обрабатываемого материала.

Так, например, в транскрипцию песни Шуберта «Скита-

лец» он вводит пейзажно-картинное сопровождение, под-

черкивающее образное значение отсутствующего текста:

У Шуберта это место изложено так:

Смотри также парафразы «Риголетто» и «Трубадур»,

реминисценции «Дон-Жуан», «Роберт-Дьявол», «Нор-

ма», фантазии «Гугеноты», «Сомнамбула», в которых

Лист как в фокусе собирает наиболее драматически

напряженные и образные моменты одноименных опер.

Об этом свидетельствует и исключительно тонкое

проникновение Листа в образную суть чужих произве-

дений, например, суждение его о «Ночных пьесах» и

«Детских сценах» Шумана:

«В Ноктюрнах ор. 30 мерцают скорее глаза сов, чем

звезды; мы видим больше полыхание зарниц, чем свет-

лячков, слышим больше летучих мышей и завывание

ветра в разбитых окнах на башне, нежели вздохи любви.

Сухие листья блуждают по лужайкам, как духи, из-

гнанные из убежища — причудливые создания, сгу-

щающие тьму и не допускающие никакой мысли о теп-

лом воздухе и украдкой сорванном поцелуе»

[Детские сцены]: «...во время рассказа «О чужих

странах и людях» нам кажется, будто мы видим светлые

головки детей и их внимательный, впившийся в рас-

сказчика взгляд, пока «Забавная история» не возвра-

щает их возбужденную фантазию к окружающей жизни,

после чего «Горелки» служат переходом к шумной

возне и играм. Но есть ребенок, чьи мысли уже блуж-

дают где-то вдалеке, в сферах невозможного, который

хотел бы нагромождать радость на радость, игры на

игры. «Просящему ребенку» отвечают мудрым и мяг-

ким упреком: «Хватит!» Так едва еще раскрывшиеся

души должны выслушать суровое слово о земной не-

достаточности, самая мучительная слабость которой

состоит в невозможности бесконечно пить из ключа бла-

женства, упиваться наслаждениями фантазии. Все же,

за этим нравоучением следует «Важное событие». Здесь

юные души возвращаются от прерванных грез, от

огорчения, вызываемого в них даже самым легким

упреком, к бесконечно сменяющимся происшествиям

действительной жизни, причем для иных главная пре-

лесть здесь снова состоит в том, что эти происшествия,

пробуждая мечтательное раздумье, ведут к чудесному

наслаждению, к «Мечтам», которым нигде не будет так

хорошо, как «У камина», у потрескивающего пламенем

очага. Тут снова начинаются поразительные истории,

вроде «Рыцаря на деревянной лошадке», наполняющие

страхом и трепетом, если они становятся «почти серьез-

ны» или будут «страшить». Но самый лучший и добро-

душный из духов — песочный человек — клонит долу

утомленные громоздящимися друг на друга картинами

глаза «Засыпающего ребенка», и «Говорит поэт». Он

обращается к покоящимся во сне и благословляет все

маленькие дневные происшествия, значение которых

его мыслящий ум возвеличивает, ибо они в символиче-

ском зеркале отражают великие события зрелой жизни,

зачастую разворачивающиеся в той же последователь-

ности и порождающие такие же впечатления»

Интересно также суждение Листа о второй части

сонаты cis-moll op. 27 Бетховена: «цветок между двумя

пропастями» («une fleure entre deux abimes»).

Во всех исполнительских планах Листа поражает

не только яркая образность, но и умение охватить про-

изведение в целом, показать идею произведения в ее

развитии, короче говоря, умение создать «сквозное

действие».

Стремление к «опоэтизированию» музыки подтверж-

дается и поэтически-образной силой листовской игры,

производившей на современников буквально гипноти-

ческое впечатление. Вот один из характерных отзывов:

«Едва Лист кладет руки на клавиши, как вдохновение

нисходит и преобразует его. Он уже больше не принад-

лежит сам себе, его глаза пылают, сердце бьется, волосы

развеваются и дрожат, лицо принимает необыкновенное

выражение. Это уже более не человек, это какое-то

фантастическое существо, которое не принадлежит

этому миру... Лист

—

большой поэт; его душа ведет его

Фантазия на темы из оперы „Гугеноты"

Автограф

Национальный исследовательский и мемориальный институт

классической немецкой литературы

Архив Гёте и Шиллера (Веймар)

руки, поистине, он играет больше своим сердцем, всем

существом, чем своими пальцами»

Вообще Листа очень часто сравнивали с поэтами,—

то называли его «Байроном пианистов», то сопостав-

ляли по размаху и эпической мощи с Гомером, то на-

ходили сходство с Шиллером

О том же свидетельствует педагогическая работа

Листа, в которой он для раскрытия замысла произве-

дения, показываемого ученику, постоянно прибегал

к всевозможным образным параллелям, скрытой про-

грамме и тому подобным средствам, стимулирующим

работу воображения и помогающим уточнить, конкрети-

зировать представление об исполняемом произведении.

Так в одном случае он читал стихи Гюго, в другом —

прозу Шатобриана

, в третьем — чтобы помочь уче-

никам разобраться

образах фантазии-сонаты «После

чтения Данте» — отрывки из «Божественной комедии»

Данте

Словом, Лист учил тому, чему меньше всего учили в

музыкальных школах того времени. Важнейшей зада-

чей музыкальной педагогики он всегда считал развитие

точного и ясного воображения у исполнителя.

Неудивительно поэтому, что Лист был непримири-

мым противником официальной системы образования,

считал консерватории самыми консервативными музы-

кальными учреждениями — «несчастьем для искусст-

ва»

. Преподавание, придерживающееся рутины, ос-

нованное на некоем комплексе доктрин, стандартных

рецептов и приемов, не развивающее в ученике образ-

ного мышления, было ему глубоко чуждо.

Преподавание Листа, как справедливо указывают Зи-

лоти и Страдаль, не было преподаванием в обычном смыс-

ле этого слова. Он учил «свободно», вне зависимости от

каких-либо традиционных неизменных систем и правил.

Сперва он заставлял ученика осознать и почувство-

вать несовершенство первоначальных замыслов и вы-

полнения, затем наводил, направлял творческую мысль

его на самое существенное: исполнительский образ

произведения. Иногда он достигал этого, проигрывая

на рояле отдельные куски показываемого произведе-

ния, иногда (и это чаще всего) — жестом, мимикой

лица, образным словом. Двумя, тремя указаниями он

добивался большего результата, чем некоторые педа-

гоги длительными часовыми объяснениями и показами

Он учил не подражать его искусству, а познавать

существо последнего, находить в нем отправные точки

для своих дерзаний. Он давал ученику лишь пример,

помогал ему найти себя, обрести свою собственную

индивидуальность

Вот почему из преподавания его могли извлечь

пользу только те, кто понимал его, кто обладал близким

ему творчески-активным талантом. Если Лист видел,

что ученик не в состоянии постичь образное нача-

ло (дар, который, по его мнению, не приобретается),

то сразу же охладевал к нему и терял всякую охоту

с ним заниматься. Но если он чувствовал, что ученик

имеет хотя бы искорку художественного таланта, то

он буквально окрылял его, в работе с ним поистине

творил чудеса

Наконец, образная сущность листовского пианизма

подтверждается и многочисленными исполнительскими

указаниями в его произведениях, особенно в произве-

дениях раннего периода, где план интерпретации наме-

чен с редкой подробностью и тщательностью. Этими

указаниями он, прежде всего, стремится подчеркнуть

образное начало своих произведений, стремится облег-

чить исполнителю постижение скрытых в них поэти-

ческих намерений.

Отнюдь не случайно, что такие обозначения, как

dolce, lento, marcato, казались ему недостаточными,

слишком общими и бесцветными, неспособными пере-

дать образное богатство произведения. Он крайне редко

ограничивался подобными терминами; путем ряда до-

бавлений он придавал им более конкретный и поэти-

ческий характер.

Так, вместо

dolce

мы встречаем у него:

dolce

religio-

samente,

dolce

lusingando,

dolce

semplice,

dolce

pastorale,

dolce

eon sentimento, dolce eon grazia,

dolce

parlante,

dolce

plintivo,

dolce

calmato,

dolce

eon amore,

dolce

soave,

dolce teneramente,

dolce

misterioso,

dolce

placido и т. д.

Вместо абстрактного marcato — marcato lugubre,

marcato con grazia, marcato spiritoso, marcato con anima,

marcato con brio, marcato caratteristico, marcato

fuoeoso

и т. n.

Вместо простого обозначения темпа (.Presto, Allegro,

Lento, Andante) — такие обозначения, как Presto fu-

rioso, Presto

feroce,

Presto

fuocoso,

Allegro pomposo,

Allegro deciso, Allegro

feroce,

Allegro patetico, Allegro

frenetico,

Lento dolor oso, Lento disperato, Lento drama-

tico, Lento lugubre, Andante malinconico, Andante lag-

rimoso, Andante eroico и т. п.

He ясно ли, что любое указание Лист понимал не

отвлеченно, а в связи с конкретным поэтическим обра-

зом: marcato lugubre нельзя исполнять так, как marcato

con grazia, или как marcato caratteristico; Allegro de-

ciso — как Allegro

feroce,

doZce misterioso — как do/ce

pastorale и т. д.

Существенно, что в выборе всех этих терминов Лист

всецело находится под влиянием поэтического языка

французских романтиков, главным образом Гюго и

«0

Ламартина. Ла Барт в своих «Разысканиях в области

романтической поэтики и стиля»

приводит эпитеты,

наиболее часто встречающиеся в поэзии французских

романтиков. Среди этих эпитетов (имеющих, кстати,

колоритно-образный характер) мы встречаем почти все

термины, употребляемые Листом.

Эпитеты,

излюбленные

французскими

романтиками

Обозначения,

наиболее

характерные

для Листа

Эпитеты,

излюбленные

французскими

романтиками

Обозначения,

наиболее

характерные

для Листа

„таинственный" ' misterioso „млеющий" >| languido

„туманный" „томный" avec exalta-

„неясный" „сладостраст- tion

„фантастиче- fantastico

ный" con abban-

ский" „знойный" dono

„трепещущий appassionato

„бледнеющий" ^ estinto от страсти" con somma

„меркнущий" quasi niente У passione

„гаснущий" i morendo

„вянущий" perdendosi „мягкий" \ I soave

J ' mancando „нежный" teneramente

„ласкающий" 1 l dolce

„мрачный" lugubre „бархатистый" i f lusingando

„зловещий" funebre con intimo

„погребальный" jlebile

1 sentimento

„траурный" plintiuo

„умирающий" tristamente „исполинский" \ grandioso

„печальный" lament evole „грандиозный" I pomposo

„стонущий" dolente „широкий" ] i trionfante

„жалобный" lagrimoso „возвышенный" I nobile

con dolore

;

solenne

malinconico

„священный" \ religioso

„адский" infernale „божественный"

> pietoso

„чудовищный" furioso „набожный" J con divozione

„бешеный" feroce

„дикий" fieramente эпитеты, \ energico

„огнедышащий" delirando выражающие deciso

frenetico молодость. 1 > impetuoso

disperato энергию и силу / * eroico

fuocoso ardito

)

vigoroso

Еще более ясно влияние поэтического языка роман-

тиков сказывается на таких обозначениях Листа, как

«avec

profond

sentiment

d'ennui»

(«с глубоким чувст-

вом печали»), «avec un

profond

sentiment de tristesseь

(«с глубоким чувством грусти»).