Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

411

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

данного произведения некоему автору, например, может быть под-

линным в том смысле, что он действительно написан сочинителем, но

может оказаться и недостоверным, если приписывает сочинение дан-

ного произведения какому-либо известному автору, неповинному, од-

нако, в его составлении; или обратно

—

титул может оказаться непод-

линным и, тем не менее, содержать достоверное показание об имени

автора, который создал изучаемое произведение и т. п.

Впрочем, следует иметь в виду, что вышеуказанное ограничение

относится лишь к тем остаткам культуры, которые строго подходят

под чистое понятие о них, а не к тем реально данным продуктам, ко-

торые часто обнаруживают смешанные признаки и остатка культуры,

и исторического предания; реально данный источник, будучи преиму-

щественно остатком культуры, может, однако, содержать показания

о факте: предмет древности, например, иногда снабжен надписью,

свидетельствующею об авторе или о правителе, при котором он сде-

лан, и т. п., но с такой точки зрения, и предмет древности подлежит

критике его показаний о факте существования данного автора, прави-

теля и т. п.; старинные документы часто содержат немало показаний,

даже заимствованных из исторических преданий, и с такой точки зре-

ния, разумеется, подлежат такой же критике, какая применяется и к

показаниям, заключающимся в исторических преданиях

160.

Итак, критика, устанавливающая научно-историческую ценность

источника как факта, приложима и к остаткам культуры, и к историче-

ским преданиям; критика же научной ценности показаний источника

о факте, в сущности, применяется только к историческим преданиям;

такое различение не исключает, однако, возможности пользоваться

обоими видами для исторической критики конкретно данного источ-

ника более или менее смешанного характера.

В зависимости от различия в познавательных целях, с точки зрения

которых разновидности исторической критики устанавливаются, об-

щие принципы и методы в каждой из них, конечно, получают соответ-

ствующие оттенки и осложнения, которые будут рассмотрены ниже.

Против подробного их рассмотрения, однако, можно было бы сде-

лать возражение, аналогичное с тем, какое уже подвергалось обсуж-

дению в отделе интерпретации; в связи с «чутьем», которое развива-

ется у историка-толкователя и которое, казалось бы, избавляет нас

от выяснения методов интерпретации, стоит и аналогичное с ним

«чутье» историка-критика: историк, хорошо знакомый с данной куль-

турой, вырабатывает в себе особого рода критическое «чутье»; он

160

См. выше, с. 300–301.

412

³S]OOQOaTU T\]OVTT

непосредственно принимает то, что, казалось бы, требовало утоми-

тельных доказательств, и сомневается в том, что, казалось бы, не нуж-

дается ни в каких доказательствах

161. Такое постижение не может, од-

нако, заменить систематическое рассмотрение основных положений

исторической критики вообще, да и главнейших ее разновидностей.

Посильно выясняя их задачи, я буду иметь в виду главным образом те

принципы, которыми историк пользуется при приложении критики

в каждой из указанных разновидностей к изучению объективно дан-

ных ему источников, а также главнейшие ее методы, и менее буду ос-

танавливаться на изложении тех ее технических приемов, которые

легче усмотреть из специальных научных исследований, посвящен-

ных обработке данного рода источников, или усвоить на практике162.

§ . Критика, устанавливающая научно-историческую

ценность источника как факта

Вообще, можно сказать, что критика источника как факта прежде

всего выясняет, следует признать данный продукт существующим или

мнимым источником; иными словами говоря, должно считать его дей-

ствительным или поддельным.

В рассуждениях подобного рода, однако, понятие о действитель-

ном источнике оказывается довольно широким: легко подвести под

него не только подлинный, но и неподлинный источник; каждый

из них может служить для познания той исторической действитель-

ности, частью которой он представляется. Только подлинный источ-

ник оказывается прямым, а неподлинный источник

—

косвенным сред-

161

Boeckh A. Encyklopaedie. S. 174, 176–177, 184, 186. В связи с таким чутьем можно

поставить и так называемую «divinatoriche Kritik».

162

Лучший свод правил исторической критики см. в соч. E. Bernheim’a Lehrbuch.

Kap. iv. Автор упустил, однако, из виду главнейшие общие критерии истори-

ко-критического рассмотрения, что отразилось и на общем построении всего

его учения о критике; оно носит характер весьма обстоятельного свода правил

и сведений преимущественно о технических приемах историко-критического

исследования с массой хорошо подобранных примеров; он также чуть ли не

смешивает понятие о неподлинном источнике с понятием об источнике под-

дельном или понятие о его подделке с понятием о его недостоверности или

лживости, разумеется, устанавливаемых при помощи той критики, которую он

называет «внутренней»; см., например, с. 273, 276, 277, 278, 286. В нижеследую-

щем изложении я пользуюсь некоторыми из примеров, приводимых автором,

не считая нужным каждый раз ссылаться на его монументальный труд.

413

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

ством для достижения такой цели: ведь и неподлинный источник, не

будучи тем именно источником, которым он представляется, все же

признается действительно существующим как источник и, напротив,

отличается от поддельного «источника», который не считается тако-

вым для той культуры, к которой он будто бы относится и реальное

существование которого, в сущности, принимается лишь в качестве

факта подделки; следовательно, неподлинный источник, более или

менее отражающий в себе подлинный, все же может косвенно слу-

жить для познания той культуры, которую нельзя познать из поддель-

ного продукта, хотя бы последний и мог пригодиться для характери-

стики той культуры, в которой он действительно возник163.

Ввиду того, что действительные источники составляют главный

исторический материал и что без понятия о действительном источ-

нике нельзя говорить и о более или менее случайной подделке ис-

точника, возникающей и обнаруживаемой лишь при некотором зна-

комстве с действительно данным историческим источником, критика

источника как факта выясняет преимущественно те принципы и ме-

тоды, при помощи которых историк изучает действительные источ-

ники; но она обращает внимание и на те дополнительные соображе-

ния и приемы, благодаря которым историк признает доступный ему

материал поддельным, источникообразным продуктом.

Нельзя утверждать, однако, что данный материал есть действи-

тельный источник, без всякого основания: оно состоит в том, что мы

можем отнести свое представление об источнике как таковом к ис-

тине, в особенности к фактической истине, благодаря чему источник

и представляется нам данным в действительности; смотря по тому, од-

нако, к какой именно фактической истине историк относит источ-

ник, он и придает самому факту его существования разное значение:

он различает подлинный источник от неподлинного.

Понятие о подлинности источника можно формулировать следую-

щим образом: если историк имеет основание утверждать, что дейст-

вительный источник есть тот самый факт, каким этот источник пред-

163

Впрочем, если различать термины «не подлинный» и «неподлинный», можно

было бы называть «не подлинными» источники, подлинность которых отри-

цается, но положительное содержание которых еще не предрешается, и зна-

чит, применять тот же термин для обозначения и неподлинных, и «поддель-

ных источников»; но во избежание смешения понятий и принимая во внима-

ние некоторые характерные признаки последнего рода источников, их все же

пришлось бы выделить в особую группу и сохранить за ними наименование

«поддельных».

414

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ставляется ему, он и признает его подлинным. В самом деле, утвер-

ждая, что источник есть действительно тот самый факт, каковым

этот источник представляется ему, историк признает, что автор его

есть действительно то самое лицо (единичное или коллективное),

которым он представляется; что этот источник действительно воз-

ник в то время и в том месте, которые в нем означены; что этот ис-

точник действительно сохранил ту самую форму и то самое содержа-

ние, какие он получил при своем появлении; что этот источник дей-

ствительно имел то самое значение, какое он сам себе приписывает,

хотя бы, например, значение оригинала, а не копии. На основании

таких суждений историк и приходит к заключению, что данный источ-

ник подлинный.

Соответственно с понятием о подлинности источника можно фор-

мулировать и понятие о его неподлинности: если историк имеет ос-

нование утверждать, что действительный источник есть другой факт,

а не тот самый, каким этот источник представляется ему, он и при-

знает его неподлинным. С такой точки зрения историк называет не-

подлинным, например, произведение, которое принадлежит не тому

автору, творчеству которого оно приписывается, или возникло не

в том месте и не в то время, к которым оно будто бы относится, или

имеет не то значение, какое будто бы ему придается, хотя бы оно кос-

венно и могло более или менее служить для познания исторической

действительности.

Вообще-то рациональное основание, в силу которого историк при-

знает данный ему источник подлинным или неподлинным, помимо

общего значения, уже указанного выше, может иметь и более част-

ные: каждое из них дает особый критерий. В числе главнейших из та-

ких критериев можно отметить понятие о единстве или разъединен-

ности сознания, с точки зрения которого источник рассматривается,

а также понятия о его соответствии или несоответствии с той культу-

рой и той индивидуальностью, к которой он относится. Рассмотрим

каждый из указанных критериев в отдельности в их применении к ус-

тановлению подлинности или неподлинности источника.

Критерий единства сознания можно формулировать следующим

образом. Постоянно испытывая систематическое единство своего

собственного сознания, историк с той же точки зрения подходит и к

источнику как продукту чужого сознания; если он с такой точки зре-

ния может включить в систематическое единство своего собственного

сознания свои представления об источнике как о едином целом, он не

сомневается и в единстве чужого сознания или субъекта, породившего

источник, а значит, получает основание и для признания его подлин-

415

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

ности; он пользуется принципом единства своего собственного созна-

ния для того, чтобы в качестве предпосылки исходить и из понятия

об единстве того чужого сознания, которое запечатлелось в изучае-

мом им источнике; если историк считает себя вправе утверждать, что

это единство обнаружилось в данном источнике, т. е. что один и тот же

субъект произвел его, он и получает некоторое основание признавать

подлинность его продукта

—

источника.

Такое суждение, разумеется, можно высказать и о единичном,

и о коллективном лице, творчеству которого данный источник при-

писывается. В самом деле, можно применять его даже в том случае,

когда произведения собирательного лица или учреждения состоят

из групп, каждая из которых представляет совокупность копий, сня-

тых с одного и того же образца; можно называть «подлинными» не

только образцы, но снятые с них копии в том смысле, что они дейст-

вительно вышли из того учреждения, за фабрикаты которого они вы-

даются; в таком смысле историк говорит, например, о подлинности

танагрской статуэтки или о подлинности эльзевировского издания.

Нельзя, однако, сказать, что источник, составление которого ис-

торик фактически не может приписать определенному лицу, единич-

ному или коллективному, тем самым теряет значение подлинника: при

наличии единства его элементов (и при отсутствии других поводов к

сомнениям) он все же может признать его подлинным, хотя и аноним-

ным; он не отрицает того, что автор источника, например, состави-

тель известной древнейшей венгерской хроники, действительно су-

ществовал и т. п.; он только не знает его имени.

Итак, в качестве критерия для признания подлинности источника

естественно пользоваться понятием о единстве того сознания или

индивидуального творчества, которое запечатлелось в нем. Впрочем,

можно судить о единстве сознания субъекта не только по логической

согласованности мыслей, но по единству его цели и по единству ее ис-

полнения в источнике.

В самом деле, единство произведения становится иногда замет-

ным скорее с точки зрения той цели, ввиду которой автор создал его,

чем в координированности содержащихся в нем частей. Можно ука-

зать на источники, подлинность которых не вызывает сомнений, не-

смотря на диспаратное их содержание. Судя по современному извес-

тию, например, фамилия де-Круа обладает старинной картиной, про-

славляющей древность их рода; она изображает всемирный потоп:

«вода быстро возвышается, Ноев ковчег уже плывет, и тонущие члены

семейства де-Круа, едва поддерживаясь на воде, перебрасывают свои

грамоты и гербы в руки молодой невестки Ноя, урожденной девицы

416

³S]OOQOaTU T\]OVTT

де-Круа»; ввиду указанной цели картина де-Круа все же получает неко-

торое единство, свидетельствующее в пользу ее подлинности как ос-

татка культуры. С такой же телеологической точки зрения, и другие

источники, например фантастическая генеалогия московских царей,

производивших Рюрика от Пруса, брата, «единоначальствующего

на земле римского кесаря Августа», признаются подлинными164.

Впрочем, единство данного произведения может обнаруживаться

и в единстве его исполнения. Последнее состоит главным образом

в его стиле; выдержанность стиля источника производит впечатле-

ние цельности, которая связывается с представлением о его подлин-

ности. С такой точки зрения можно подыскать, например, новое ос-

нование для того, чтобы признать скульптурные изображения на вос-

точном фронтоне Парфенона подлинными произведениями Фидия

или диалог, известный под названием «Фэдон»,

—

подлинным сочине-

нием Платона.

Понятие о единстве сознания субъекта находится в тесной связи

и с понятием о его непрерывности, а последнее понятие лежит в ос-

нове того критического рассмотрения, путем которого историк на ос-

новании предварительного своего знакомства с произведениями дан-

ного автора приходит к заключению, что он может и изучаемый им

источник приписать творчеству того же автора. Ясно, что исследова-

тель не имел бы основания сделать такой вывод, если бы он не исходил

из понятия о том, что в силу непрерывности своего сознания данный

автор обнаружил тождественные или весьма сходные черты творчества

в целом ряде своих произведений, благодаря чему, усматривая такие же

черты в новом произведении, историк признает его продуктом того же

самого автора. Прием подобного рода часто употребляется, например,

в тех случаях, когда историк приписывает известному автору данное

произведение на основании его сходства с другими произведениями,

несомненно принадлежащими тому же автору; или в том случае, когда

он замечает, что сам автор в другом месте ссылается на данное произве-

дение как на свое, и не имеет достаточных оснований сомневаться в его

подлинности. Благодаря вышеуказанным признакам историк приходит

к заключению, например, что «Афинская полития», текст которой был

найден на оборотной стороне одного папируса,

—

известное произведе-

ние Аристотеля, одна из тех его «политий», материал для которых он

подбирал в связи с сочинением своей «Политики».

164

Голубев С. Описание и истолкование дворянских гербов южнорусских фами-

лий в произведениях духовных писателей xvii в., см. Труды Киев. дух. акад.

1872 г. Т. iii. С. 304–307, 345–346 ср. ib. 1884 г., № 3. С. 441; П. С. Р. Л. Т. xxi. Ч. 1. С. 7.

417

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

С точки зрения непрерывности сознания, обнаруживающегося

в его развитии, можно, наконец, придерживаться того же принципа

и при изучении частей одного и того же произведения, возникших

в разное время и не вполне согласованных друг с другом, или разно-

временных произведений, отличных друг от друга, но гипотетически

связываемых между собою непрерывным рядом переходов, ввиду кото-

рых они и признаются подлинными продуктами одного и того же соз-

нания; в таких случаях можно судить по одному из них, уже признан-

ному за подлинный, и о подлинности другого, если последнее удастся

связать с ним при помощи такого рода переходов, доказав, что оба они

оказываются обнаружениями одного и того же сознания, но только

на разных стадиях его развития. При критическом изучении диалогов

Платона, например, можно возвести «Федр», «Политику» и «Законы»,

несмотря на их различие, к одному и тому же автору

—

Платону, если

принять во внимание, что «Федр» относится к более раннему, юно-

шескому, «Политика»

—

к зрелому, а «Законы»

—

к старческому периоду

развития философа; или можно устранить некоторые сомнения каса-

тельно принадлежности известного «dialogues de oratoribus» Тациту, если

полагать, что он написал его в молодости, и с последней точки зрения,

значит, признать его подлинным произведением автора «Анналов».

Таким образом, критерий единства, а значит, и непрерывности

сознания приписываемого автору источника получает широкое при-

менение при решении вопроса о его подлинности; но с той же точки

зрения можно установить и основной критерий неподлинности ис-

точника: если историк не может примирить в своем собственном соз-

нании противоречивых и диспаратных элементов или частей дан-

ного источника, т. е. замечает в нем разъединенность тех элементов

психики, которые обнаруживаются в изучаемом источнике, и если он

не в состоянии объяснить ее, исходя из гипотезы о тех, а не иных

свойствах творца, породившего источник, он получает основание со-

мневаться в его подлинности. Такое сомнение получает дальнейшее

обоснование, если историку удастся объяснить вышеуказанную разъ-

единенность сознания, исходя из предположения, что элементы той

психики, которые обнаруживаются в данном источнике, не могли при-

надлежать одному и тому же субъекту, благодаря чему и оказывается,

что одни элементы источника плохо согласованы с другими.

Впрочем, о разъединенности сознания можно также судить и по

отсутствию единства замысла, и по отсутствию единства в исполне-

нии источника.

В сущности, можно заметить отсутствие единства замысла уже в том

источнике, составление которого приписывается лицу, которое по воз-

418

³S]OOQOaTU T\]OVTT

зрениям своим едва ли могло составить его, на что уже было указано

выше. Такое же отсутствие еще более заметно в источнике, составные

части которого диспаратны и который, значит, признается неподлин-

ным в некоторых из своих частей. Античная группа, известная под на-

именованием «Лаокоон», не представляла, например, в позднейшем

ее виде полного единства замысла, и действительно, некоторые из ее

частей новейшего происхождения и оказываются результатом плохой

реставрации; или «Комментарии о войне римлян с галлами», припи-

сываемые Юлию Цезарю, также не производят однородного впечат-

ления, между первыми семью книгами и последней

—

восьмой легко за-

метить различие, которое объясняется тем, что восьмая книга непод-

линная: она не принадлежит автору остальных семи книг.

В других случаях разъединенность сознания можно обнаружить

и в отсутствии единства исполнения источника, что иногда оказы-

вается достаточным для того, чтобы сомневаться в его подлинно-

сти. На том основании, например, что скульптурные произведения,

украшавшие Парфенон, не отличаются полным единством исполне-

ния, приходится предполагать, между прочим, что «рука Фидия ос-

талась чуждой исполнения фриза», который мог быть приготовлен

мастерами старой аттической школы, работавшими, впрочем, под

его же наблюдением; или ввиду того, положим, что рукопись, писан-

ная на родине диакона Павла в ix в. и содержащая его историю лан-

гобардов (Cod. ecclesiae cathedralis Forojuliensis, civitatensis), не ли-

шена, однако, ошибок и представляет «отступления» в «выражении

словесных форм», нельзя признать ее подлинником, надо считать ее

только копией

165.

В связи с понятием о некоторой разъединенности сознания,

обнаружившейся в данном источнике, можно поставить и отсут-

ствие непрерывности сознания; оно также служит для установления

неподлинности источника, существенные признаки которого слиш-

ком расходятся с уже известными характерными особенностями того

творчества, к продуктам которого он будто бы принадлежит. В неко-

торых случаях можно судить об отсутствии непрерывности сознания

вообще по тем уклонениям от характерных его особенностей, кото-

рые замечаются в источнике. Если историк, например, уже предва-

рительно знает характерные черты живописи Леонардо да Винчи,

высоко ценит грацию и свежесть его фигур, изящество налагаемых

на них драпировок, а также законченность и поэтичность его пейза-

жей, он, пожалуй, припишет ему известную картину Благовещения,

165

M. G. ss. rerum Langobardicarum et italicarum. Han., 1878. P. 28; ср. р. 38, 44.

419

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

находящуюся в одной из флорентийских галерей; но если исследо-

ватель, вглядываясь в технику и содержание картины, заметит, что

она отличается некоторыми чертами от обычного стиля остальных

произведений великого мастера, положим, большею отчетливостью

и резкостью линий, наличностью архитектурных прикрас в обста-

новке (античный цоколь, служащий пюпитром для Богоматери)

и в пейзаже, то он сочтет себя вправе все же сомневаться в принад-

лежности изучаемого им произведения Леонардо да Винчи166. Возь-

мем другой пример. На основании показаний самого Платона и Ари-

стотеля можно составить список подлинных диалогов Платона;

изучивши характерные особенности подлинных его сочинений,

положим, его нравственные стремления, осуществляемые в «науч-

ном исследовании», художественную законченность их формы и т. п.,

историк вслед за тем пытается определить подлинность или непод-

линность остальных его диалогов; в частности, замечая, напри-

мер, в формах диалогов «Софист» и «Политик» общие им особенно-

сти (разговор в обоих ведется не Сократом, а иностранным гостем

с педантическим схематизмом), он в силу вышеуказанного принципа

должен признать оба или подлинными, или неподлинными, что

гораздо более вероятно.

В других случаях можно заключать об отсутствии непрерывности

сознания с точки зрения его развития во времени. В сущности, непре-

рывность сознания во времени (по крайней мере, при достаточной

степени его оригинальности) можно усматривать в том, что оно раз-

вивается, а не повторяется; 3оно, конечно, может долго искать мысль

и долго подбирать подходящую форму для ее выражения, но в таком

ряде опытов оно при вышеуказанном условии не может довольство-

ваться механической компиляцией уже высказанных мыслей и огра-

ничиваться простым их повторением в одной и той же форме. С по-

следней точки зрения, например, диалоги «Минос» и «Гиппарх», при-

писываемые Платону, но содержащие много совпадений с местами

из подлинных его произведений, представляются сомнительными:

принимая во внимание характер его творчества, трудно предполагать,

что он сам занимался бы механическим компилированием своих мыс-

лей, дословно выписывая их из других своих трудов; следовательно,

повторение в них мест, тождественных с местами из других диалогов,

не только не свидетельствует в пользу непрерывности сознания их ав-

166

Müntz E. Une éducation d’artiste au xv sc.; см. Rev. Des Deux Mondes. T. 83 (1887).

P. 669. Боде и Лифарт считают эту картину Ufﬁ zi произведением Леонардо

да Винчи.

420

³S]OOQOaTU T\]OVTT

тора, а скорее, напротив, обнаруживает ее отсутствие, что и дает ос-

нование признавать их неподлинными

167.

В сущности, те же понятия о единстве сознания индивидуального

творчества, его непрерывности и т. п. применяются и к установле-

нию подлинности или неподлинности данного источника сравни-

тельно с другими. В самом деле, если каждый субъект обладает неко-

торым единством сознания, его непрерывностью и т. п., то предполо-

жение, что два или несколько субъектов поймут, построят и изобразят

один и тот же действительно бывший факт тождественным образом,

весьма маловероятно. Такое совпадение, правда, возможно, если его

воспринимают лица, стоящие на совершенно одинаковой ступени

развития, и если самый факт чрезвычайно элементарен, но условия

подобного рода вообще редко встречаются; тем менее вероятно, что

они будут иметь место при наблюдении над историческими фактами.

Ведь каждый человек обыкновенно воспринимает факт по-своему, ка-

ждый подходит к нему с наличием своего, отличного от других пси-

хического фонда, который всегда разно влияет на ложащееся на него

новое восприятие; различно воспринимая факт, каждый воспроиз-

водит и выражает восприятия и понятия по-своему, в свойственной

ему форме. Вместе с тем реально данный объект наблюдения, в сущ-

ности, становится элементарным лишь после его отвлечения от мно-

госложной действительности, а такое отвлечение уже находится в за-

висимости от субъективного состояния сознания того, кто проводит

наблюдение над фактом. Даже ученый не свободен от субъективизма

своих представлений: «чтобы сказать, какие мысли возникнут у фи-

зика при наблюдении того или иного оптического факта, мы должны

знать его прошлые переживания, силу впечатления, которую они ос-

тавили, факты как общего, так и технического культурного развития,

которые имели на него влияние, и наконец, мы должны еще быть в со-

стоянии принять в расчет настроение его в момент наблюдения»168.

Если, таким образом, наблюдения ученых могут зависеть от столь раз-

нообразных условий и, значит, легко разнятся друг от друга, даже при

наличности изощренных орудий наблюдения, то с тем большим ос-

167

Boeckh A. Encyklopaedie. S. 219–222; не возводя этих примеров к разбираемо-

му принципу, Бёк, впрочем, справедливо указывает на то, что данный автор

может, конечно, делать более или менее обширные заимствования из других

произведений и что он иногда ставит их себе даже в заслугу, подобно, напри-

мер, Цицерону; в последнем случае единство сознания обнаруживается в наме-

ренности заимствований.

168

Мах Э. Анализ ощущений; рус. пер., с. 272. Ср. еще ниже, § 3.