Флиер А.Я. Культурология для культурологов

Подождите немного. Документ загружается.

пролегает между людьми

. Близок к этой мысли был и М.М.Бахтин. Культура

– это продукт наших договоренностей (как правило, стихийных и латентных) о

допустимых правилах коллективного общежития. Когда толпа начинает

преобразовываться в общество, у него постепенно появляется и общая

культура, как совокупность достигнутых договоренностей о принимаемых

формах совместного существования. Культура прежде всего социальна. Но

является ли она проявлением всего самого лучшего в человеке и социуме?

Мы редко задумываемся о том, что культура включает в себя и весь

набор антисоциальных форм поведения и сознания. Ведь люди ведут не только

социально-положительный, но и антисоциальный образ жизни. И если

антисоциальные формы существуют и каким-то образом социально

регулируются (а они, безусловно, регулируются), то тем самым представляют

собой феномены культуры. Ибо все, что социально регулируется, – есть

культура, включая и «прирученную» часть природы. Культура в большой мере

является совокупностью способов использования природы в интересах

человека. Включая биологическую природу самого человека.

Вместе с тем, интересы человека не всегда совпадают с интересами

людей. А часто и вступают в противоречие. И это не полное совпадение и

противоречие очерчивает границы полезности культуры. Ибо культура

постоянно приносит человека в жертву людям, постулирует ограничения

индивидуальных потребностей на благо коллективных. Культуру можно

определить и как систему ограничений человеческой индивидуальности в

интересах коллективного общежития. Здесь намечаются границы

антропологической полезности культуры.

Но помимо ограничений индивида культура несет в себе определенные

ограничения для всего человечества. Например, препятствует объединению

человечества в единый социальный коллектив, тормозит динамику его

развития. Культуру можно назвать опредмеченной формой этнической

Зиммель Г. Понятие и трагедия культуры // Зиммель Г. Избранное. Т. 1. Философия культуры. – М.,

1996.

461

разделенности человечества и привязанности локальных сообществ

преимущественно к этническому опыту их существования (что и называется

«национальной культурной самобытностью»). Обладает ли это абсолютной

социальной полезностью?

Попытаемся поподробнее рассмотреть и то, и другое.

Культура как репрессия в отношении индивида.

Во-первых, культура на протяжении всей истории ведет неустанную

борьбу с биологической природой человека, преодолевает его животное

начало во имя утверждения социального начала. Об этом писали многие. Хотя

множество видов животных тоже ведет стадный образ жизни, и отсутствие

абстрактного мышления и высокой духовности никак этому не препятствует,

культура почему-то провозгласила, что животное начало – главный оппонент

социальности человека. Т.е. человеком социальным (предназначенным для

жизни в сообществе себе подобных), подлинным sapiеns'ом можно стать,

только «выдавив из себя» животное, грязного homo. Конечно, культура – это

наиболее общее проявление социальности человека. Но противоречит ли

социальности его биологичность?

Мы как-то забываем, что обедаем и размножаемся не как высоко

духовные sapiеns'ы, а как грязные homo. В качестве homo мы и в туалет ходим,

и моемся под душем, и умираем. Разве можно представить себе духовного

sapiеns'а в гробу, в туалете, или, не приведи Господи, в интимных отношениях

с женщиной? Такими гнусностями занимается только грязный homo. За это его

можно и на костре поджарить в ознаменование чистоты высоких идеалов

sapiеns'а. Впрочем, изживание грязного homo в культуре всегда было

преимущественно символическим. Ведь нельзя же ради самой прекрасной

идеи истребить жизнь в ее натуральном воплощении. Таких задач даже

культура перед собой не ставит, хотя нельзя не отметить, что жизнь постоянно

противоречит высоким культурным идеалам.

Ничто так не препятствует культуре, как жизнь. За это культура ее и не

462

любит. Ведь культура стремится к гармонии, к эстетическому равновесию. А

жизнь – это априорно неравновесное состояние материи, сохраняющей свою

формальную устойчивость только в динамике. Как самолет, держащийся в

воздухе только в полете. Достижение равновесия и прекращение движения –

это смерть. По этой причине смерть – более устойчивый и удобный объект для

взаимодействия с культурой, чем жизнь. И более любимый.

Мы как-то редко задумываемся над тем, что смерть по своей сути

«культурней» жизни. Она более традиционна и стационарна, нежели

капризная, изменчивая жизнь. Она более «ритуальна», что и нужно культуре.

Тем не менее, символическое преодоление животного начала прежде

всего затрагивает проблему смертности человека. При этом смерть

преодолевается виртуально, в религиозных и художественных образах.

Вероятно, больше всего сказок человек насочинял именно на эту тему. Хотя

задолго до Дарвина стало понятно, что смерть отдельных организмов –

необходимое условие сохранения и эволюции вида в целом. Но культура не

желает смириться с законами природы и не стремится к сохранению

человечества как вида. Она ведь по сути своей «надприродна». Об этом

подробнее в конце.

Далее, культурой ограничиваются стремления человека к восполнению

энергозапаса, что выражается в пафосе аскезы в еде и отдыхе. При этом

голодный традиционно всегда «духовней» сытого, а усталый – «духовней»

отдохнувшего. Почему? Никакой экзистенциальной логики здесь не

просматривается. Только комплекс вины сытого перед голодным. А еще явно

просматривается комплекс живых перед мертвыми, что ведет к некоторой

некрофилии, в той или иной форме присутствующей во всех культурах.

Согласно установкам любой культуры, мертвый всегда прав, а живой – всегда

виноват. «Сограждане! Простите нас за то, что мы до сих пор живы. Мы

больше не будем».

Но более всего отвращение культуры обращено к формам реализации

463

инстинкта размножения. Во все эпохи культура выступала постоянной

сексуальной репрессией; большая часть регулятивных установок культуры

вытекала, да и вытекает до сих пор из ограничений именно в области секса.

Особенно для женщин. Стало быть, мужчинам можно, а женщинам нельзя? А

как без помощи женщин мужчины смогут реализовать свою потребность?

Догадываетесь? Сейла Бенхабиб в свое время удачно назвала женское тело

доской, на которой записан моральный кодекс общества

. В рамках этого

кодекса платоническая любовь всегда воспевалась, как нечто, более достойное,

чем любовь плотская. Почему? В эпоху куртуазных романов Европа страдала

от кризиса перенаселенности? Наоборот. Детская смертность превышала 50%.

Но восполнять недостаток людей считалось грехом. Любопытно, что

многодетность воспевалась как универсальное благо, а сексуальность

осуждалась как тотальное зло. К сожалению, другого способа стать благостно

многодетным культура нам не предлагает. В конечном счете, во всем этом

опять просматривается мотив культурного отвращения к жизни. Вывод:

«Заклеймим грязного homo! Он совершенно некультурен, ест, пьет и

занимается любовью. Даже (о, ужас!) с женщинами».

Хорошо известно, что подобная «дезабилогизация» человека, может

быть, и хороша для его социализации, но очень вредна для человеческой

психики. Этой проблеме в большой мере было посвящено научное творчество

Зигмунда Фрейда.

Во-вторых, культура осуществляет постоянное обобществление

человека, подчиняя его индивидуальность общественным интересам. Ведь

культура – это набор социальных конвенций, «растворяющих» индивида в

обществе, требующих от человека, что он был «как все» и своем поведении и

самореализации подчинялся общепринятым правилам.

Уровень культурности человека в существенной мере воплощается в

уровне его социализированности. Наиболее культурный человек – это человек

Бенхабиб С. Притязания культуры. Равенство и разнообразие в глобальную эру. – М., 2003.

464

общественный, соблюдающий все условности, символизирующие

общественное благо. А тех, кто напоминает нам о том, что многие из этих

условностей уже давно устарели, утратили практическую функциональность и

социальную актуальность и ничего не символизируют, кроме собственных

глубоких исторических корней, принято относить к культурным маргиналам.

Экстравагантный индивидуал, демонстративно не соблюдающий условности,

олицетворяет собой явную некультурность, пренебрежение общественным

благом. Тем более, что общественное благо, по меткому наблюдению

Александра Никонова, – это то, что дозволено видеть детям

. А детям нельзя

видеть жизнь в ее непубличных проявлениях. Отсюда и общественное благо

равно публичности.

Культурный человек пишет слово «хорошо» обязательно через «о». Что,

в этом есть какая-то техническая необходимость? Через «а» это было бы уже

не хорошо? Нет. Просто когда-то мы так договорились. Договорились

называть человека «человеком», хотя дословно это означает существо,

имеющее голову (чело). В таком случае, почему муха не человек? Она тоже

имеет голову. И даже мозги в ней. То есть понятно, что слова, которыми мы

оперируем, не отражают сущность понятий, а только условно их обозначают.

Потому что мы так договорились. И вся культура – это собрание наших

договоренностей, многие из которых давно уже потеряли свою актуальность и

уж тем более – осмысленность.

Если, здороваясь, протягивают правую руку, чтобы показать, что в ней

нет оружия, то зачем при этом снимают шляпу? Чтобы показать, что под ней

не лежит кирпич? Видимо, прекрасные дамы кирпичей под шляпками не носят

(о, загадочная женская душа!), и они освобождены от обязательства обнажать

голову. Откуда взялись эти условности? Их происхождение теряется в глубине

веков. Но соблюдение их является демонстрацией нашей лояльности по

отношению к обществу его нравам.

Никонов А.П. Апгрейд обезьяны. Большая история маленькой сингулярности. – М., 2004.

465

Таким образом, культура – это набор условностей, соблюдая которые

человек демонстрирует свою социальную лояльность. Быть культурным –

значит быть лояльным к общественному мнению, подчинять себя его

установкам, не задумываясь по поводу их целесообразности. Самый

культурный человек соблюдает самые немыслимые условности, и в этом

этикетном консерватизме заключается особый лоск. Все это лишний раз

свидетельствует о том, что культура – это механизм власти общества над

индивидом, что очень хорошо показал в своем «Порядке дискурса» Мишель

Фуко

Разумеется, далеко не все условности устарели. Их совокупность

позволяет поддерживать порядок в социальной жизни. Культура – это наш

«внутренний милиционер», следящий за социальной упорядоченностью

нашего поведения. Но, не будем забывать, что всякий порядок порождает и

нарушителей этого порядка. Потому что не всем такой порядок нравится. В

основе антисоциальности лежит стремление отдельных индивидов к

преодолению действующих социальных и культурных ограничений человека в

его действиях по удовлетворению своих пожеланий (возвращаемся к Фрейду).

Ибо не всякие индивидуальные пожелания совпадают с общественными

интересами (и их нельзя показывать детям). Это, конечно, не оправдывает

нарушителей, но показывает культурный генезис любых нарушений.

Антисоциальность – это такое же дитя культуры, как и положительная

социальность. Каждому Авелю неизбежно сопутствует и Каин. Это

диалектика.

Но и самые замечательные культурные установки далеко не всегда

технически исполнимы. Для примера вспомним «итальянскую забастовку».

Суть ее в том, что бастующие не прекращают работать, а исполняют свои

обязанности со скрупулезным соблюдением всех инструкций во всех деталях.

Фуко М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности.

Работы разных лет. – М., 1996.

466

То есть ведут себя предельно «культурно». И получается, что отправить поезд

по расписанию невозможно, потому что в восьмом вагоне среди припасов

проводника не хватает одного пакетика чая, а в двенадцатом вывешен не

полный рулон туалетной бумаги. По устранении этих мелочей, выявляются

следующие и так без конца. И пока поездная бригада не закроет глаза на

третьестепенные мелочи, поезд с места не тронется. Так устроена наша жизнь.

Конечно, закрывать глаза на мелочи – это совершенно бескультурно, но

по-другому жить не удается. У жизни постоянные сложности с культурой,

потому что культура хочет очень многого. У нее высокие идеалы, а жизнь не

поспевает и закрывает глаза на мелочи. Человеку приходится жить, постоянно

преодолевая собственную культуру и ее ограничения. Получается, что жить

абсолютно «культурно» технически невозможно. «Заклеймим грязного homo,

потому что он завел себе блудную сожительницу – жизнь, с которой изменяет

законной культуре».

Культура как консервативная тенденция общественной жизни.

Не будем спорить о том, хорош консерватизм или плох. Это всегда

ситуативно. Но во всех случаях консерватизмом мы называем позицию

противостояния новациям. И культура по своим социальным целям и генезису

противостоит новациям, хотя делает это не всегда последовательно. Ведь

культура – это совокупный социальный опыт, традиции, технологии,

адаптированные к обстоятельствам вчерашнего дня и упорно

сопротивляющиеся давлению обстоятельств дня сегодняшнего. Культура по

определению всегда вчерашняя. Сегодняшний день еще не вошел в фонд

социального опыта, а соответственно и в культуру. Понятие «современная

культура» совершенно условно. Сегодняшний день еще не породил культуру, а

только социальные практики – в области экономики, искусства, обмена

информацией и пр. Это завтра при ретроспективном взгляде на сегодняшние

практики их назовут культурой 2008 года. Потому что культура – это

отрефлексированный вчерашний день. И мы еще не знаем, какие из

467

сегодняшних практик останутся в памяти завтрашнего дня, будут

отрефлексированы и войдут в его культурные нормы.

А настоящее с его новыми обстоятельствами постоянно нарушает

плавное исполнение вчерашних культурных предписаний, все время мешает

культуре, все время раздражает ее. Вчерашняя культура находится в

неустанной борьбе с сегодняшним днем, с неустойчивостью его спонтанных

проявлений, со странными правилами и приоритетами, которые он предлагает.

Получается, что развитие – это последовательное преодоление существующей

культуры. А по-настоящему культурный человек – «вечно вчерашний»,

консерватор, опутанный поведенческими нормативами, традициями и

моралью вчерашнего дня. Человек, «пришедший из истории», с «глазами на

затылке», борец за нетленные ценности вчерашнего дня.

Если наши знания по истории можно считать виртуальным

присутствием прошлого в настоящем, то культура – это материализованное,

опредмеченное прошлое. А это значит, что Министерство культуры можно

смело переименовывать в Министерство вчерашнего дня. Оно ведает нашими

воспоминаниями, нашими представлениями о прошлом и переживанием его,

но в известной мере и управляет ими, внедряя эти отблески прошлого в

сегодняшние социальные практики. Культура фактически предсказывает нам

наше прошлое, диктует ту интерпретацию истории, которая вытекает из

базовых идейных установок.

Любимым детищем культуры, как известно, является памятник –

материализованная память о том, чего уже нет. И это не случайно. С памятью

о том, чего уже нет, можно проделывать все, что угодно. Собственно вся

культура – это и есть постоянные кульбиты с нашей исторической памятью, с

той или иной интерпретацией прошлого. Культура паразитирует на прошлом,

постоянно снимает свои проценты с депозита нашей исторической памяти.

Но возникает вопрос: это культура диктует людям те или иные воззрения

на прошлое или она лишь эксплуатирует эти воззрения? Представляется, что

468

обе тенденции диалектически сочетаются.

Нет сомнения в том, что актуальные интерпретации прошлого

диктуются обществу господствующей идеологией, которая в свою очередь

является манифестацией господствующей культуры. Всем известна сентенция,

гласящая, что актуальная интерпретация истории – это сегодняшние

политические проблемы, опрокинутые в прошлое. Конечно, культура не может

изменить события прошлого. Но она может умолчать о них, рассказать

неправду, сместить акценты. В конце концов, все, что мы знаем о прошлом –

это информация, передаваемая по каналам культуры. А кто владеет

информацией, тот владеет миром.

Но культура еще и кормится за счет прошлого. Она провоцирует

эмоциональный ажиотаж общества вокруг собственного прошлого (например,

патриотическую истерию), а потом снимает с него сливки. Если бы не

культура, мы бы так и не узнали, какие мы хорошие. Ведь нам хочется быть

хорошими? И культура самоотверженно убеждает нас в этом. Особенно

хороши мы были вчера. Но и сегодня тоже ничего, поскольку равняемся на

правильные вчерашние образцы.

Таким образом, получается, что культура в известном смысле – это и

есть те самые «глаза на затылке». По-настоящему культурная позиция – это

укоризненный взгляд из совершенного прошлого на несовершенное

настоящее. «Ай-яй-яй, какие же вы хулиганы, дорогие современники. Страшно

подумать, изобрели паровоз. А если это увидят дети?».

Человечество постоянно разрывается между сатанинским искушением

прогресса и стабильной, вчерашней культурой. Человечество может двигаться

вперед, только преодолевая собственную несвободу, запечатленную в

культуре. Ведь наша культура – это наша конвенционально нормированная

несвобода. Мы несвободны потому, что так договорились жить. А культура –

это систематизированная совокупность наших несвобод.

Другое дело, что культура по природе своей диалектична и, удерживая

469

человека в рамках вчерашних установок морали, социальности, традиции,

вынуждена адаптироваться к меняющимся условиям и, тем самым,

развиваться, накапливать новый социальный опыт. Необходимость в

адаптации спасает нас от вечной стагнации в рамках культурной традиции, а

наличие «тормозов» в виде культуры спасает автомобиль прогресса на крутых

поворотах истории. Можно сказать, что давление внешних обстоятельств – это

двигатель истории, а культура – ее тормозная система. Собственно об этом

писали еще Шпенглер и Тойнби

, а тормозную функцию культуры они

называли словом «цивилизация». Отсюда всякая культурная революция – это

возвращение к «хорошо забытому старому», хотя и преподносимому в новой

форме. Об этом стоит подумать.

Таким образом, получается, что наш homo только вчера был

культурным. А каким он стал сегодня, мы еще посмотрим завтра.

Второй сюжет: «культура и человечество». В свое время Станислав Лем

назвал культуру «локальной стратегией выживания»

. И действительно

применительно к отдельным этносам их культура, как отрефлексированный

социальный опыт их бытия в ниспосланных судьбой природных условиях и

социальном окружении, несомненно, является исторически выработанной

стратегией выживания.

В науке уже несколько десятилетий идет спор: реален ли этнос?

Или это

только идеологическая конструкция, придуманная политиками для разжигания

националистического ажиотажа? Представляется, что этнос реален настолько,

насколько эмпирически наблюдаема локальная самобытность его культуры. А

она, безусловно, наблюдаема. Этнические черты проявляются прежде всего в

самобытности культуры; мы можем наблюдать этнос, только выделяя

самобытные черты его культуры. И этническая разделенность человечества

См.: Шпенглер О. Закат Европы. – Т. 1. М., 1983; Т.2. М., 1989; Тойнби А. Постижение истории. – М.,

1991.

Лем Ст. Философия случая. – М., 2005. – С.390.

См., например: Тишков В.А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной

антропологии. – М., 2003.

470