Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

491

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

сторонним лицом; лишь с такой точки зрения историк может гово-

рить о фактической достоверности показания или, при обратных ус-

ловиях, о фактической недостоверности показания. В своих рассужде-

ниях о научной ценности показания историк, значит, уже пользуется

фактической истиной и в той мере, в какой он переносит общезначи-

мые критерии своего сознания на то «чужое Я», которому он припи-

сывает действительное существование: он полагает, что и свидетель

руководился ими или нарушил их и что такое состояние его сознания

соответственно отразилось и на его показании. Действительно, исто-

рик пользуется понятием о единстве или разъединенности сознания

для того, чтобы путем перенесения его на составителя источника в ка-

честве предпосылки исходить из понятия о единстве или разъединен-

ности его сознания при критической оценке его показаний. В сущ-

ности, каждый историк рассуждает таким образом, когда пользуется

критерием единства или разъединенности сознания для установления

научной ценности данного показания242.

Такой предпосылки, однако, недостаточно для того, чтобы уста-

новить научно-историческую ценность показания с точки зрения от-

несения его к фактической истине; желая придать ему объективное

значение, историк исходит еще из понятия о ценности фактической

истины для человеческого сознания вообще и применяет его к тому

индивидууму, который дал показание или составил источник243. Без та-

кого критерия историк в сущности не может признать показание фак-

242

Свидетель может обнаружить некоторую разъединенность сознания даже в тех

способах, какие он употребляет для выражения своих мыслей: вообразим, что

человек заявляет о своих чувствах привязанности к известному лицу, но в то же

время сжимает кулаки; такой двойственный способ выражения, пожалуй, пока-

зывает, что мысли свидетеля диспаратны, что он, вероятно, желает скрыть

свои враждебные чувства в своем показании, но невольно обнаруживает их

в своих жестах и т. п., и что, значит, его показание недостоверно. Известный

криминалист Гросс в качестве судебного следователя пользовался таким прие-

мом, не возводя его, однако, к принципу единства сознания, а только пользу-

ясь выводами из него; но историк, конечно, лишь в редких случаях может ока-

заться в таком положении. См. еще: Claparède E. La, psychologie judiciaire в L’an-

née psychologique. Par., 1906. P. 278.

243

Даже лгун в известном смысле все же одновременно может признавать цен-

ность истины; он сознает, например, что он лжет; или он рассчитывает на то,

что его ложь будет принята другими за истину и что для других она получит цен-

ность истины; с такой точки зрения, всякая ложь есть самопротиворечие: лжец

нарушает своею ложью тот самый принцип (признание ценности истины),

492

³S]OOQOaTU T\]OVTT

тически истинным: лишь исходя из вышеуказанной предпосылки, он

рассуждает о том, что автор-свидетель говорит правду или неправду,

т. е. что его показание, с точки зрения рассматриваемого критерия,

имеет или не имеет ценность фактической истины.

Итак, критерий единства сознания в его приложении к изучению

фактической достоверности показания находится в тесной связи

с признанием ценности фактической истины: последнее придает осо-

бого рода единство или связанность его мысли с опытом, т. е. сосредо-

точивает его мысль на эмпирически данном содержании показания и,

таким образом, обусловливает фактическую достоверность самого по-

казания; и наоборот, пренебрежение к фактической истине в лучшем

случае открывает простор мысли, принимающей возможное за дейст-

вительное, и ведет к недостоверному показанию.

Предпосылка подобного рода лежит в основе многих рассужде-

ний о достоверности или недостоверности показаний, имеющих ге-

нетический характер. Историк исходит из нее, например, когда до-

веряет «искренности» автора, его «правдивости» и «откровенности»

или «простоте» и «безыскусственности» его рассказа или когда он не

доверяет автору, показание которого производит на него обратное

впечатление

—

скрытности, искусственности и т. п.244 Историк поль-

зуется тем же понятием о признании всяким ценности фактической

истины и в том случае, когда ссылается на совпадение нескольких,

независимых друг от друга показаний об одном и том же факте для

доказательства их достоверности: он придает положительное зна-

на который он опирается в расчете на признание его лжи, например, касаю-

щейся интересующего его факта, ценностью со стороны других людей.

244

Dromard G. Essai sur la sincerité. Par., 1911. P. 4–5, 44, 48–49; впрочем, автор при-

держивается чисто психологической, преимущественно «интроспективной»

точки зрения и едва ли достаточно обосновывает и развивает ее, а также очень

мало заботится о доказательстве и об эмпирической проверке своих положе-

ний. Арнольд довольно ясно выразил значение такого критерия для историка

в следующих выражениях: «ﬁ rst of all then, in estimating whether any history is

trustworthy or no, I should not ask whether it was written by a contemporary, or by

one engaged in the transactions, which it describes, but whether it was written by

one who loves the truth with all his heart, and cannot endure error. For such a one,

we may be sure, would never attempt to write a history if he had no means of writ-

ing it truly; and therefore although distant in time or place, or both from the events

which he describes, yet we may be satisﬁ ed that he had sources of good informa-

tion at his command, or else that he would never have written at all…»; см.: Arnold

Th. Introductory lectures. P. 380.

493

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

чение подобного рода совпадению, лишь исходя из предположения,

что каждый из свидетелей был способен признавать и в данном слу-

чае действительно признавал ценность некоторой фактической ис-

тины; в противном случае, т. е. предполагая совершенно случайное

совпадение подобного рода, историк в сущности был бы не в состоя-

нии доказывать им достоверность показаний; случайное совпаде-

ние может обнаружиться и между ложными показаниями; и наобо-

рот, историк придает отрицательное значение разногласию незави-

симых показаний относительно одного и того же факта, поскольку

оно обнаруживает, что те, которые подавали их, не все признавали

ценность фактической истины и, следовательно, могли дать недосто-

верные показания

245.

Во многих частных случаях историк действительно пользуется кри-

терием ценности фактической истины; с такой точки зрения, он уста-

навливает, например, значение мемуаров Тюрення или Наполеона i:

он замечает, что Тюреннь высоко ценит фактическую истину показа-

ний, так как сам сознательно приводит факты, свидетельствующие

о его промахах и ошибках, а Наполеон i, напротив, слишком мало це-

нит ее, так как сам старается скрыть их, хотя бы они и не наносили

большого ущерба его славе; на основании рассуждений подобного

рода историк приходит к заключению, что мемуары Тюрення гораздо

более достоверны, чем мемуары Наполеона i

246.

Тем не менее вышеуказанный принцип, сам по себе взятый, все же

представляется во многих случаях довольно слабым основанием для

суждения о достоверности данных показаний, главным образом, по-

тому, что нельзя смешивать предпосылку о наличии в сознании во-

обще критерия ценности фактической истины с понятием об истин-

ном, т. е. правдивом, в каждом отдельном показании о факте.

Прежде всего следует иметь в виду, что полное признание цен-

ности фактической истины в сущности предполагает ее опознание:

лишь сознав все различие между истинным и ложным, человек в со-

стоянии вполне и соответственно приписать одному положительную,

а другому отрицательную ценность; но человек далеко не всегда спо-

собен возвыситься до такого сознания. Далее, ведь субъект, способ-

ный признавать ценность истины вообще, все же может ошибаться

при констатировании данного конкретного факта и действительно

в таких случаях легко ошибается, сам того не сознавая; вот почему,

245

Ср., однако, ниже, с. 494 (о малой вероятности совпадения ложных показаний).

246

Arnold Th. Introductory lectures. P. 399, 399–400. Впрочем, Тюреннь преследовал

в своих записках и военно-педагогические цели.

494

³S]OOQOaTU T\]OVTT

формулируя основную предпосылку, можно говорить только о спо-

собности субъекта признавать ценность фактической истины в фор-

мальном ее значении, а не о том, что он в каждом конкретном слу-

чае действительно будет давать правдивые показания о факте: они

могут быть и часто бывают ошибочными, хотя бы субъект и желал

говорить правду. Наконец, нельзя не заметить, что субъект, дающий

показание о факте, в действительности иногда сознательно извра-

щает его по собственному желанию и даже может с мнимою силою

убеждения высказывать о нем ложные суждения, сообщать лживые

известия, обставляя его разными правдоподобными подробностями

и т. п. Следовательно, историк может утверждать, что каждый субъ-

ект не только способен признавать ценность истины, но признает

ее на самом деле, в данном конкретном случае, лишь если он в со-

стоянии доказать, что у него нет достаточно сильных причин или мо-

тивов для того, чтобы сказать неправду. Во многих случаях, однако,

историк не в состоянии обосновать такое отрицательное суждение

и должен, значит, оставить вопрос открытым или ответить на него,

опираясь на другие критерии.

Хотя последнее из указанных соображений, видимо, ослабляет

значение разбираемого критерия, однако оно же может придавать

ему и новую силу. В тех случаях, когда историк замечает, что субъект

дает такие показания о факте, которые противоречат основной его

тенденции и не вызваны какими-либо другими мотивами искажения,

он получает основание приписывать им некоторую достоверность

именно потому, что мотивы свидетеля, казалось бы, должны были

побуждать его сказать обратное. Нельзя не заметить еще, что с точки

зрения мотивации показаний, вероятность совпадения ложных или

лживых показаний сравнительно мала: ведь мотивы дать ложное или

лживое показание о факте вообще отличаются более субъективным

характером, чем мотивы дать истинное показание, так как дача лож-

ного показания обыкновенно имеет в виду более или менее случай-

ные личные выгоды свидетеля, а значит, и совпадение между его по-

казаниями и показаниями других людей, вызванных такими же моти-

вами, об одном и том же факте менее вероятно.

Итак, можно пользоваться вышеуказанным критерием, но не без

предосторожностей: следует иметь в виду, что даже целые народы об-

наруживали разное отношение к фактической истине, по крайней

мере в некоторых видах источников: ученые полагают, например, что

ассирияне в своих исторических надписях и летописях ближе при-

держивались ее, чем египтяне, и конечно, стояли гораздо выше ин-

дийцев; что греки сохранили в своих исторических преданиях го-

495

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

раздо более мифических элементов, чем древние римляне

—

в своих

анналах, и т. п.247

С точки зрения разбираемого критерия, наибольшее значение для

исторического построения имеет, конечно, то показание, податель

которого сознает ценность фактической истины, высказываемой им

на основании своего собственного чувственного восприятия. Лицо,

более или менее сознающее ее, называется свидетелем: строго го-

воря, свидетель есть тот, кто имеет ценное для сознания основание

дать фактически истинное показание о факте, так как он испытал его

в данных своего собственного чувственного восприятия; но и в том

случае, если свидетель неясно сознает значение такого основания, он

все же не может не переживать ценности фактической истины, вклю-

чаемой в самый акт испытывания им данного факта. В самом деле,

мы признаем свидетелем того, кто, например, сам видел или слышал

именно то, о чем он показывает, и кто, значит, высказывает сужде-

ние о факте, основанное на данных своего собственного чувственного

восприятия, и в форме, доступной чужому восприятию. Такое показа-

ние мы и называем «свидетельским»

248.

Следует заметить, однако, что понятие о свидетеле может иметь

различные оттенки, а в соответствии с ними и понятие о значении его

показания получает разный смысл. В самом деле, мы считаем свидете-

лем преимущественно того, кто показывает о факте, который он ис-

247

Bernheim E. Lehrbuch. S. 490, 491; здесь указания на соответствующую литерату-

ру; впрочем, и ассирийские надписи рассказывают только о более или менее

блестящих победах ассириян, что, разумеется, вызывает сомнения в их досто-

верности; см.: Kuenen A. Ор. cit. S. 11.

248

Лейбниц уже указывал на значение свидетельских показаний для историка;

см.: Davillé L. Leibniz-historien. Par., 1909. P. 465 et ss. Свидетель может, конечно,

давать показание и о состоянии своего собственного сознания. Не поднимая

здесь вопроса о том, в какой мере возможны состояния подобного рода совер-

шенно независимо от данных чувственного восприятия, хотя бы ранее бывших,

я замечу только, что такое показание, кажется, может иметь двоякое значение:

или оно становится своего рода свидетельским показанием, но скорее для пси-

холога, чем для историка (ср. учение об историческом значении факта), или

оно получает характер остатка культуры, а не показания источника о факте;

произведение, которое показывает настроение своего автора, есть остаток

культуры, применительно к которому разбираемый вид критики не применя-

ется; но поскольку субъект судит об испытанных им состояниях своего собст-

венного сознания, а не только переживает их, его суждение, разумеется, можно

также называть свидетельским показанием.

496

³S]OOQOaTU T\]OVTT

пытал в разных своих чувственных восприятиях, взаимно дополняв-

ших друг друга, кто проверил, например, то, что он видел, тем, что он

осязал или обонял, и т. п.; но во многих случаях мы разумеем под свиде-

телем и того, кто показывает о факте лишь по одному роду ощущений,

впечатление от которых он не мог проверить впечатлением от дру-

гого рода ощущений, вызванных тем же объектом; мы готовы, пожа-

луй, приписать аналогичное значение даже тому, кто испытал (в одном

из вышеуказанных смыслов) хотя бы частицу факта, например, того,

кто сообщает, что было сражение, на том основании, что он встретил

одного из участвовавших в нем, и т. п.

Итак, нельзя упускать из виду, что «свидетельские» показания мо-

гут иметь разное значение и что, в зависимости от большей или мень-

шей полноты восприятия факта, свидетельское показание о нем

легко может оказаться более или менее независимым, смотря по тому,

в какой мере свидетель пополняет свои восприятия чужими воспри-

ятиями и, таким образом, дает показание, отчасти уже зависящее от чу-

жих показаний.

В той мере, однако, в какой показание основано на чужом воспри-

ятии факта, оно уже, собственно говоря, не может быть признано «сви-

детельским» и получает название «известия»: фактическая ценность

его состоит или в факте точной передачи чужого свидетельского пока-

зания о факте или в обнаружении его оценки, которая сама также ока-

зывается фактом; следовательно, можно применять критерий факти-

ческой ценности показания и к известию для выяснения его значения

в том или другом смысле, что обыкновенно и делается при помощи кри-

тики состава известия и критики достоверности или недостоверности

оценки данного в свидетельском показании факта, а также самой оцен-

ки как более или менее правдивого или неправдивого обнаружения на-

строения составителя известия в его отношении к тому же факту.

Таким образом, при помощи критерия ценности фактической ис-

тины историк может различать свидетельские показания от извес-

тий и постоянно пользуется подобного рода различением для научной

оценки источников: он различно ценит, например, показания Эингарта

о Карле Великом, лично знавшего его, и показания псевдо-Тюрпена,

сообщавшего легендарные известия о нем; или показания Флодоарда,

принимавшего участие в некоторых событиях, воспоминания о кото-

рых он записывал чуть ли не ежедневно, и показания его современника

Ришера, составлявшего свои «истории», между прочим, на основании

записей Флодоарда, которые он пополнял и приукрашивал

249.

249

Molinier A. Op. cit. T. i. P. 199, 208, 279, 284. О различии между «свидетельскими

497

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

Понятие о единстве сознания, преимущественно в смысле при-

знания фактической истины, получает еще более широкое примене-

ние к научно-критической оценке показаний, если иметь в виду тес-

ную связь между понятиями о единстве сознания и его непрерывно-

сти, уже отмеченную выше. Последнее также имеет свое приложение

в области критики фактической достоверности или недостоверности

показаний и в особенности пригодно для установления некоторого

единства целой их совокупности с точки зрения такой именно их дос-

товерности или недостоверности.

В самом деле, если историк пришел к заключению, что автор ис-

точника в некоторых случаях дает фактически верные показания,

то он может предполагать, что тот же автор обнаружит то же свойство

и в других своих показаниях, в случае если у него нет каких-либо осо-

бых мотивов вводить в заблуждение или обманывать читателя; и об-

ратно: если историк убедился, что ему нельзя опираться на одни по-

казания свидетеля, оказавшиеся недостоверными, он с той же точки

зрения относится и к другим его показаниям.

В основе подобного рода заключений, очевидно, лежит понятие

о некотором единстве и непрерывности или, наоборот, о некоторой

разъединенности и прерывчатости сознания данного субъекта в его

показаниях: только на основании таких понятий можно переносить

свое суждение об одних его показаниях на другие. Если, например, ис-

торик убедился, что данный субъект в ряде своих показаний обнару-

жил, что он ценит истину и, значит, сознательно и бережно относится

к своим показаниям, то он (историк) получает некоторое основание

доверять и другим его показаниям, по крайней мере больше, чем

если бы он не мог сделать вышеприведенного заключения. В своих

записках Токвилль, например, сознательно упоминает только о та-

ких фактах, свидетелем которых он сам оказывался; и наоборот, Ша-

тобриан дискредитировал свои «мемуары» тем, что довольно про-

извольно подбирал факты и столь же произвольно относился к ним.

Если историку удалось сделать такие выводы на основании критиче-

ского рассмотрения некоторых показаний Токвилля и Шатобриана,

то он соответственно ценит и другие их показания, еще не проверен-

ные или не поддающиеся проверке; он принимает во внимание ту же

точку зрения даже при критическом изучении тех показаний, которые

находятся в других произведениях тех же авторов.

показаниями» и «данными из вторых рук» в доказательственном права см.: Сти-

фен Дж. Очерк доказательственного права / пер. П. Люблинского. СПб., 1910.

С. lxxvi–lxxxii; ср. с. 125.

498

³S]OOQOaTU T\]OVTT

Нельзя не отметить дальнейшего применения того же принципа

критического рассмотрения еще к одному специальному роду случаев:

достоверность или недостоверность источника можно изучать и по

показаниям, фактическое содержание которых само по себе не имеет

значения для собственно исторического построения, но пригодно для

того, чтобы выяснить в некоторых типических или почему-либо более

известных исследователю случаях фактическую достоверность или не-

достоверность этих показаний (например, описание какой-либо ме-

стности, упоминание о затмении и т. п.); вслед за тем суждение о их

ценности он переносит и на другие показания того же источника, со-

держание которых уже может иметь значение и для построения исто-

рической действительности.

Само собою разумеется, что всякое перенесение подобного рода

в каждом отдельном случае нуждается в специальном исследовании.

С точки зрения единства и непрерывности сознания данного автора,

можно переносить суждение о ценности одного показания на другое

его показание преимущественно в пределах одного и того же источ-

ника; но и в последнем случае такое перенесение делается не без пре-

досторожностей. Свидетель иногда с большою уверенностью дает по-

казание, которое отличается отчетливостью и, тем не менее, может

содержать ошибки; автор может, например, оказаться достоверным

в одном отношении и недостоверным в другом, положим, в том случае,

когда он, хорошо зная обстоятельства, происходившие в местности,

где он живет, и во время, когда он пишет, плохо осведомлен о том, что

делается за их пределами; таковы, например, известия Ламберта фон

Герсфельда об итальянских делах. Наоборот, свидетель, в одном отно-

шении не заслуживающий доверия, может быть достойным его в дру-

гих и по разным соображениям, особенно, например, в тех случаях, ко-

гда он сообщает известия, противоречащие основной его тенденции;

таковы некоторые известия того же Ламберта фон Герсфельда о под-

вигах Генриха iv, к которому он вообще относится враждебно, и т. п.

В силу подобного же рода оснований, если историк обнаружил не-

достоверность одного из показаний автора, он переносит свое недове-

рие и на остальные, не принимая ни одного из них без предваритель-

ной проверки. Впрочем, соответственно вышесказанному, последнее

требование может получить и более ограниченное приложение: при

изучении хроники Ламберта фон Герсфельда историк подвергает, на-

пример, строгой проверке не все его известия, а главным образом

только те, которые касаются отношений Генриха iv к Италии.

С познавательно-объединяющей точки зрения, историк постоянно

пользуется еще одним критерием, пригодным для установления фак-

499

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

тической достоверности показания: знание, которое он получает о ка-

ждом новом факте, интересующем его, должно быть поставлено в со-

ответствие с его знаниями об остальных, уже известных ему фактах.

Если такая координация достигается, то и показание о факте, соот-

ветствующем остальным, представляется ему в известной степени дос-

товерным; если же нельзя достигнуть ее, то и достоверность показа-

ния может вызвать в нем сомнения.

В таких случаях содержание показания или целого источника рас-

сматривается в качестве некоторой части того культурного целого, к

которому оно будто бы относится. В самом деле, если историк может

доказать, что факт, известный из данного показания, действительно

был частью того культурного целого, к которому оно будто бы отно-

сится, то он и получает основание приписывать некоторую степень

достоверности показанию, а значит, и соответствующую степень ве-

роятности своему предположению о том, что изучаемый факт дейст-

вительно был; в таком именно смысле он и говорит, что «факт, извест-

ный ему по данному показанию, вероятно, был в действительности»,

или же, с чисто реалистической точки зрения, рассуждает о «веро-

ятности факта». И обратно, если историк усматривает фактическое

противоречие между изучаемым показанием и тем культурным це-

лым, к которому оно будто бы относится, он получает основание при-

писывать некоторую степень недостоверности данному показанию,

а значит, и вероятность того, что его суждение о факте как о действи-

тельно бывшем ошибочно; в таком именно смысле он и говорит, что

«факт, известный ему по данному показанию, вероятно, не был в дей-

ствительности», или, уже с чисто реалистической точки зрения, рас-

суждает о «невероятности факта».

Ввиду того, однако, что факты прошлого известны лишь из остат-

ков культуры или показаний других источников, независимых от изу-

чаемого, соответствие данного показания с фактами в сущности сво-

дится к соответствию его содержания с остатками культуры и содер-

жанием независимых от него показаний, заключающихся в других

источниках. Впрочем, следует различать два вида такого соответствия:

если только сравниваемые данные не обнимают всего культурного це-

лого, легко заметить, что они могут относиться или к разным объек-

там, входящим в его состав, или к одному из них; следовательно, можно

устанавливать некоторую согласованность между содержанием изучае-

мого показания и другими фактами, т. е. различными по содержанию

данными, черпаемыми из остатков культуры и из исторических тра-

диций, поскольку каждое из таких содержаний представляется в каче-

стве части данного культурного целого; но можно говорить и о совпа-

500

³S]OOQOaTU T\]OVTT

дении изучаемого показания о некоем факте с другими независящими

от него показаниями о том же факте. Таким образом, можно различать

две разновидности соответствия показаний друг другу: я назову их со-

гласованностью показаний и совпадением показаний.

Понятие о согласованности показаний можно формулировать сле-

дующим образом: если два показания или несколько разноречивых, но

непротиворечивых показаний взаимно дополняют наши знания о ка-

кой-либо совокупности фактов, связанных между собою, они и назы-

ваются согласованными друг с другом; иными словами говоря, если ис-

торик может сказать, что факт, о котором он узнает из изучаемого им

показания, согласуется с другими фактами, происходившими в одной

и той же местности, в одно и то же время и уже известными ему по ос-

таткам культуры или по другим проверенным показаниям, т. е. если

он может включить этот факт в целое, образуемое им, вместе с осталь-

ными фактами и указать то место и тот момент, к которым этот факт

вполне подходит в качестве его части, то и показание об этом факте

представляется ему согласованным с остальными данными, относящи-

мися к тому же культурному целому. На основании такой согласован-

ности он приписывает известную степень достоверности изучаемому

показанию: он принимает во внимание, например, что известие Та-

цита о битве между римлянами и германцами в Тевтобургском лесу со-

ответствует вообще расположению римского «Limes», местонахожде-

нию римских «castra» и т. п., а также в особенности тем находкам кос-

тей, оружия и римских монет, которые были сделаны приблизительно

в пределах той же местности, тому камню, который был найден подле

Ксантена, с надписью в память погибшего в «битве Вара» легионера

и т. п.; опираясь на сопоставления подобного рода, он заключает, что

письменное известие о месте и времени сражения находится в неко-

тором соответствии с сохранившимися от него остатками (костями

и проч.), питает соответственно большее доверие к самому известию,

получает возможность пользоваться вышеуказанными остатками для

его изучения и т. п.; с аналогичной точки зрения, он может рассуждать

о достоверности того же известия, поскольку оно согласуется с дру-

гими известиями Тацита, Диона Кассия и других, положим, о борьбе

римлян с германцами, о походе римских легионов внутрь Германии

под предводительством Вара, о херусках и их вожде Арминии и т. п.250

250

Ta c i t. Ann., 1. i, C. 60, 61–62; Knoke F. Das Varuslager im Habichtswalde bei Stift Lee-

den с прибавл., 1896–1897; Eine Eisenschmelze im Habichtswalde bei Stift Leeden,

1901; Ein Urteil über das Varuslager in Habichtswalde geprüft, 1901; Das Schlacht-

feld im Teutoburger Walde, 1899; Das Varuslager bei Iburg, 1900 и др.