Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

331

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

Следовательно, историк может исходить из общего положения,

что реализованный продукт человеческой психики имеет некоторое

назначение. В остатке культуры историк может предполагать назна-

чение, состоящее, положим, в удовлетворении какой-либо из ближай-

ших жизненных потребностей данного общества: сосуд удовлетворяет

потребность общества в сохранении пищи и более удобном ее потреб-

лении; икона удовлетворяет потребность общества данного времени

в конкретном образе чтимого им божества; юридический акт укреп-

ляет чьи-либо права и т. п. В историческом предании историк также

может усматривать известное назначение хотя бы, например, в том,

что оно сохраняет воспоминание о данном факте (летопись) или про-

славляет чьи-либо подвиги (надпись, монумент, ода и т. п.), или пори-

цает чьи-либо поступки (памфлет, сатира и т. п.). Таким образом, оп-

ределяя назначение данного источника, историк уже получает поня-

тие об особенностях того творчества, которое обнаружилось в нем

и подходит к пониманию данного остатка культуры или данного исто-

рического предания.

Впрочем, историк выясняет цель автора лишь в связи с тою «глав-

ной идеей», которая составляет ее содержание и объективирована

в его произведении; имея в виду, что назначение источника тесно свя-

зано с главной его идеей, он с такой точки зрения и подвергает его

дальнейшей интерпретации: он пытается понять «главную идею» ис-

точника, придающую ему внутреннюю его цельность, и интерпрети-

рует отдельные его части, выясняя то отношение, в каком они стоят

к главной идее; он стремится определить, имеется ли главная идея

в данном произведении и в чем она состоит, насколько она сознается

и самостоятельна, а также насколько она преобладает над осталь-

ными и развита в деталях; в какой мере автор сумел выразить ее абст-

рактно или конкретно в соотношении с второстепенными мыслями

ми затруднениями и нуждается в особого рода предосторожностях: некоторые

кремни, например, получают вид искусственных поделок путем естественного

процесса в речной воде, наталкивающей одни на другие; можно даже искусст-

венно добывать такие предметы, подвергая куски кремня действию воды, при-

водимой в движение системою колес и достигающей известной скорости дви-

жения; после более или менее продолжительного промежутка времени эти

куски, сталкиваясь и взаимно оббивая друг друга, приобретают вид эолитов,

и т. п. Во всяком случае, понятие о намеренной деятельности не следует сме-

шивать с понятием о преднамеренности источника: остаток культуры

—

непред-

намеренный источник; историческое предание, напротив, может быть состав-

лено с целью служить источником.

332

³S]OOQOaTU T\]OVTT

или искусственно выдвинул ее в ущерб остальным и т. п. Впрочем, не

во всяком произведении он может усмотреть одинаково ясное выра-

жение его главной идеи: в некоторых памятниках варварского искус-

ства или в старинных произведениях иконографии эффект подоб-

ного рода достигается, например, чисто внешним образом; в церков-

ных памфлетах xi–xii вв. мысль автора часто прерывается выписками

из произведений Отцов Церкви и т. п.; и только после внимательного

рассмотрения настроения данного творца историк может иногда

разыскать ту нить, которая служит для понимания хода его мыслей

и связи их если не в логическом, то по крайней мере в психологиче-

ском смысле слова; лишь в выдающихся произведениях человеческого

духа историк может заметить и то высшее единство, с точки зрения

которого он понимает каждую его часть и придает смысл даже мелким

его деталям. С такой точки зрения, он толкует, например, «Критику

чистого разума», «Naturalis philosophiae principia malhematica» или

Анналы Тацита; «Размышления Марка Аврелия» или Евангелие; «Фау-

ста», «Сикстинскую Мадонну» или «Мейстерзингеров» и т. п.

Соответственно характеру «главной идеи», какую историк при-

писывает автору источника, он истолковывает и его особенности;

смотря по тому, например, признает историк цель автора норматив-

ной или утилитарной, он с нормативной или утилитарной точки зре-

ния интерпретирует его произведение: он, конечно, не поймет источ-

ника, возникшего ввиду нормативной цели, если будет интерпрети-

ровать его содержание в утилитарном смысле, или, наоборот, станет

оценивать его утилитарное назначение с нормативной точки зрения.

В зависимости от того, какое назначение гипотетически приписы-

вается источнику, и ход дальнейшей его интерпретации может полу-

чить весьма различное направление. Положим, что историк-археолог

при раскопке какой-либо могилы находит в ней монету; назначение ее

в древней могиле (например, назначение какой-нибудь изящной ан-

тичной монеты в могиле варвара) может быть различно: она могла,

конечно, служить орудием мены, мерою и посредником при покупке

и продаже товаров; но она могла служить и для орнаментальных це-

лей; или, вообразим, что историк, знакомый с историческими рабо-

Такая точка зрения суживается, едва ли, впрочем, с достаточным основани-

ем, если вместе с Тэном считать художественным произведением то, которое

(в отличие от других?) выражает «quelque idée importante plus clairement et

plus complètement que ne le font les objets réels»; тогда и вышеуказанный прием

толкования получит, конечно, особенно широкое применение лишь к понима-

нию предметов искусства; см.: Taine H. Philosophie de l’art. P. 64.

333

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

тами Вальтера Скотта, впервые берет в руки его «Woodstock»; смотря

по тому, будет он полагать, что Вальтер Скотт желал развлечь чи-

тателя или сообщить ему исторические сведения, он признает его

«Woodstock» романом или историческим произведением; и только по-

тому, что вторая гипотеза гораздо менее правдоподобна, чем первая,

он подвергнет «Woodstock» интерпретации с точки зрения его значе-

ния для истории литературы, а не историографии, и не станет поль-

зоваться им в качестве исторического труда, касающегося некоторых

событий из жизни Карла ii.

Само собою разумеется, что историк может усмотреть в данном

продукте-источнике и несколько целей или идей; в таких случаях он

принимает во внимание их комбинации, например комбинацию ре-

лигиозной цели с утилитарной в каком-либо предмете культа и т. п.;

зная, положим, что древние употребляли при совершении религиоз-

ных обрядов и при почитании умерших сосуды из глины (за исключе-

нием, впрочем, больших сосудов для хранения жидкостей), он, с та-

кой двойственной точки зрения, толкует их назначение: они должны

были служить для культа, но редко или вовсе не употреблялись, а по-

тому делались из более дешевого материала, обработка которого тре-

бовала менее сложной техники, чем выделка металлических сосудов

и т. п.

В аналогичном смысле историк может различать, например,

комбинации наукообразной цели с эстетической в данном историче-

ском рассказе и т. п.

Наконец, в некоторой зависимости от назначения, или главной

идеи, источника или той, а не иной комбинации нескольких идей,

можно толковать и подбор того, а не иного материала, из которого ис-

точник составлен, а также приемов техники, понадобившихся для вы-

ражения мысли автора в соответствующей форме и т. п., в свою оче-

редь оказывающих известное влияние на содержание источника; но

в таких случаях телеологическое толкование обыкновенно комбини-

руется с техническим и другими методами интерпретации62.

Вышеуказанные принципы и приемы психологической интерпре-

тации были выяснены, главным образом, применительно к произве-

дениям индивидуального творчества; но они прилагаются, конечно,

и к интерпретации произведений коллективного творчества: историк

исходит, например, из того же понятия о некотором единстве коллек-

тивного сознания, когда рассуждает о «народе» как о творце данного

произведения, когда выясняет его «народный характер». Ввиду боль-

Sittl K. Archäologie. § 197. S. 187.

См. ниже, § 3.

334

³S]OOQOaTU T\]OVTT

шей сложности и меньшей определенности коллективного сознания

исследователь не всегда может, однако, точно установить тот коллек-

тивный субъект, с точки зрения которого данное произведение тол-

куется, и определить степень объединенности его сознания, в разных

случаях весьма различной. В самом деле, произведение народного

творчества, в сущности возникая благодаря инициативе какой-либо

отдельной личности, особенно благодаря ее свободной фантазии

63,

становится «народным» лишь после более или менее продолжитель-

ного обращения в пределах данной социальной группы: совокупное

действие многих ее членов сглаживает индивидуальные особенности

такого продукта, если он обладал ими, или попавшие в него заимст-

вования и, во всяком случае, приспособляет его для общего употреб-

ления; следовательно, произведение народной словесности создается

не путем единого акта творчества, а рядом более или менее продол-

жительных попыток безвестных лиц, запечатлевающих в нем типи-

ческие черты народного характера, мировоззренья и т. п., и образу-

ется путем более или менее заметных наслоений разновременного

происхождения. При толковании таких источников принцип един-

ства сознания не всегда оказывается достаточным и даже непрерыв-

ность его применительно к данному коллективному творчеству полу-

чает довольно условный характер. Миф, например, часто продолжает

повторяться, но не в качестве религиозного предания, а лишь в виде

народной, волшебной или детской сказки, уже утратившей древней-

шее и важнейшее свое значение64; басня часто теряет прежний харак-

тер популярного разъяснения одного частного случая другим, расска-

занным в ней частным же случаем, обнаруживает несколько разных

актов творчества, не отличается единством действия, касается под-

мененных лиц и действий; старинное оригинальное содержание бы-

лины с течением веков также иногда изменяется, стирается и уступает

место новому содержанию65.

Ввиду вышеуказанного процесса возникновения произведения

народного творчества историк при истолковании его гораздо более

пользуется понятием об ассоциирующей, чем понятием о целепола-

гающей деятельности коллективного сознания; с такой точки зрения,

он и интерпретирует, например, народные былины, представляющие

Wundt W. Völkerpsychologie. Bd. ii, 1. S. 3–4 и др.

Hartland E. The science of Fairy Tales. Ld., 1891. P. 3–4, 22–23; Gomme G. L. Folklore as

an historical science. Ld., 1908. P. 148–150.

Потебня А. Из лекций по теории словесности. Харьков, 1894. С. 17–20, 37, 46, 51;

ср. с. 54 и след.; Пыпин А. Ист. лит. Т. iii. С. 36; ср. с. 39.

335

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

иногда довольно сложную смесь разнообразных элементов

—

своих на-

родных и заимствованных; он усматривает в них некоторое единство

ассоциирующей деятельности народного сознания

66.

При изучении таких же произведений с точки зрения цели историк

встречает гораздо больше затруднений. Ведь даже для понимания ка-

кого-либо обоюдостороннего акта, вроде например, купчей, он далеко

не всегда в состоянии установить «общее намерение» сторон: замечая,

что каждый из контрагентов преследует свою цель, он не всегда может

определить «общую» их волю, хотя бы в одном только юридическом ее

смысле67; тем c большим трудом он разыскивает цель, общую тому соби-

рательному лицу, творчеству которого он приписывает изучаемое им

произведение; он полагает, например, что древнейшая поэзия была,

по крайней мере, иногда «просто игрою» и сознательно не преследо-

вала чисто эстетических целей; он легче понимает какую-либо былину

Владимирова цикла с точки зрения общего данной социальной группе

чувства, положим национального, общеземского настроения киевлян,

а затем и русских вообще, чем с точки зрения какой-либо общей им

воли, направленной к исполнению ясно сознаваемой политической

цели, и т. п. Впрочем, и произведения коллективного творчества ин-

терпретируются, конечно, с точки зрения более или менее ясно созна-

ваемой их цели или назначения: историк, положим, исходит из пред-

положения, что мифы составлялись для окрашенного религиозным

чувством объяснения какого-либо более или менее крупного явления;

что мифы и легенды представляли «в богах и героях не только рели-

гиозные, но и нравственные идеалы добра и зла» или прославляли ге-

роев и их подвиги; что древнейшая поэзия могла служить и средством

для достижения практических целей, тесно связанных с обрядом или

даже с повседневной работой; что в особенности песня получала такой

именно характер; что народная былина или сказка имела в виду ино-

гда (особенно в позднейшее время) национально-политические или

даже социально-политические цели и т. п. С такой точки зрения, ис-

торик толкует, например, космогонические мифы о сотворении мира,

известные у фиджийцев и у других народов; или наши былины о Вла-

димире Красном Солнышке и о князе Романе (Мстиславиче), правив-

шем в самую блестящую пору развития галичского княжества, или из-

вестные рассказы (едва ли, впрочем, возникшие без заимствований)

о Лисе, олицетворявшей иногда ловкого, смелого и веселого парня

См. выше, с. 294–295.

Gauguier J. Op. cit. P. 123; Dereux G. De l’interprétation des actes juridiques privés. Par.,

1905. P. 312–325; ср. р. 386.

336

³S]OOQOaTU T\]OVTT

из простонародья, и о ее проделках над Волком, т. е. над грубою силой

средневекового сеньора

68.

В зависимости от того, приписывать произведению коллективного

творчества то, а не иное назначение или несколько различных целей,

интерпретация его, подобно интерпретации произведений индиви-

дуального творчества, может получить разные направления или ос-

ложнения: смотря по тому, например, признавать данную басню на-

учно-популярным объяснением одного случая другим случаем или

рассказом, преследующим нравоучительную цель, самый ход ее ин-

терпретации окажется различным; но можно одну и ту же басню, на-

пример, известную индийскую басню «Турхтан и море», толковать как

более или менее искусственную комбинацию обеих целей69.

Само собою разумеется, что в зависимости от цели или назначения

таких источников содержание и приемы техники их могут меняться: об-

рядовая песня, например, благодаря своему назначению приобретает

строго традиционный характер, который всего лучше сохраняется при

помощи ритма и напева; но удовлетворительное объяснение таких дан-

ных уже комбинируется и с другими методами интерпретации.

Итак, можно сказать, что психологическое толкование историче-

ских источников основано, главным образом, на понятиях о единстве

сознания и о его ассоциирующей или целеполагающей деятельности

и что такие принципы служат для толкования произведений и инди-

видуального, и коллективного творчества; но психологическая интер-

претация применяется к разнообразным историческим источникам

далеко не в одинаковом смысле.

Следует различать, например, интерпретацию изображающих ис-

точников от интерпретации обозначающих источников.

Психологическая интерпретация изображающего источника сво-

дится, главным образом, к пониманию не столько материала, сколько

той формы, которая придана образующей его материи: исходя из пред-

ставления о продуктивной деятельности человека, реального отноше-

ния живого, свободного творчества человека к материи, историк ус-

матривает ощутимый результат такого отношения в «форме» источ-

ника; с последней точки зрения, он и приступает к его толкованию70.

Gomme G. L. The Handbook of Folklore. Ld., 1890. P. 136–139, 146–149; ср. его же. Folk-

lore as an historical science. P. 129 и след.

Потебня А. Там же. C. 18–20.

Кондаков Н. Русские клады. Т. i. С. 7–8; автор очень широко понимает термин

«форма»: «не только внешний вид предмета есть форма, но, точнее говоря,

и сам предмет есть только известная форма материи».

337

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

Впрочем, психологическая интерпретация условного веществен-

ного образа или символа уже довольно близко подходит к интерпрета-

ции символических знаков. В самом деле, ввиду условного характера

такого образа историк при интерпретации его, подобно интерпрета-

ции чисто символических знаков, стремится выяснить то психическое

содержание, с которым данный символ ассоциируется, и его назначе-

ние; иначе он не будет в состоянии по наличию данного символа су-

дить о наличии того психического значения, которое приписывалось

ему. С такой точки зрения, историк может принимать во внимание

и тот смысл, какой имеет материал данного вещественного образа,

например, то значение, которое в Средние века придавали драгоцен-

ным камням той, а не иной породы, даже независимо от их искусст-

венной формы, вырезанных на них изображений и т. п.71 В большин-

стве случаев, однако, историк изучает преимущественно значение

данной, условно понимаемой формы символа; но ввиду условного его

характера он часто испытывает большие затруднения при установле-

нии ассоциации, существовавшей между предполагаемыми идеями

и данным символом, а также при выяснении его назначения. До сих

пор, например, ученые далеко не согласны относительно того значе-

ния, какое следует приписывать символу, известному под названием

«свастики», или гаммированного креста; ввиду большого распростра-

нения его изображений, например, в Гиссарлике, в пещерах Франции

и на буддийских надписях такое объяснение затрудняется еще тем со-

ображением, что один и тот же условный вещественный образ мог

служить для различных целей (например, религиозных и орнамен-

тальных), причем значение его могло меняться в разных местностях

и в разное время.

Психологическая интерпретация обозначающих источников

уже тем отличается от предшествующей, что имеет дело с источни-

ками, смысл которых только обозначен при помощи условных сим-

волических знаков; в сущности, она состоит в интерпретации языка,

т. е. словесных или письменных знаков, условно обозначающих иско-

мое внутреннее содержание источника. Впрочем, если бы возможно

было придерживаться теории происхождения языка из звукоподража-

ния, то между словом и его звуковою формою легко было бы признать

и реальную связь; но звукоподражаний в языке мало: многие из них

предполагают уже довольно развитую наблюдательность со стороны

звукоподражающего, да и непригодны для выражения сложных со-

стояний сознания; значительная часть лексического состава изучен-

Fernie W. T. Precious stones for curative wear and other remedial uses. Ld., 1907.

338

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ных языков не возводится к звукоподражаниям. Следует иметь в виду,

кроме того, что даже если бы удалось вполне обосновать теорию про-

исхождения языка из звукоподражания, все же пришлось бы согла-

ситься с тем, что последующее свое значение как средства общения

он получает в той мере, в какой известные формы прочно ассоцииро-

вались с некоторым мысленным содержанием, т. е. поскольку такие

звуки уже стали символическими знаками. То же можно сказать и про

письмо: каково бы ни было его происхождение (т. е. даже если пола-

гать, что идеографическое письмо есть прототип всякого последую-

щего условного письма), оно получает присущее ему значение лишь

благодаря тому, что оказывается системой общепризнанных симво-

лических знаков, с комбинациями которых люди успели прочно ас-

социировать известное значение. Следовательно, психологическая

интерпретация языка, т. е. речи и письма, состоит в выяснении того

значения, какое придавалось известным лицом, т. е. отдельным инди-

видуумом, народом и т. п., в данное время (период, возраст и т. п.) дан-

ной словесной или письменной форме; для того, однако, чтобы уста-

новить эту связь, надо определить, с каким именно значением или

внутренним содержанием данные знаки ассоциировались, для какой

цели они служили и т. п.

Психологическая, и в особенности телеологическая, интерпрета-

ция получает, конечно, разные значения, не только смотря по тому,

состоит она в понимании изображающих или обозначающих источ-

ников, но и в зависимости от того, прилагается она к пониманию ос-

татков культуры или исторических преданий.

В том случае, когда историк располагает остатком культуры, он

может выяснить, какого рода цель преследовал человек при совер-

шении факта, остаток которого сохранился в источнике; он признает,

что назначение предмета более или менее овеществлено в остатке

культуры и с такой точки зрения интерпретирует его; изучая гене-

зис источника, он знает, что между творцом, породившим его, и дан-

ным остатком нет посредника, творчество которого отразилось бы

на том же источнике. В том случае, когда историк имеет дело с исто-

рическим преданием, он прежде всего стремится выяснить цель, ко-

торую имел в виду автор данного источника; следовательно, при изу-

чении исторического предания историк обращает внимание на цель

того, кто создал исторический источник, а не только на цель того дея-

теля, который содействовал возникновению факта, интересовавшего

его и отразившегося в источнике.

Впрочем, в той мере, в какой всякое понимание чужой душевной

жизни предполагает личное переживание и воспроизведение ее, а не

339

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

только пассивное восприятие ее продуктов, историк, в сущности,

едва ли может довольствоваться чисто теоретическим толкованием

источника; он всего лучше усваивает его, возможно полнее пережи-

вая то впечатление от источника, которое он не смешивает с его оцен-

кой и по характеру которого он догадывается о его содержании; он

сам воспроизводит в себе и ту совокупность состояний своего созна-

ния, в которой его представление о данном отрывке чужого созна-

ния, по возможности, занимает положение, аналогичное с тем, ка-

кое соответствующее ему чужое представление должно было бы за-

нимать в чужом сознании, породившем источник. Благодаря такому

творчеству историк может придавать изучаемому им отрывку ту пол-

ноту его значения, которое, конечно, не сохранилось в источнике,

а тем более в каких-либо его фрагментах; и только при последнем ус-

ловии он может в полной мере использовать теоретические опера-

ции, рассмотренные выше; но он нуждается в их помощи и контроле,

так как без них не может придать своим догадкам характер научных

выводов.

Вообще, можно сказать, что психологическое толкование лежит

в основе всех остальных методов исторической интерпретации ис-

точников. Дальнейшее выяснение того именно психического значе-

ния, какое следует приписывать конкретно данному источнику, про-

водится, однако, не без помощи последних. В самом деле, если бы

психика того, кто породил данный продукт (источник), и психика ис-

торика были тождественны, последний мог бы удовлетвориться пси-

хологическим толкованием для понимания источника; но если между

чужою психическою деятельностью, с точки зрения которой данный

источник толкуется, и психикой историка есть различия (что обык-

новенно бывает), то психологическое толкование дополняется тех-

нической и собственно исторической интерпретацией; последняя

преимущественно имеет в виду толковать такие различия и делать

как бы более или менее близкий перевод образа мыслей автора с осо-

бенностями его культуры и индивидуальности на образ мыслей, свой-

ственный историку. Такое стремление в возможно большей степени

индивидуализировать психологическое толкование источника нахо-

дит удовлетворение в дальнейшей его интерпретации: историк ста-

вит психологическое толкование источника в связь с другими мето-

дами, прежде всего с методом, который можно назвать техническим,

а затем при помощи остальных методов

—

типизирующего и индиви-

дуализирующего

—

пытается достигнуть еще более точного историче-

ского понимания его содержания.

340

³S]OOQOaTU T\]OVTT

§ . Технический метод интерпретации исторических источников

Психологическое толкование в известной мере обусловливает приме-

нение остальных методов исторической интерпретации к собственно

историческому материалу: ведь без психологического толкования,

хотя бы самого элементарного, нельзя назвать данный объект «исто-

рическим» источником, а значит, и применять какой-либо другой ме-

тод исторической интерпретации к такому именно объекту. Для даль-

нейшего выяснения предполагаемого психического его значения или

смысла историк обращается, однако, и к другим методам: он, правда,

исходит из понятия об источнике как о реализованном продукте че-

ловеческой психики и признает наличность той ассоциирующей или

целеполагающей деятельности, которою источник был вызван; но он

может интерпретировать источник, т. е. судить о его смысле и назна-

чении, и по техническим средствам их обнаружения, т. е. по тем спе-

циальным приемам, которыми автор воспользовался для осуществле-

ния своего произведения и благодаря которым он придал ему тот, а не

иной специфический вид72.

Таким образом, техническая интерпретация сводится к толкова-

нию тех технических средств, которыми автор воспользовался для

обнаружения своих мыслей и благодаря пониманию которых можно

приблизиться и к пониманию смысла или назначения его произведе-

ния. В числе подобного рода средств следует, однако, различать не-

сколько видов. В той мере, в какой автор источника реализует в нем

продукт своей психики, он уже пользуется известными средствами

для ее обнаружения; но он может обнаруживать ее различно: или бо-

лее или менее самопроизвольно употребляя лишь «внешние» сред-

ства технической обработки материала, пригодные для реализации

продукта своей психики в материальном образе источника; или, на-

против, более или менее сознательно придерживаясь известного

рода творчества, стиля и тому подобных «внутренних» средств для

стилистической обработки содержания, реализованного в источ-

Рассматриваемый род интерпретации выделяется преимущественно филоло-

гами, но часто смешивается с типизирующим методом и даже с эстетической

критикой. Вольф называл такую интерпретацию «риторической» (см. ниже),

Бёк

—

«родовой» («generische»), Штейнталь

—

«стилистической», Бласс

—

«техни-

ческой»; но и Бласс не различает ее от типизирующего метода; он также совер-

шенно упускает из виду техническую интерпретацию материальных свойств

источника, да и интерпретацию стиля источника понимает только в смысле

изучения «писательского искусства» (schriftstellerishe Kunst).