Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом. Курс лекций по теории и практике современной русской журналистики

Подождите немного. Документ загружается.

161

ным статьям и, естественно, в том случае, если рядом будут изложены позиции коммунистов

(или антикоммунистов) в оригинале. Журналист конечно же должен руководствоваться не пар-

тийной логикой, а чем-то более спокойным.

А совет, я о нем не забыл, таков:

ПИШИТЕ СТАТЬИ ИМЕННО О ТОМ, ЧТО ЛЮБИТЕ, ИЛИ О ТОМ, ЧЕГО НЕ ЛЮБИТЕ. ЕСЛИ ТОЛЬКО

ВЫ ОБЪЕКТИВНЫ. СТРАСТЬ - ВДОХНОВЛЯЮЩИЙ ПОВОД ДЛЯ

НАПИСАНИЯ ЯРКОЙ, АРГУМЕН-

ТИРОВАННОЙ СТАТЬИ.

Почти невозможно, даже зная материал, интересно проанализировать то, что тебя не

волнует, то есть не привлекает или не пугает.

350

ОДНАКО (ВТОРАЯ ЧАСТЬ СОВЕТА НЕ МЕНЕЕ ВАЖНА): ПРЕДУПРЕЖДАЙТЕ АУДИТОРИЮ О СВО-

ЕЙ ПОЗИЦИИ.

Честно предупреждайте. Например, так: «Я не являюсь сторонником демократии и ниже буду

критиковать "демократические реформы" исходя из этой своей позиции». Но

ЕСЛИ ИЗ ПОВОДА К НАПИСАНИЮ СТАТЬИ СТРАСТЬ СТАНОВИТСЯ ЕДИНСТВЕННЫМ СПОСО-

БОМ ТРАКТОВКИ ТОГО, О ЧЕМ ПИШЕТ АВТОР, ТО ВМЕСТО АНАЛИТИЧЕСКОЙ СТАТЬИ ПОЛУЧА-

ЕТСЯ ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ.

В публицистической статье, как я уже не раз говорил, автор добивается убеждения аудитории в

правильности своих взглядов и оценок с помощью эмоций, излагаемых в определенной литературной

форме. Она, эта форма, фактически является вторым содержанием публицистической статьи.

Аналог публицистической статьи — устаревший литературный жанр проповедь. Основной аргу-

мент проповеди (равно публицистики): я верую и вы веруйте вместе со мной! Где — в современном ми-

ре — лучшее место для проповеди? Правильно, на телевидении, ибо оно собирает самую большую ауди-

торию. А публицистика никогда, кроме любовных писем, не творится для одного читателя или слушате-

ля. Ей нужна масса. Помимо телевидения масса собирается на площадях; в более или менее организо-

ванном виде это называется митинг. Публицистика — митинговый жанр.

Участников митинга много, тысячи, иногда десятки тысяч, а ораторов, тем более тех, кого масса

слушает, затаив дыхание, а потом, взрываясь аплодисментами, кричит: «Веди нас!» — мало, единицы,

избранные. Это те, кто обладает способностью производить (писать, произносить, что не одно и то же:

один — прекрасный публицист-писатель, другой — публицист-оратор) стилистические полновесные,

яркие тексты. «Долой демократов!» — это не более чем сухой лозунг. «Долой дерьмократов!» — вот это

публицистика.

Я уже говорил, что самым ярким журналистом-публицистом в наших сегодняшних СМИ являет-

ся писатель Александр Проханов из газеты «Завтра» (кстати, как публицист-оратор он до-

351

вольно слаб). Можно отдельно, если бы это было темой моего курса, разбирать все его публици-

стические приемы начиная от «бледных спирохет демократии» и кончая такими, которые я даже не ри-

скну воспроизводить, несмотря на всё их остроумие, при дамах. Во всяком случае всех, кто интересуется

публицистикой как жанром и стилем одновременно, я настоятельно отсылаю к прохановским передови-

цам в газете «Завтра».

Приверженцам иных взглядов я могу поставить в пример Валерию Новодворскую, представ-

ляющую либеральное (скорее даже либертианское) крыло русской журналистики.

И конечно же, не могу не посоветовать тем, кто всерьез интересуется публицистикой и чувствует

в себе сей дар, обратиться к текстам Владимира Ленина (который, кстати, и называл себя чаще всего

публицистом). Кто бы и что бы не говорил о Ленине сегодня, этот выдающийся политик и журналист не

был только публицистом в журналистике, аналитическое начало в его творчестве было и мощным, и яр-

ким, и плодотворным. Но публицистом он был выдающимся. Почитайте хотя бы несколько страниц из

достаточно большой его работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский», чтобы и согласиться с

этим, и научиться собственно публицистическому стилю и публицистическим приемам в журналистике.

Публицистика очень эффектна и еще более эффективна, но к журналистике в первородном ее

смысле имеет малое отношение. Крайне субъективная, публицистика слишком напоминает пропаганду.

Хотя отправление такой функции современной журналистики как управление аудиторией, населением,

избирателями происходит сегодня в основном как раз с помощью публицистики, но сильно модернизи-

рованной, объективизированной, онаученной. Я же сейчас веду речь о публицистике в чистом виде,

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

161

162

публицистике, которая не прикрывается объективизмом, научностью, наукообразием. О публицистике

прохановского типа. Ее — мало. Всхлипов, эмоций, бездоказательности (что еще не есть публицистика)

— много, в том числе и в якобы аналитических статьях. Самой публицистики — крохи.

Очевидно ярчайшим публицистом был Сергей Доренко периода 1997—1999 годов в своей «Ав-

торской программе». Он прямо, хотя и с помощью не всем понятных эвфемизмов, заявлял

352

свою публицистическую ангажированность. Примерно такими словами: я наблюдаю за полити-

ками как за какими-нибудь насекомыми. Конечно же это абсолютно не аналитический подход, даже с

точки зрения социал-дарвинизма. Тем более что одних насекомых Доренко любил больше, а других —

гораздо меньше. А некоторых и ненавидел (в своих передачах).

Но вот что интересно и поучительно. Практически весь 1999 год, о чем я уже рассказывал, шла

конкурентная борьба за влияние на аудиторию, на избирателей между двумя квазипартиями — ОРТ и

НТВ. У обеих квазипартий были, помимо идеологов и кандидатов на президентский пост, главные рупо-

ры. У ОРТ — Сергей Доренко, у НТВ — Евгений Киселев.

Последний, как бы к нему ни относиться, вошел в историю русской журналистики тем, что соз-

дал первую и до сих пор лучшую (если иметь в виду золотые годы этой программы — 1995— 1998-й)

аналитическую программу на телевидении России. Мало кто слышал выступления Евгения Киселева

вне его программы, особенно в кругу политологов, и многие на основании этого склонны считать его

собственные аналитические способности весьма ограниченными. Однако факт остается фактом. Как

журналист Евгений Киселев — это «Итоги». А «Итоги» означенного периода — безусловно аналитиче-

ская программа и безусловно до сих пор не превзойденный никем на нашем ТВ (возможно, и не на на-

шем) образец журналистской телеаналитики. И что же мы увидели в 1999 году? Под влиянием партий-

ной ангажированности Евгений Киселев в соревновании с Сергеем Доренко, точнее не с ним лично, а с

его квазипартией, собственными руками низвел свои «Итоги» до уровня такой же публицистической, но

менее яркой и менее талантливой, программы, как и энтомологическая «Авторская программа» Сергея

Доренко. И проиграл. Вчистую.

А ведь известность была не меньшая, чем у Доренко. Авторитет в журналистских и политиче-

ских кругах — даже больше. Но, отказавшись от своего аналитического в пользу более эффективного,

но чужого публицистического оружия, Киселев (вместе со своей партией, но меня интересует сейчас

именно журналист) проиграл, утеряв, кстати, значительную часть своего журналистского авторитета.

353

В данном случае я говорю это для того, чтобы каждый подумал — стоит ли ему в журналистике

менять роли или, если хотите — маски. А кроме того, пожалуй, это довольно логичный переход к теме

следующей лекции — игра как новый жанр журналистики. Ибо после исчезновения классических кисе-

левских «Итогов» публицистика (в смеси с пропагандой) окончательно возобладала на российском теле-

видении, замаскировавшись набирающим популярность жанром, то есть игрой. Иногда более явно

(«Намедни» Леонида Парфенова, «К барьеру» Владимира Соловьева или «Театр кукол» Михаила Леон-

тьева), иногда менее очевидно («Времена» с Владимиром Познером). На этом пока закончу, предложив

после этой лекции всем желающим ознакомиться с примерами журналистской аналитической статьи

(текст, принадлежащий мне) и статьи публицистической в ее антилиберальной и либеральной разновид-

ностях (два текста). Поскольку статейный жанр, как я уже отмечал, является высшим жанром журнали-

стики, то, на мой взгляд, крайне важно сразу же после этой лекции ознакомиться (так сказать для закре-

пления теории) с образцами соответствующих текстов.

Иллюстрации

АНАЛИТИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ

Виталий Третьяков.

ДИАГНОЗ: УПРАВЛЯЕМАЯ ДЕМОКРАТИЯ

И ОБЪЯСНЕНИЕ ДИАГ-

НОЗА ВСЕМ ТЕМ, КТО БЬЕТСЯ В ИСТЕРИКЕ

Юрий Лужков, запугавший осенью всю политологическую элиту страны своими рассуждениями о

том, что «у нас не власть, у нас режим», сам того не подозревая, все-таки поставил, хоть и неграмотно,

один из фундаментальных вопросов сегодняшнего дня в России, ставший особо актуальным после арти-

стичной отставки Бориса Ельцина. Конечно, придворные политологи OBР, даже будучи грамотными спе-

циалистами, не решились поправить начальника, хотя бы объяснив ему,

354

что «власть» и «режим» не только не понятия с противоположным знаком, но даже и вообще не

понятия одного ряда.

Простое чувство родного (русского) языка, вполне адекватно передающего все понятия политики

как науки, должно было бы подсказать мэру, что в выражениях «демократический режим» и «коррумпи-

рованная власть» положительная и, соответственно, отрицательная оценки заложены в определениях, а

отнюдь не в определяемых словах. Более того, реален (и даже часто в жизни встречается) такой фено-

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

162

163

мен, как «коррумпированная власть при демократическом режиме» (правда, в этом выражении слово

«власть» тоже употребляется не в строго научном смысле).

Дело, однако, не в политологической неподкованности Юрия Лужкова и не в невозможности для

его советников поправить шефа (явный признак деспотии в ОВР и в московской администрации, что, ви-

димо, и имел в виду мэр, правда, адресуя это обвинение не режиму своей власти, а Кремлю). Дело в

вопросе, волнующем сегодня, после воцарения (пока еще не через выборы) Путина, очень многих. Осо-

бенно — как всегда мятущуюся у нас между обожанием власти и страхом перед ней интеллигенцию.

На саму интеллигенцию в общем-то наплевать — она достаточно лабильна, чтобы подстроиться

и под любую власть, и под любой режим. Но дело в том, что народ (общество) говорит своим голосом

либо во время революций, либо в день выборов. Всё остальное время за него, а часто и вместо него го-

ворит в России как раз интеллигенция (в последнее десятилетие еще и СМИ, но и в них правит бал ин-

теллигенция; а в последние годы еще и социология, но и данные опросов комментируют, интерпретиру-

ют, а часто и программируют те же интеллигенты).

Итак, мятущаяся интеллигенция задает вопрос, точнее, целую пулеметную очередь вопросов: а

мы уже в диктатуре или еще только на пороге ее? И как это так получилось — ведь мы же такие хоро-

шие? И всё что нужно делали: коммунистов сбросили, за демократию выступали, Советы разогнали, за

Ельцина голосовали, частную собственность отстаивали, с Западом советовались — даже в рот ему

смотрели, ноги ему мыли и воду с них пили. Почему? За что? И что же такое у нас, в этой одуревшей

(помните крик интеллигента в декабре 1993 года?) России получилось?

Мне представляется, ответ на этот вопрос (и на всю очередь этих вопросов) есть. Вполне четкий.

Не до конца оптимистический, ибо еще

355

многое не прояснилось в жизни. Но совсем не страшный. Более того — вполне обнадеживаю-

щий.

Но прежде чем попытаться дать ответ, я хотел бы понять, а почему, собственно, этот сыр-бор

занялся минувшей осенью, а разгорелся сейчас? И в каком случае он бы не разгорелся?

Если судить не по внешним, а по сущностным признакам и типа власти, наличествующей в Рос-

сии, и политического режима, в форме которого эта власть реализуется, никакой разницы между Росси-

ей 1996 года и Россией 1999—2000 годов нет. Однако в 1996 году такого вопроса в виде массовой исте-

рики не возникало.

Между 1996 и 1999 годами разница есть, но она чисто внешняя, персонифицированно внешняя, я

бы сказал. То есть, как я понимаю, вопроса, по мнению тех, кто его задает, не возникло бы, если бы в

более или менее полном комплекте случились одни события (список 1), а не случились бы другие (спи-

сок 2).

Список 1

1) Ельцин ушел бы в отставку не в декабре, а весной 1999 года;

2) премьер-министром был бы не Путин, а Примаков;

3) на думских выборах победил бы не «Медведь», а ОВР;

4) «главным олигархом» страны был бы не Березовский, а Лужков;

5) гарантию победы на президентских выборах имел бы не Путин, а опять же Примаков.

Список 2

Естественно, всё наоборот (то, что получилось):

1) не весной, а в декабре;

2) не Примаков, а Путин;

3) не ОВР, а «Медведь»;

4) не Лужков, а Березовский;

5) не Примаков, а Путин.

Объясните, какая, в сущности, разница между этими двумя списками? Не для ОВР, Примакова и

Лужкова, а для России, ее народа, даже ее правящего класса в целом? Ни-ка-кой!

356

Вот если бы в пунктах 2 и 5 обоих списков и в пункте 3 стоял вместо Примакова или Путина, к

примеру, Зюганов, а вместо ОВР или «Медведя» — КПРФ, то разница была бы. А так: фундаментально

— разница минимальная.

Теперь я наконец назову то, во что мы уже давно, а не только что, вошли. Это не диктатура, не

деспотия. Это авторитарно-протодемократический тип власти, существующий в форме президентской

республики и в виде номенклатурно-бюрократического, слабофедерального, местами квазидемократи-

ческого и сильно коррумпированного государства.

Я, конечно, тоже, как и Лужков, не доктор политологии, и могу ошибиться в точности некоторых

формулировок. Но, уверен, в целом и в сути не ошибаюсь.

Двумя словами я всё это вместе называю так: управляемая демократия.

В рамках этого определения разница между Россией 1992 года, Россией 1996 года и Россией

1999—2000 годов как раз есть.

В 1992 году в России была скорее просто протодемократия с элементами охлократии. В резуль-

тате ельцинского госпереворота 1993 года получилась слабоуправляемая демократия. А с момента от-

ставки Примакова и особенно с назначением премьер-министром и и. о. президента Путина — сильно-

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

163

164

управляемая демократия, или собственно управляемая (как сформировавшийся тип власти) демократия.

Хорошо это или плохо? Это лучше, чем деспотия (диктатура) и даже чем авторитаризм, но хуже,

чем просто демократия.

Что победит? Пока неясно. Ибо управляемая демократия — это переходный этап от жесткой

управляемости (диктатуры) к собственно демократии.

Но очевидно, что и исторический, и политический векторы пока по-прежнему направлены в сто-

рону демократии. Впрочем, не просто очевидно, а и доказательно.

Вспомним некоторые этапы истории нашего парламентаризма.

В 1917 году большевики во главе с Лениным берут власть, имея собственный демократический

лозунг «Вся власть Советам!», но не могут проигнорировать и не менее популярный в обществе лозунг

«Вся власть Учредительному собранию!». Выборы в Учредительное собрание большевики, однако, про-

игрывают: у них нет большинства.

357

Что делает Ленин? Правильно. Незаконно распускает Учредительное собрание, а затем, подав-

ляя сопротивление (в том числе и вооруженное) его сторонников, переходит к революционному террору.

В виде Советов в стране возникает управляемая демократия. Реальной, однако, демократия ос-

тается в партии, в частности — на съездах партии.

К власти приходит Сталин. При нем управляемая демократия в виде Советов становится квази-

демократией, но в партии демократия остается. Тогда Сталин доведенным им до совершенства методом

«Главное не как голосуют, а как считают голоса» превращает внутрипартийную демократию в управляе-

мую. А затем с помощью террора и ее трансформирует в квазидемократию. Еще один цикл истории рос-

сийского парламентаризма завершен.

К власти приходит Горбачев. Основной лозунг — одемокрачивание партии (возвращение к «ле-

нинским нормам»), но главное вновь — «Вся власть Советам!» (подразумевается — а не КПСС).

Горбачев не сумел и не успел одемократить партию, зато «Всю власть Советам» практически

дал. В результате его самого зажали в клещи и свергли совместно неодемокраченная часть КПСС

(ГКЧП) и переродившаяся в охлократию интеллигенции власть Советов во главе с Ельциным.

Горбачев не смог перейти к управляемой демократии, что, в частности, советовал ему Андраник

Мигранян, говоря о железной руке.

Воцарился Ельцин — лидер демократически-охлократического движения, существовавшего в

рамках Советов. В ленинской, коммунистической форме! Но имеющей видимое преимущество в глазах

Ельцина (и других): во-первых, Советы привели Ельцина к власти де-юре; во-вторых, Советы казались

антиподом КПСС.

Наступила полная демократия. И перед Ельциным, как до того перед Сталиным, а до него — пе-

ред Лениным и до них — перед Николаем II, встала все та же проблема: парламентская демократия

(царские Думы, Учредительное собрание, Советы, партийные съезды) мешают управлять тому человеку,

который наделен высшей исполнительной властью в стране. Особенно если они (Советы, съезды пар-

тии) имеют право этого человека снять с должности.

358

И Ельцин делает, лишь пару лет честно поборовшись с неуправляемой демократией, что? Пра-

вильно. То же, что царь с Думами, Ленин — с Учредилкой, Сталин — с Советами и съездами партии

(Горбачев вот не решился — и проиграл). Ельцин незаконно (1) отменяет действующую Конституцию; (2)

распускает Съезд и Верховный Совет народных депутатов РСФСР; а поскольку часть депутатов этому

противится, то и (3) расстреливает парламент.

Чем Ельцин лучше царя, Ленина, Сталина? Ничем. В этом.

Но дальше Ельцин совершает нечто новое в российской политической истории. Он делает шаг

не в сторону диктатуры или деспотии. Он назначает выборы в Думу — в новый парламент. Имея целью

(сознательной или подсознательной) установление управляемой демократии.

Гигантский шаг! С четвертой, считая от императора, попытки, а с учетом «оттепели» Хрущева и

политической перестройки Горбачева — даже с шестой попытки.

Обо всем рассуждающая, но как всегда ничего не понимающая русская интеллигенция, естест-

венно, опять приняла миф за реальность, а реальность (парламент с наличием в нем коммунистов, а не

только себя) — за миф.

В 1996 году, на президентских выборах, управляемость нашей демократии была продемонстри-

рована во всей красе. Проблема оказалась в другом: Ельцин был плохим управленцем. Он умел управ-

лять демократией как управляемой, но не умел — как демократией. А главное — он плохо управлял

страной.

Но демократического импульса не погасил, к деспотии не свернул. Несмотря на то, что сконст-

руированная им управляемая демократия захотела его же и свергнуть (через процедуру импичмента).

И вот Ельцин, на излете своей власти, наткнулся на Путина. Или ему подсунули Путина. Не важ-

но.

Путин (вместе с Ельциным) разумно решил продлить жизнь управляемой демократии, по край-

ней мере, еще на один срок.

Почему? Эгоистические мотивы, конечно, присутствовали. Но главное — опасение, разумное,

обоснованное, что отход от управляемой демократии вернет страну к охлократии (через изменение Кон-

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

164

165

ституции), к демократии неуправляемой, к анархии.

Управляемая демократия — это когда голосует народ, а люди, находящиеся у власти, чуть-чуть

выбор народа корректируют. В чью

359

пользу? В свою, разумеется. Не в пользу Лужкова же. В Москве же Лужков не корректировал ни-

чего в пользу Ельцина или Путина. Лужкову просто не повезло — нужно было становиться премьер-

министром раньше Путина. В этом его проблема.

Вторая проблема для Лужкова — Путин умеет управлять государством, а не только управляемой

демократией.

Вот и всё.

Итак, управляемая демократия — это демократия (выборы, альтернативность, свобода слова и

печати, сменяемость лидеров режима), но корректируемая правящим классом (точнее, обладающей

властью частью этого класса). Это то, что есть у нас.

Авторитаризм — это сохранение некоторых демократических институтов, но при этом безальтер-

нативность выборов, оппозиция в политическом гетто, ограниченная свобода слова и печати, полностью

карманный парламент. Этого у нас нет.

Деспотия (диктатура) — это не демократия; и демократические институты, если они сохраняются,

то только в виде декорации; никаких свобод, никакой оппозиции, цензура, никакой многопартийности,

несменяемость власти до смерти диктатора или до свержения его путем переворота или революции.

Этого нет и в помине — ни в реальности, ни на горизонте.

Отсюда и вывод. Пока нет ощутимого перелома к отходу от управляемой демократии в сторону

ни деспотии, ни тем более в сторону охлократии. Переход к полновесной демократии — не гарантиро-

ван, но процесс явно продолжает идти в этом направлении. И никаких, абсолютно никаких признаков

иного нет.

Путин сломается. Его заставят. Его вынудят обстоятельства. Может быть. Но пока не

сломался. Пока не заставили. А если обстоятельства — то это уже не Путин, это нечто исторически не-

избежное.

Может быть, Путин лицемер и злодей? Может быть.

Может, он использует механизмы управляемой демократии лишь для (1) окончательной легити-

мизации своей власти через выборы 26 марта и (2) для возведения Ельцина на декоративный, но все-

таки официальный престол главы Высшего Совета России и Белоруссии, а затем перейдет к осуществ-

лению своей (или чьей-то) главной цели — к установлению деспотии?

360

Может. Но зачем? Зачем, если управляемая демократия позволяет сделать всё, что необходимо

России?

Зачем это Путину, если он знает, что диктатуру в России можно установить, но нельзя удержать

более недели?

Подозревать Путина в худшем мы можем. Требовать гарантий от худшего — обязаны. Критико-

вать — призваны. Но трезво оценивать реальный ход реального исторического и политического процес-

са и его очевидное направление — тоже не мешало бы.

Хотя бы для того, чтобы не заходиться в истерике, а дело делать.

Независимая газета 13.01.2000

ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ

Как образец выдающейся чистой публицистики приведу отрывок из текста (далеко не самого ру-

гательного) Александра Проханова.

Читая хорошую (профессиональную) публицистику, нельзя не заметить, что сама по себе логика

ей не чужда, но эта логика — абсолютно внутренняя, эзотерическая. Для следования ей нужно встать на

точку зрения автора в самом начале чтения — тогда ты безусловно согласишься, что высочайший эмо-

циональный заряд прохановских передовиц (если б они не печатались так часто, раз в неделю, накал

этот не так приедался бы и ощущался живее и свежее) не только не отрицает, а даже предполагает опре-

деленную логичность изложения, каковая в статье и обнаруживается: одно абсолютно логично вытекает

из другого. Парадокса здесь нет — публицистика, прохановская определенно — это искусство конст-

руирования мифов на базе определенной идеологии. Почти любой классический миф внутренне непро-

тиворечив. Более того — одним своим боком миф весьма непротиворечиво встраивается в реальность,

точнее в ту ее часть, которая, максимально совпадая с базисной идеологией (метафизикой) этого мифа,

насыщает миф (публицистический текст) не только эмоциями, рождаемыми жизнью, но и фактами из

жизни. Фактами, фантастически трансформированными, но фактами.

По совершенно аналогичной схеме построено и большинство текстов «либерального Прохано-

ва», или Антипроханова, — Вале-

361

рии Новодворской. Ее публицистика тоже внутренне абсолютно непротиворечива и эзотериче-

ски весьма убедительна, правда, более рафинирована и менее экстатична, чем тексты Проханова.

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

165

166

Александр Проханов. БАБОЧКА-ТРАУРНИЦА ПРЕЗИДЕНТА ПУТИНА

Наше правительство — это команда единомышленников. Артель профессионалов. Союз смыш-

леных и находчивых. Смешливых и добычливых. Это — наши Столыпины, плеве и витте. Наши битте-

дритте. Наши грефы и трефы. Они — те, кто по первому зову, отбросив всё лишнее, несущественное,

могут тут же собраться и сыграть в преферанс. Невзирая на обстоятельства, могут мгновенно мобилизо-

ваться, сосредоточиться и, сойдясь, негромко попеть. Такого правительства нет ни у кого, даже в Порту-

галии. Это — единство в многообразии. Малое в большом. Сытое в голодном. Сухое в мокром. Богатое в

бедном. Умное в глупом. Алмаз в навозе. Иголка в сене. Истина в вине.

Здесь всё распределено, всё проверено. У каждого свой труд, свой участок, свое «хобби».

Министр Сергей Иванов отвечает за падающие вертолеты и взорванные «бэтээры». «Посоль-

ский» Иванов отвечает за передачу японцам Курил, а немцам — Калининграда, в девичестве — Кенигс-

берга. Кудрин, повинуясь внутреннему голосу, выплачивает внешние долги, не допуская их сокращения.

Починок следит за шахтерами, которые на Горбатом мосту касками продолбили дыру в Америку. Матви-

енко ответственна за голодовки учителей и самоубийства безденежных офицеров. Министр юстиции

Чайка, махая серебристым крылом, облетает колонии строгого режима, готовя посадочные места для

писателей. Швыдкой, с привычным для элиты матерком, занимается «реституцией», — не путать с заня-

тием безработных русских девушек на ночных тротуарах. Лесин чистит ноготь, чтобы придавить им оче-

редную газету. Греф отвечает за «экономическое чудо» в родовых угодьях Авена, Абрамовича, Фридма-

на. Патрушев отвечает за гексоген. Сельхозминистр Гордеев — за лебеду. Министр образования Фи-

липпов — за неграмотность. Грызлов — за коррупцию МВД и взятки ГАИ. Клебанов отвечает за тонущие

подводные лодки. Коптев — за уничтожение космических станций. Шойгу отвечает за паводки, трясения

362

земли, извержения вулканов и сифилис в деревеньке Борки. Христенко отвечает за малый биз-

нес. Касьянов — за большой дефолт.

Когда они собираются все вместе в Доме Правительства, в них появляется что-то античное. Аре-

опаг. Или Академия Аристотеля. Или, может быть, термы. На них туники, сандалии на босу ногу, лавро-

вые венки. Никакого белья.

Первые минуты, когда их снимает телекамера, чтобы показать в новостях, они еще слегка сму-

щены, неловки. Говорит их природная застенчивость. Их недавнее деревенское прошлое. Но стоит уйти

операторам, как все они приступают к привычным занятиям. <...>

Ну а что же Путин, наш Президент? Он обременен. Объявляет в стране очередной траур. Нельзя

его за это не любить. Чудесная бабочка-траурница, черно-лиловая, с вафельно-белой каймой на широ-

ких печальных крыльях, облетает огороды, капустные гряды, вянущую картофельную ботву. Это Прези-

дент — изящный, печальный, навевающий мысль о скорой осени.

Ночью в небе августа много звезд, падающих метеоров, туманных серебряных сгустков. Засло-

няя их, бесшумно летит огромная бабочка-траурница, не ведая сна, накрывая крыльями Россию. Если

зарисовать ее полет, переложить эту волнистую линию на музыку, то услышим «Траурный марш».

Завтра

№ 35/2002

Валерия Новодворская СТРАНА, КОТОРАЯ ТАНЦУЕТ ОТ СТЕНКИ

Отовсюду к нам несутся стоны. Периодически они сливаются в единый вопль и достигают крем-

левских чертогов, а эхо несется вплоть до западных равнин и предгорий, где в средоточии правозащит-

ных твердынь заседает Совет Европы. Вопиет страждущий российский народ, вопиет и выражает свои

чаянья. Как вы думаете, чего он требует, кроме хлеба и зрелищ (извечное социальное требование элек-

тората еще со времен Римской империи)? Может быть, либеральных реформ? Прекращения войны в

Чечне? Вестернизации страны? Погребения ульяновских мощей? Ни за что не угадаете! Стенанья, пе-

риодически возобновляющиеся, касаются одного и того же явно несъедобного

363

сюжета: восстановления «института» смертной казни. Кажется, для неквалифицированного

большинства, включая сюда многих (этак 2/3) депутатов Госдумы, расстрел является панацеей от всех

мыслимых и немыслимых социальных, политических, экономических и моральных бед. И там, где циви-

лизованные люди посылают за доктором, за судьей, за психоаналитиком, за реформатором или право-

защитником, российское большинство считает возможным управиться с помощью одного только специа-

листа — палача.

Вот случилась очередная (увы, это уже конвейер) трагедия в Каспийске. Казалось бы, что долж-

ны требовать люди? Отставки Патрушева (не была обеспечена безопасность) и высших чинов МВД.

Гласного и объективного расследования (чтобы потом не тиражировались кассеты о зловещем участии

собственных спецслужб). Прекращения войны в Чечне (чтобы исключить разговоры про «чеченские сле-

ды»). Нет! Требование стереотипно: восстановить смертную казнь. Хотя кого казнить, не очень понятно:

виновные не найдены. Казнить заложников? Первых встречных?

Война в Чечне, задержка зарплат, безработица, олигархи, вывоз капиталов за рубеж, коррупция,

уличная преступность, преступность организованная, убийцы-маньяки, дезертирство с расстрелом из

табельного оружия сослуживцев — всё это вызывает очередной всплеск народной кровожадности и рас-

стрельных депутатских законопроектов. Прямо по Марине Цветаевой: «От сердца — голова есть. И есть

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

166

167

топор — от головы». Хотя говорить про голову в этом контексте можно только как про предмет для но-

шения шляпы.

Я не хочу сказать, что россияне кровожаднее других народов. Но беда вся в том, что мысли об

излечивании всех недугов человечества при помощи палача посещают народы во времена их младен-

чества. И следуют этим запросам только общества, находящиеся в глубоком социально-политическом

упадке. И мораль, естественно, там тоже упадническая. Римская империя давала бесплатный хлеб и

бесплатные смертельные зрелища (гладиаторские бои, казни христиан, скармливание аутсайдеров хищ-

никам) своей «бессмысленной толпе», бывшему гражданскому обществу республиканского Рима, в пе-

риод своего заката, когда римский колосс лишился всякого политического и морального основания для

того, чтобы вести за собой человечество. Мощь еще была, а света и разума уже не было. Агония дли-

лась сто-

364

летия, но динозавры всегда вымирают. Гора мяса и мышц — и крошечный мозг...

Вымер и Рим. Урок и пример. Ушли в забвение якобинцы, казнившие на площади Согласия по 50

человек в день. Ушли вместе с «вязальщицами гильотины», кумушками, получавшими революционный

кайф от казней. Так называемая Великая французская революция с ее массовым террором обеспечила

хроническое отставание Франции от Великобритании буквально по всем параметрам. И прогресс Соеди-

ненных Штатов зиждется отнюдь не на применении смертной казни, а на тех штатах, где она уже отме-

нена, и на нестихающих протестах общественности (либеральной) против ее применения в остальных.

Ситуация ведь предельно проста нравственно, и лучше всех ее выразила преступница Миледи в

«Трех мушкетерах». Она просто сказала нашим Атосу, Портосу, Арамису и д'Артаньяну, что они, такие

благородные и справедливые, убив ее, станут сами убийцами. Так оно и вышло, и еще не огрубевший

д'Артаньян, самый от Миледи пострадавший, пытался остановить своих друзей. Но они не притормозили

— и весь второй том спасались от Мордаунта, сына Миледи. Хорошо еще, что Мордаунт не оставил на-

следников, а то хватило бы вендетты и на третий том.

Мудрый Бернард Шоу в «Цезаре и Клеопатре» приходит к тем же незамысловатым выводам. Там

философ и политик Юлий Цезарь признает убийство в порядке самозащиты легитимным, но называет

«отвратительным спектаклем» вынесение смертного приговора даже голодному тигру-людоеду. Всё вер-

но: смертная казнь способствует росту преступности. Вместо одного убийцы мы получаем их целую кучу:

судьи, присяжные, прокуроры, «исполнители» из персонала тюрьмы, а заодно и народ данной страны,

именем которого выносят приговор. Ведь в США процедура приведения приговора в исполнение преду-

сматривает фразу: «Боже, спаси народ штата А... В... С...» И все они становятся убийцами. Или палача-

ми (что не лучше). И если преступник убивает по недомыслию или потому, что он изверг и садист, то что

сказать об обществе, практикующем смертную казнь? Что оно слабоумно или состоит из извергов?

Стивен Кинг в своей «Зеленой миле» создал потрясающие, ужасные доказательства невозмож-

ности для персонала тюрьмы казнить на электрическом стуле даже заведомых злодеев. Их злодеяние —

в про-

365

шлом, а злодейство их «легитимных» палачей — в настоящем. Человека нельзя к этому принуж-

дать. Он может перестать быть человеком. Как герой Кинга надзиратель Перси.

Мы все знаем, что в России многое делают по просьбе трудящихся. Трудящимся вернули ста-

линский гимн, войну в Чечне, шпиономанию, милитаризм, портреты вождя, культ личности. Осмелюсь

робко понадеяться, что им откажут хотя бы в удовольствии снова танцевать от расстрельной «стенки».

Новое время № 21/2002

366

Лекция 22.

Игра — новый жанр журналистики для масс

Журналистика довольно быстро стала профессией для масс, хотя и не была таковой в младенче-

стве. Будучи в нежном возрасте, журналистика работала на элиту. Но потом...

Как только журналистика, особенно через ТВ, охватила своим влиянием фактически 100%

взрослого и детского населения развитых стран, она почти полностью переключилась на работу на мас-

сы. А там, где массы, там игра превалирует над серьезным делом и серьезным искусством, каким, в

частности, одно время пыталось стать телевидение.

Словом, не буду особо вдаваться в предысторию, но игры постепенно вытеснили из эфира мно-

гие серьезные передачи и сейчас, по сути, стали главным жанром тележурналистики, в частности, ес-

тественно, и потому, что, наряду с кинофильмами и трансляцией крупных спортивных соревнований

привлекают наибольшую аудиторию, обеспечивая и максимальные рекламные доходы телеканалам.

Теория игр (я имею в виду, разумеется, не математическую теорию игр, а культурологическую)

достаточно специфична и я не собираюсь ни излагать ее, ни сочинять самому. Кроме того, насколько

мне известно (хотя, может быть, я и заблуждаюсь в этом), ничего более или менее капитального о жанре

игры в СМИ не написано. Я даже не слышал, чтобы кто-то выделял игру как особый жанр журналисти-

ки. Я не телекритик и до сих пор не считаю себя, несмотря на некоторые к этому показания, достаточно

профессиональным телеведущим (или тележурналистом). Поэтому, оправдывая отрывочность и, воз-

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

167

168

можно, пред-

367

варительность собственных мыслей относительно игры как жанра журналистики, воспользуюсь

для изложения наброска теории игры как жанра СМИ своей любимой и уже знакомой слушателям это-

го курса формой тезисов. Но до того — одна журналистская история, цель рассказа которой станет по-

нятна несколько позже.

Где-то в начале 80-х годов я, тогда работавший в агентстве печати «Новости», главной организа-

ции, занимавшейся советской печатной внешнеполитической пропагандой, получил задание поехать в

город Тольятти и написать очерк о молодой работнице Волжского автозавода. В Тольятти я отправился

с моим другом фотокорреспондентом Юрием Рыбчинским, человеком тертым и опытным. Он должен

был проиллюстрировать мой текст.

В парткоме автозавода нам быстро подобрали кандидатуру героини моего очерка, который дол-

жен был показать интересную и насыщенную событиями жизнь молодой работницы заводского конвей-

ера. Звали девушку (ее имя запомнилось мне, думаю, навсегда) Валентина Бажайкина. Было ей года два-

дцать два. Жила она в общежитии, ибо родом была из какого-то небольшого городка.

Заглянув на ее рабочее место, а затем в общежитие, мы с фотокором поняли, что ничего не то

что выдающегося, но даже и интересного не увидели и не увидим. К тому же и сама героиня была де-

вушкой скромной, неразговорчивой, без всяких претензий и далеко идущих планов. Словом, вся ее био-

графия уместилась бы в один абзац, жизнь была исключительно прозаичной: работа и общежитие, да

самые элементарные развлечения типа посещения кинотеатра и танцев. Тольятти того периода, не знаю

как сейчас, совсем не был центром культуры, а если бы даже и был, к культуре нашу Валю Бажайкину

не тянуло. Кажется, у нее даже не было молодого человека. Во всяком случае нам она его показывать не

собиралась.

Итак, максимум, что мы могли выжать из жизни этой девушки для родной советской внешнепо-

литической пропаганды, — это пару страниц скучного текста и две фотографии: портрет просто и порт-

рет на рабочем месте — на фоне полусобранных «Жигулей».

368

Редакционное задание, однако, было вполне капитальным: полновесный очерк, причем богато

иллюстрированный. И задание было выполнено. Причем на ура.

В первый же вечер, проанализировав в гостиничном номере всю бесперспективность нашего по-

ложения, мы решили сочинить нашей Вале новую жизнь. Причем сочинение это должно было опирать-

ся исключительно на реальности города Тольятти. Правда, на те реальности, с которыми Валя Бажайки-

на не сталкивалась, но в принципе могла бы столкнуться.

Следующий рабочий день мы потратили на изучение всего, что было в городе помимо автозаво-

да и общежитий. И обнаружили: неплохой самодеятельный театр, дом моды, несколько художников,

регулярно устраивавших выставки. Мы познакомились и договорились с руководителями этих центров

культуры, а заодно и с мэром Тольятти о том, чтобы все они в ближайшие два дня приняли нас вместе с

нашей героиней.

Короче говоря, большой иллюстрированный очерк получился у нас таким. Закончив работу, Ва-

ля Бажайкина идет не в общежитие, а в самодеятельный театр, в котором пока не играет, но собирается

играть; далее она заказывает себе платье в доме моделей; на следующий день идет на выставку местных

художников, где знакомится с одним из них, и он начинает писать ее портрет. В завершении всего Валя

Бажайкина встречается с мэром Тольятти, который рассказывает молодой рабочей о перспективах раз-

вития города. Всё это снимается на фотопленку, создавая большой иллюстрированный ряд.

Привезенный в Москву материал был с восторгом встречен в редакции и опубликован абсолют-

но во всех газетах и журналах, издаваемых агентством печати «Новости» за рубежом.

В общем-то это была ложь. Ибо до нас Валя Бажайкина не посещала ни одного из этих мест и

даже, кажется, не подозревала об их существовании. Но, с другой стороны, ничто не препятствовало то-

му, чтобы она их посещала. Даже платье, которое мы ей подобрали в доме моделей, она вполне могла бы

купить на свою зарплату. Конечно, без нас ее вряд ли бы принял мэр города, да и художник, скорее все-

го, не взялся бы писать ее портрет без нашей просьбы, ибо девушкой она была хоть и миловидной, но

вполне стандартной внешности.

369

Не стану скрывать, что некоторое время меня смущала моральная сторона нашего журналист-

ского подвига. В конце концов, не забывая, впрочем, эту историю никогда, я успокоил себя тем, что мы

создали некую журналистскую фантазию, но всю построенную на реальности, чем собственно и долж-

на заниматься профессиональная внешнеполитическая пропаганда. Ведь кто-то играет в самодеятельном

театре, заказывает платья в местном доме моделей, даже мэр время от времени принимает простых гра-

ждан, тем более работников автозавода. А уж после нашего отъезда всё это вполне могла делать и сама

Валя. Мы научили ее играть в эту простую игру, всего лишь несколько более богатую, чем ее привычная

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

168

169

жизнь.

Это была игра — так определил я тогда, еще не подозревая, что именно по такому алгоритму

сложится журналистский жанр, покоривший наше (и не только наше) телевидение.

Теперь перейду к теории.

Тезисы об игре как журналистском жанре

I. Как и массовая культура в целом, в недрах которой родилась игра как жанр журналистики

(далее я буду употреблять слово «игра» без этого уточнения), она появилась на Западе и именно оттуда

— в эпоху гласности—пришла в нашу журналистику. Это, однако, не значит, что предтеч современной

игры не было в журналистике отечественной, то есть советской.

Более сорока лет существует на нашем телевидении совершенно уникальная во многих своих ас-

пектах, но не в жанровом, игра КВН. С одним и тем же, кстати, ведущим — Александром Масляковым

(когда-то пару ему составляла Светлана Жильцова).

Больше 25 лет существует и другая достаточно уникальная, в том числе и по сюжету, но опять

же не по жанру отечественная телеигра «Что? Где? Когда?», автором которой является ныне уже покой-

ный Владимир Ворошилов.

В советское время, гораздо позже КВН, но все-таки достаточно давно в недрах молодежной ре-

дакции советского Центрального телевидения, которую возглавлял Эдуард Сагалаев, были созданы и

другие телеигры: «А ну-ка, девушки», затем «А ну-ка, парни» и какие-то еще, забытые, видимо, не толь-

ко мною.

370

Позже, в эпоху гласности, на нашем ТВ появились ток-шоу, уже явно подражающие западным

образцам (что не значит, что это плохо, — жанры журналистики невозможно, как и велосипед, всякий

раз изобретать заново).

II. Игра на телевидении существует в двух своих разновидностях (поджанрах) — собственно иг-

ра и ток-шоу, то есть игра, основным внешним сюжетным ходом которой является обсуждение какой-

либо проблемы.

III. Зададимся вопросом: что есть игра? Ряд последовательных ответов на этот вопрос постепен-

но приведет нас к еще неизвестному мне пока определению данного жанра. (Здесь я должен заметить,

что эта лекция специально написана мною для данного курса. Никогда ранее в лекциях перед студента-

ми я теорию игры не развивал, ограничиваясь лишь короткими замечаниями по ходу рассказа о специ-

фике работы тележурналистов и ТВ в целом.)

IV. Игра предполагает соревнование. Это, кажется, не требует доказательств. Поэтому в играх

всегда участвуют либо несколько команд, либо явно или неявно соревнующихся друг с другом индиви-

дуальных участников.

V. Раз есть соревнование, должен быть и победитель, а для него — приз.

VI. Как определить победителя? Должны быть (1) правила игры, (2) жюри или судья.

Во всем перечисленном выше игра как жанр журналистики очень напоминает спорт, точнее —

является его полным аналогом. Но должны быть и отличия.

VII. Вот два из них. Судья судит, но кто-то должен вести игру, ведь по законам не спортивной, а

телеигры в ней участвуют непрофессионалы (1-е отличие), а кроме того, телеигры не столь универсаль-

ны, как спортивные, — каждый телеканал вправе сочинить свою игру, построенную на новых правилах,

ранее не известных участникам (2-е отличие). Чтобы эти правила всякий раз соблюдались, телеигре ну-

жен ведущий.

371

Естественно, и непрофессионализм многих участников телеигр, и неуниверсальность (ориги-

нальность) телеигр — это во многом обманки. Но такие обманки, которые входят в правила телеигры.

VIII. Роль ведущего в телеигре чрезвычайно велика. По сути именно он, а не участники игры,

является ее главным действующим лицом — главным героем (3-е отличие телеигры от игры спортив-

ной). Что и подтверждается практикой — только ведущие телеигр становятся телезвездами, звездами

тележурналистики. Александр Масляков и Владимир Ворошилов были безусловно самыми известными

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

169

170

тележурналистами в СССР в 70-е—80-е годы.

При этом в КВН функции ведущего и жюри (судей) были разделены, а в «Что? Где? Когда?»

Владимир Ворошилов сочетал эти функции.

Ведущий (модератор) — главный герой игры.

Ведущий (модератор) — главный герой игры. Что, еще раз отмечу, резко отличает телеигру от

спорта. Там вообще нет никаких ведущих, а главным героем является победитель.

IX. В этом смысле телеигра гораздо ближе не к спорту, а к некоторым жанрам массового искус-

ства. В одной из предыдущих лекций я, кажется, уже упоминал, что лучше всего характеризует роль

ведущего телеигры старый советский термин массовик-затейник. Телезвезды обидчивы, а мне прихо-

дится с ними довольно часто общаться. И все-таки, памятуя об ответственности перед истиной и Плато-

ном, я должен называть вещи своими именами. Тем более что старая и несколько анекдотическая про-

фессия массовика-затейника всеми своими гранями, без зазоров входит в описание функций ведущего

телеигры.

Массовики-затейники высшего класса назывались раньше конферансье. Слово, во-первых,

французское, а во-вторых и потому, что французское, — более пристойное.

X. Одна из главнейших функций массовика-затейника, простите — ведущего, зажигать публику

и руководить ею.

Выступление профессиональных актеров в театре тоже называют игрой. Однако никогда во вре-

мя спектакля режиссер (то есть модератор, ведущий спектакля) не крикнет в зал: «А теперь, пожалуйста,

аплодисменты». Владимир Познер, ведущий чрезвы-

372

чайно серьезной телеигры «Времена» (поджанр ток-шоу) время от времени говорит присутст-

вующей (зачем?) в студии публике: «Поаплодируйте этому ответу!»

XI. Публика — привычный составной элемент игры. Есть, конечно, игры непубличные, напри-

мер, карточные или биллиард. Но таких абсолютное меньшинство, да и они постепенно стремятся к

публичности. Почему? На миру и смерть красна. А уж победа — тем более.

Спортивные игры и игры в искусстве (высоком) четко делят публику и участников, никогда

(кроме некоторых модернистских спектаклей) не смешивая одно с другим. Телеигры, во-первых, вводят

публику в студию. То есть делают то, что никогда не делают журналисты, работающие в других жанрах.

Когда я пишу статью, я не сажаю вокруг себя людей, а напротив, стараюсь уединиться. Евгений Киселев

в своих классических «Итогах» не собирал вокруг себя публику, потому те его, первые «Итоги» — это

синтетическая телепрограмма, сочетающая в себе жанры информации, интервью, репортажа и коммен-

тария. А вот его же «Глас народа» и «Итоги» на ТВ-6 были играми (ток-шоу). Но это только во-первых.

Есть и во-вторых. Во-вторых, телеигра вводит публику (непрофессионалов) в состав своих участников

(пусть и не главных, точнее — не самых заметных). Этого нет ни в спорте, ни в высоком искусстве. В

телеиграх среди непрофессионалов (публики) есть и подсадные утки, и завсегдатаи разных ток-шоу, но

всё равно ими нужно руководить. Вот откуда рождается упомянутая в начале тезиса X роль телеведуще-

го.

XII. Руководить нужно, следовательно, и публикой, и игроками. А в серьезных играх, то есть по-

литических ток-шоу, где процесс выявления победителя замаскирован, спрятан от аудитории, ведущему

приходится и определять победителя, то есть быть судьей. В «Свободе слова» Савика Шустера это дела-

ется объективистски — с помощью постоянного голосования так называемых тест-групп (а точнее —

части публики). В «Гласе народа» у Киселева и Светланы Сорокиной (старое НТВ, ТВ-6) голосовала вся

публика, в том числе через телефонные звонки, а затем и Интернет, даже публика, не присутствовавшая

в студии. В телеиграх «Что? Где? Когда?» (современный вариант) и «К барьеру» победители

373

определяются и в студии (в «К барьеру» даже сидит специальное жюри), и голосованием теле-

зрителей.

Как правило, в хорошо разработанных ток-шоу и играх победитель известен ведущему заранее.

Его легко определить, если обратить внимание на то, кому из участников чаще предоставляется слово,

кого своими репликами поддерживает сам ведущий (то есть телезвезда, безусловный авторитет для те-

леаудитории), кому дается возможность выступить в передаче последним. Специально на «победителя»

работают и телеоператоры, подавая его физическую фактуру в выгодном, в отличие от записанных в

«побежденные», ракурсе.

Есть игры, где победитель не определяется заранее, ибо сюжет игры не предполагает дальней-

Третьяков В.Т. Как стать знаменитым журналистом: Курс лекций по теории и практике современной русской

журналистики/Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004. — 623 с.

170