Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

321

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

Впрочем, отличая каждый из вышеуказанных методов от осталь-

ных по задаче, которую он преследует, а значит, и по его приемам,

нельзя упускать из виду, что каждый из них в известной мере допол-

няется другими; психологический метод, например, не только обу-

словливает индивидуализирующий, но в свою очередь завершается

в нем: только в нем он и получает полноту своего значения для ин-

терпретации исторического источника. Вместе с тем каждый из бо-

лее сложных методов более или менее включает все остальные, ме-

нее сложные, комбинируя их для решения предстоящей ему задачи:

с такой точки зрения, например, историк пользуется и психологиче-

ским, и техническим, и типизирующим методами для интерпретации

путем индивидуализирующего метода индивидуальных особенностей

данного источника.

Постоянное упражнение во взаимном пояснении психического

значения одного источника данного культурного периода психи-

ческим значением другого источника того же культурного периода

может выработать в историке особое «чутье» того именно душевного

склада, который характерен для людей данного культурного периода.

Благодаря своему историческому чутью историк может постигать зна-

чение даже нового для него исторического источника инстинктивно:

не прибегая к сознательному и систематическому употреблению вы-

шеуказанных принципов и методов, он сразу подыскивает соответ-

из учения Бёка о «грамматической интерпретации»; см.: Boeckh A. Op. cit. S. 93–

111. Остальные общеизвестные разновидности интерпретации также не пред-

ставляют достаточно ясного разграничения методологических задач: уже

Шлейермахер справедливо заметил, что известное в его время деление интер-

претации на «грамматическую», «историческую», «по содержанию» (sachliche,

interpretatio rerum) и «эстетическую» имеет в виду скорее различие тех знаний,

какие предварительно нужны толкователю, чем различие самих методов соб-

ственно интерпретации источников; ср. выше, с. 279 и Gauguier J. Op. cit. P. 72–

73; иными словами говоря, такое деление слишком мало связано с принципа-

ми общей методологии источниковедения и преимущественно имеет в виду

одни только различия в технике работы. Бернгейм (не говоря о более ранних

попытках) также различает не столько методы интерпретации исторических

источников, которые в сущности можно применять, хотя и в неодинаковой

мере, к одному и тому же источнику, сколько способы применения интерпрета-

ции к пониманию остатков культуры или исторических преданий, или же вза-

имного толкования остатков

—

преданиями, преданий

—

остатками, одного или

целой группы источников

—

другой группой источников и т. п.; см.: Bernherin E.

Lehrbuch. Кар. v. § 1.

322

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ствующее психическое содержание тому материальному образу, кото-

рый он имеет перед глазами.

Привычка подобного рода нисколько не устраняет, однако, необхо-

димости с методологической точки зрения различать вышеуказанные

операции: «чутье» историка лишь придает им при их употреблении

то единство настроения, без которого он при исполнении своей задачи

не мог бы более или менее ярко переживать содержание источника и на-

ходить в таком переживании опору для его научной интерпретации.

§ . Психологический метод интерпретации исторического источника

Психологическое толкование основано, конечно, на принципе при-

знания чужой одушевленности53: оно исходит из понятия о чужом соз-

нании, обнаружившемся в данном продукте, и применяется ко вся-

кому реальному объекту, значение которого не может быть установ-

лено с чисто «механической» точки зрения и признаки которого по

предварительном их наблюдении дают повод предполагать, что его

значение более, чем «механическое». Вообще исторический источник

можно признать объектом подобного рода; в самом деле, с генетиче-

ской точки зрения, понятие об историческом источнике уже тесно свя-

зано с психологическим его толкованием; историк не может достиг-

нуть такого понятия, не прибегая к психологическому толкованию

материального образа того объекта, который он, благодаря этой опе-

рации, и получает возможность признать историческим источником.

Психологическое толкование источника сопряжено, однако, с боль-

шими затруднениями: полное и взаимное понимание двух субъектов

предполагает, собственно говоря, тождественность их психики (по

крайней мере, в отношении к высказываемому) в тот самый момент,

когда они общаются, что уже маловероятно; но историк опрашивает

субъекта, который высказался ранее его; при таких условиях тождест-

венность их психики, разумеется, еще менее вероятна; следовательно,

с последней точки зрения, можно сказать, что если бы даже историк

сам мог вступать в непосредственное общение с людьми прошлых ве-

ков, он должен был бы подвергать их высказывания психологиче-

скому толкованию. Историк имеет дело, однако, не с живым субъек-

том, а только с источником, который лишь более или менее отражает

его одушевленность, что еще более затрудняет ее понимание. В самом

деле, в языке жестов или слов общающегося с ним субъекта наблюда-

тель еще может следить за живым выражением чужой одушевленно-

См. выше, с. 244–251.

323

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

сти и предполагает непосредственную связь между нею и соответст-

вующими жестами, интонациями, словами и т. п.; но в тех случаях, когда

историк лишь заключает о некогда бывшей одушевленности по како-

му-нибудь памятнику вещественному или произведению письменности,

такие объекты представляются ему уже как бы сорванными со своего

корня, чисто внешними ее обнаружениями, лишенными прежней пол-

ноты высказывания; и ему приходится восстанавливать чужую одушев-

ленность без того непосредственного чутья действительности, которое

может помочь ему разгадывать чужую психику, в его присутствии «пере-

ходящую» в соответствующие движения, жесты и т. п.; в таких случаях

он пользуется только относительно слабым сочувственным пережива-

нием и принимается за интерпретацию источника на основании сухого

научного анализа, который в большинстве случаев оказывается не в со-

стоянии дать все элементы, нужные для синтетического построения чу-

жой одушевленности во всей жизненной полноте ее характерных черт,

лишь отчасти запечатленных в материальном образе источника. Впро-

чем, можно, пожалуй, усмотреть и некоторые преимущества подобного

рода материала перед скоро преходящими, изменчивыми и конкрет-

ными обнаружениями чужой одушевленности; тем не менее психоло-

гическое его толкование все же представляет немало затруднений.

Как бы то ни было, но без психологического толкования нельзя

приблизиться к пониманию исторического источника: историк при-

дает ему более, чем «механическое», значение или известный смысл

лишь благодаря тому, что он, пользуясь собственными аналогичными

психическими переживаниями, подвергает его психологическому

толкованию. Само собою разумеется, что историк приписывает такое

значение или смысл источнику гипотетически и при помощи интуи-

ции, проверенной дальнейшим применением его гипотезы к толко-

ванию источника, или прибегая к эмпирическому его исследованию,

после которого он, положим, приходит к заключению, что данный

объект имеет более, чем «механическое», значение и сознательно

подставляет свою одушевленность под данный материальный образ,

получающий, таким образом, известный смысл; но в качестве исто-

рика он, собственно говоря, пользуется только результатами такого

исследования и приступает к интерпретации исторического источ-

ника, лишь обращаясь к психологическому его толкованию54.

См. ниже, § 3; такое эмпирическое исследование объекта, нужное для того чтобы

приписать ему более чем «механическое» значение, я отличаю от технической

интерпретации источника, в сущности уже признанного «историческим»,

хотя бы смысл его оставался еще неясным.

324

³S]OOQOaTU T\]OVTT

Принципы психологического толкования находятся в тесной связи

с понятием о единстве чужого сознания, в частности, с понятиями

об ассоциирующей и целеполагающей его деятельности: они приме-

няются к весьма разнообразным историческим источникам, хотя и не

в одинаковой мере; они получают особенное значение в интерпре-

тации реализованных продуктов индивидуальной психики, но при-

годны и для понимания произведений коллективного творчества,

в последнем случае, впрочем, чаще обнаруживаясь в связи с одним

из приемов типизирующего метода55.

В числе принципов психологического толкования едва ли не глав-

нейшим следует признать понятие о единстве чужого сознания: тол-

кователь, в сущности, исходит из гипотезы, что оно обнаружилось

в своем продукте

—

источнике, и придает ему известную целостность;

с такой точки зрения, он понимает каждую его часть лишь в ее отно-

шении к целому или к другим частям. В самом деле, полагая, что чу-

жое сознание в его единстве отражается в источнике, всегда представ-

ляющем из себя уже довольно сложный его продукт, истолкователь,

в сущности, с такой точки зрения, понимает и его части, например,

при толковании тех чужих мускульных сокращений, которые понадо-

бились для совершения данного жеста, тех движений и отдельных зву-

ков или письменных знаков, которые потребовались для произнесе-

ния или написания данного слова, и т. п. Принцип единства чужого

сознания, разумеется, получает еще более широкое значение в том

случае, когда историк имеет дело с источником, отражающим целую

совокупность движений, нужных для выделки данного предмета, или

целый ряд знаков, обозначающих чужую речь в словесной или в пись-

менной форме; он понимает, например, каждое слово в его соотно-

шении с другими словами, благодаря которому каждое из них и по-

лучает более конкретный смысл. В связи с тем же принципом можно

поставить и многие более частные правила герменевтики, давно уже

обратившие на себя внимание исследователей; он лежит, например,

в основе предположения, в силу которого толкователь признает, что

один и тот же автор употребляет одно и то же слово в одном и том же

комплексе слов в одном и том же смысле, т. е. что данное слово ока-

зывается тою же самою частью одного и того же целого, воспроизве-

денного несколько раз, и следовательно, должно иметь одно и то же

значение, и т. п.

56 С точки зрения того же принципа, наконец, можно

См. ниже, § 4.

Schleiermacher F. Sämmtliche Werke, iii Abt. Zur Philosophie. Bd. iii. S. 366 ff.: Шлей-

ермахер не возводит, однако, таких правил к принципу единства сознания.

325

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

толковать и отдельные части данного произведения, и отдельные со-

чинения одного и того же автора. В тех случаях, например, когда ис-

торик имеет дело с цельным мировоззрением, он может понять от-

дельные его части, лишь вставляя их в такое целое; один из самых

талантливых представителей немецкого романтизма, например, тол-

ковал творения Платона, исходя из представления о нем как о фило-

софствующем художнике: отсюда он выводил понимание его филосо-

фии, совокупности его диалогов, каждого из них

—

как части целого,

каждого значительного слова

—

понятия как одного из его элементов,

например слова δόξα, и т. п.

Вышеуказанный принцип остается, конечно, в силе и в тех случаях,

когда толкователь обращает более специальное внимание на более

частные проявления чужого сознания в той мере, в какой он объяс-

няет источник одним из них: ведь говоря о проявлениях чужого соз-

нания, он уже представляет себе то, что действует в виде некоторого

единства. Аналогичные предпосылки историк делает, например, ко-

гда он стремится понять ассоциацию между состоянием чужого созна-

ния и данным материальным образом из ее положения в комплексе

ассоциаций данного лица; или когда он выясняет цель автора, с точки

зрения которой отдельные части и даже детали его произведения ста-

новятся понятными; или когда он определяет «главную идею» произ-

ведения, отношение к ней второстепенных его идей и т. п.

Впрочем, при толковании источника историк не должен, конечно,

упускать из виду, что единство отражающегося в нем чужого сознания

в действительности может быть более или менее относительным. Та-

кое понятие, например, легко подметить в тех случаях, когда толко-

вание опирается на сравнении «параллельных мест»; оно иногда дает

возможность выяснить смысл отдельного выражения, если последнее

в одном «месте» поставлено в связь с данным целым более удачно, чем

в другом «месте», и т. п.

В связи с вышеуказанным основным принципом психологического

толкования историк часто пользуется и более частными его разновид-

ностями: он интересуется, например, чужим сознанием в той мере,

в какой последнее обнаруживает ассоциирующую или целеполагаю-

щую деятельность; он, главным образом, и принимает их в расчет при

интерпретации того источника, в котором чужое сознание обнаружи-

лось: он стремится, например, усвоить мысли, которые автор ассо-

циировал с данным материальным образом источника, выясняет его

цель или главную идею и т. п. С такой психологической точки зрения

Schleiermacher F. Platons Werke. Berl., 1804 ff.; 2 Auﬂ . Berl., 1817 ff.

326

³S]OOQOaTU T\]OVTT

на ассоциирующую и целеполагающую роль чужого сознания, исто-

рик и толкует его продукт

—

источник.

В самом деле, при психологическом толковании источника исто-

рик часто исходит из понятия об ассоциирующей деятельности того

чужого сознания, которое отразилось в нем; он должен не только ус-

тановить некоторую ассоциацию между своими представлениями

и данными своего чувственного восприятия, но и воспроизвести

в себе такие представления, которые он имеет основание признать

соответствующими «чужим», ранее бывшим представлениям, т. е. тем

представлениям, которые сам автор произведения ассоциировал

с данными их обнаружениями, доступными чувственному воспри-

ятию историка. Итак, историк должен сознавать, что переживаемое

им представление есть вместе с тем воспроизведенное им чужое пред-

ставление, и притом именно то, которое в чужом сознании ассоции-

ровалось с наблюдаемым им материальным образом. Такое сознание

лежит в основе утверждения, что между ассоциацией представления

данного творца (автора) и его внешним обнаружением

—

и ассоциа-

цией представления данного историка с тем же обнаружением, дос-

тупным его чувственному восприятию, существует соответствие.

При установлении подобного рода соответствия историк пользу-

ется несколькими второстепенными приемами, которые я назову уста-

новлением реального объекта, доступного чувственному восприятию

творца (автора) и историка и общего им обоим, и установлением со-

ответствия между психическим значением данного материального об-

раза у его творца и психическим значением, какое историк приписы-

вает тому же материальному образу.

Вообще, для того чтобы установить соответствие между чужой

и своей ассоциацией, историк должен прежде всего быть уверенным,

что реальный объект, с которым он связывает свои представления, тот

самый, что и у автора источника, оказывающегося таким объектом.

Высказанное положение может, пожалуй, показаться само собою

разумеющимся: ведь по крайней мере, тот вещественный образ, в ко-

торый автор облек свою мысль, должен быть доступен чувственному

восприятию историка; иначе последний будет поставлен в невозмож-

ность исходить из него для подыскания соответствующего ему пси-

хического значения; следовательно, вышеуказанное условие само со-

бою понятно.

В таком рассуждении, однако, понятие об объекте смешивается

с понятием о данной вещи

—

предмете, письменном знаке и т. п.; сама

по себе взятая, она действительно всегда оказывается общей и автору,

и историку; но с познавательной точки зрения, всякая вещь доступна

327

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

каждому из них только в виде представления о ней; а представление

о ней или материальный образ источника, в сущности, часто бывает

весьма сложным построением, и историк может усмотреть в нем не

тот (или не совсем тот) материальный образ, с которым автор ассо-

циировал свою мысль. Только тогда, когда объект (в смысле представ-

ления о данном материальном образе) оказывается действительно об-

щим и автору, и историку, последний может установить и то психиче-

ское значение, с которым он ассоциировался у автора. Всего труднее,

конечно, историку решить такую задачу, когда он имеет дело с источ-

ником, не вполне сохранившимся, и когда ему приходится прибегать к

реконструкции того вещественного образа, который предполагается

данным его чувственному восприятию: сама реконструкция может

оказаться не соответствующей оригиналу, как, например, в известных

случаях восстановления статуи Лаокоона или исправления текста ка-

кой-либо из трагедий Эсхила.

Перейдем к краткой характеристике другого приема психологи-

ческого истолкования источников, а именно к установлению соот-

ветствия между психическим значением данного образа у его творца

и у историка, т. е. к установлению того факта, что одно и то же или, по

крайней мере, приблизительно однородное психическое значение ас-

социируется с одним и тем же вещественным образом и у его творца,

и у историка. Если припомнить, сколько представлений сами собою

подразумеваются при любом из внешних обнаружений нашей мысли,

сколько разнообразных чувствований может быть связано с каждым

из представлений и насколько бледным и обезличенным становится

каждое из их внешних обнаружений (например, какое-либо начерта-

ние слова), в случае когда оно берется без того, что в нем подразу-

мевается, то даже при тождестве психики историка и автора далеко

не всегда можно ожидать, что он правильно истолкует такое обнару-

жение; но если иметь в виду, что при вероятном различии в психике

автора и историка, поставленных, положим, в разные условия куль-

туры, подразумеваемое автором и подразумеваемое историком не то-

ждественны, задача психологического истолкования, предстоящая ис-

торику, окажется еще более сложной.

Естественно, что с такой точки зрения, психологическое толко-

вание рассматриваемого типа прежде всего должно быть обращено

на выяснение того комплекса состояний сознания, которые сам автор

ассоциировал с данным материальным образом. Вообще, толкование

чувствований может оказаться более затруднительным, чем толкова-

ние умственных представлений: напряженные, «чистые» или «глу-

бокие» чувства иногда слишком мало поддаются выражению; другие,

328

³S]OOQOaTU T\]OVTT

правда, тесно связаны с их разрядом во внешних их обнаружениях,

но только в очень малой степени запечатлеваются в источнике; пред-

ставления или понятия, содержащие элементы, общие с нашими соб-

ственными представлениями и понятиями, напротив, сравнительно

более понятны позднейшему интерпретатору и легче ассоциируются

с соответственным материальным образом; но и в последнем случае

задача сильно осложняется, если толкователь примет во внимание ту

зависимость, в какой интеллектуальные процессы находятся от эмо-

циональных. Вообразим, например, что толкователь данного истори-

ческого источника должен выяснить, с какими чувствованиями автор

связывал тот материальный образ, который доступен его чувствен-

ному восприятию под видом написания: «Ах!» и что автор прибегнул

к нему, желая выразить удивление, для чего и написал: «Ах!»; он при-

дал ему вышеуказанное значение, очевидно, связывая «ах!» не только

с зрительным его образом, но, положим, хотя бы только со слуховым,

с тою интонацией, с которою он мысленно произнес «Ах!»; положим

далее, что такого именно сочетания зрительной ассоциации со слухо-

вой достаточно для того, чтобы придать конкретно-данному написа-

нию «Ах!» его значение, и что можно пренебречь теми жестами, ко-

торыми произнесение его могло сопровождаться. Историк не может,

однако, сразу установить такое именно его значение: он знает, что

можно произносить: «Ах!» и с чувством угрозы, и с чувством гнева,

и с чувством горя или радости, и с чувством нетерпения, и с чувст-

вом мечтательности, и с чувством удивления и т. п.; значит, при пси-

хологическом толковании письменного образа «Ах!» он должен иметь

в виду, что автор мог ассоциировать его с весьма разнообразными чув-

ствованиями и что из них надо выбрать то самое, которое действи-

тельно было ассоциировано с этим образом: лишь тогда тот, кто его

видит (но уже не слышит), будет в состоянии понять его. С аналогич-

ной точки зрения, историк истолковывает и другие элементы психи-

ческого значения данного ему образа. Положим, например, что объ-

ектом подобного рода оказывается «книга»; но материальному образу

книги или написанию «книги» можно придавать весьма различные

психические значения: если под «книгой» разуметь обозначение неко-

торого умственного содержания, то толкователь данного материаль-

ного образа «книга» будет стремиться выяснить, с каким именно ум-

ственным содержанием этот образ ассоциируется; если под «книгой»

разуметь продукт некоторой работы типографского стенка, то толко-

ватель данного материального образа будет стремиться выяснить, ка-

кие представления о числе ее печатных листов, о ее цене и т. п. ассо-

циируются с этим образом.

329

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

Такое соответствие между психическим значением, с которым тво-

рец и толкователь данного образа его ассоциируют, устанавливается

двумя путями: или преимущественно аналитическим, или преимуще-

ственно синтетическим; рассмотрим их главным образом примени-

тельно к интерпретации тех умственных представлений, которые ас-

социированы с данным материальным образом.

С аналитической точки зрения, изучение ранее бывшего чужого

представления по его материальному образу сводится к анализу тех

элементов, из которых могло образоваться соответствующее ему пред-

ставление, что и облегчает воспроизведение их комплекса в представ-

лении историка по данному материальному образу.

В самом деле, чужое представление, в особенности если оно воз-

никло в совсем иное время, гораздо ранее его исторического ис-

следования, редко сразу становится понятным историку; старинное

слово, например, особенно если оно записано на каком-нибудь ино-

странном, чуждом историку языке, требует толкования. Тогда исто-

рик принужден разлагать чужое представление на отдельные его эле-

менты или признаки и переводить каждый из них на свой язык, а за-

тем уже комплекс этих элементов или признаков подразумевает под

тем письменным начертанием слова, которое он находит в историче-

ском источнике. Путем такого анализа историк, значит, может обра-

зовать ассоциацию между комплексом проанализированных им эле-

ментов мысли с данным материальным образом, приближающуюся

к действительно бывшей у данного автора. Процесс подобного рода

легко заметить в особенности при психологическом толковании пись-

менного образа, обозначающего довольно сложное понятие в таком

термине, который сам по себе не способен вызвать в исследователе

надлежащую ассоциацию его с соответствующим психическим содер-

жанием, хотя бы, например, при толковании слова έντελέχεια в том

смысле, в каком Аристотель употреблял его.

Следует заметить, однако, что в действительности понимание чужой

ассоциации можно достигнуть, лишь дополнив такое исследование изу-

чением психического значения источника с синтетической точки зре-

ния, т. е. выяснив значение того представления, которое ассоциирует-

ся с данным материальным образом, например, с данными письмен-

ными знаками в том комплексе представлений, который содержится

в целом предложении, в целом сочинении, в целом мировоззрении дан-

ного автора или народа в данный период его существования.

Смысл слова, например, часто становится вполне понятным лишь

в том случае, если представить его себе в том комплексе, в котором

оно дано исследователю: слова такого комплекса взаимно поясняют

330

³S]OOQOaTU T\]OVTT

друг друга. Взаимное пояснение значения одного слова значением

другого становится вместе с тем средством контроля в понимании ка-

ждого из них в отдельности; тот же принцип применяется, конечно,

и к толкованию письменного образа слова, вставленного в соответст-

вующее предложение или период и т. п. Само собою разумеется, что

пределы такого исследования зависят от того, когда получится дос-

таточно подходящее значение для данного слова; выяснится оно уже

из одного предложения или из целого периода и т. п.: нельзя, напри-

мер, достигнуть правильного понимания вышеприведенного слова

έντελέχεια, не сопоставив того значения, какое Аристотель придает

ему в разных местах своей метафизики, трактата о душе и т. п.

Психологическое толкование не исчерпывается, однако, установ-

лением ассоциаций, рассмотренных выше; оно получает телеологиче-

ский характер, когда историк предполагает, например, наличность из-

вестной цели, которую человек осуществлял в данном продукте

—

источ-

нике, и с такой точки зрения пытается объяснить себе его назначение,

т. е. то, для чего он мог служить, что и ведет к дальнейшему его пони-

манию. В таких случаях историк рассуждает о «цели» в том же смысле,

в каком он принимает и наличность чужих ассоциаций, т. е. придает ей

объективное значение: он не может довольствоваться признанием та-

кого принципа в его регулятивном значении, хотя и должен помнить

гипотетический характер признания объективно данной целеполагаю-

щей деятельности чужого сознания; он стремится воспроизвести в себе

то состояние сознания, которое он имел бы основание признать соот-

ветствующим чужому целеполаганию; лишь в том случае, если он ясно

сознает, что испытываемая им цель может быть приписана автору и что

она объективирована в его произведении, историк получает возмож-

ность подвергнуть его собственно телеологической интерпретации58.

В самом деле, так как всякий источник

—

реализованный продукт

человеческой психики, то историк может сказать, что такой само-

стоятельный продукт (поскольку он обладает характерными особен-

ностями, отличающими его от произведения природы) вместе с тем

оказывается результатом целеполагающей деятельности человека или

намеренным его продуктом: он признает самый элементарный источ-

ник

—

какую-нибудь простейшую поделку из кремня или какие-нибудь

«черты и резы»

—

уже продуктами преднамеренной деятельности че-

ловека; с такой точки зрения, он и стремится точнее установить его

смысл и истолковывает те, а не иные особенности продукта59.

См. выше, с. 90 и след.

Впрочем, толкование древнейших источников сопряжено иногда с фактически-