Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории

Подождите немного. Документ загружается.

521

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

лее или менее продолжительных походах римлян в страну аламан-

нов, об устройстве разных укреплений и других сооружений в под-

ходящих местах. Такие показания также частью согласуются, частью

совпадают; положим, показания, сообщаемые Дионом Кассием, Спар-

тианом и Аврелием Виктором и т. п. Вместе с тем историк замечает

соответствие между разнородными группами источников, остатками

культуры и преданиями: оно еще более подтверждает его заключение

о существовании римских поселений в стране аламаннов. Само собою

разумеется, что чем больше число соответствующих данных в преде-

лах каждой из качественно различных их групп, чем больше, напри-

мер, было найдено монет и других римских древностей в разных мес-

тах прирейнской области, чем больше оказалось соответствующих

с ними письменных показаний и т. п., тем рассматриваемое заключе-

ние о древнеримских поселениях в той же области становится более

вероятным. И наоборот: несоответствие вышеприведенных данных

привело бы к крушению и ту гипотезу, которая была бы высказана

на основании одного или даже нескольких из них; много римских мо-

нет того же времени, например, найдено в области Днепра, но ни ре-

зультаты раскопок курганов и городищ в той же области, ни показа-

ния и рассказы Диона Хризостома, Аммиана Марцелина и других пи-

сателей о движении варварских племен с востока на запад не дают

основания заключать о существовании собственно римских поселе-

ний на берегах Днепра273.

Само собою разумеется, что заключение, основанное на показа-

нии, которое заслуживает некоторого доверия, теряет, однако, пол-

ноту своего значения, если оно не согласуется или не совпадает с дру-

гим показанием, которое не может быть устранено; такое заключе-

ние нельзя признать безусловно истинным, если не удастся вполне

разрешить противоречие между тем показанием, которое послужило

ему основанием, и тем, которое противоречит ему; следовательно, за-

ключение подобного рода представляется при данных условиях лишь

более или менее вероятным, смотря по тому значению, какое припи-

сывается противоречивым показаниям. Впрочем, даже при наличии

группы показаний, часть которых противоречит другой части, подсчет

273

Lindenschmidt L. Das Römisch-Germanische Zentralmuseum in Mainz etc., 1889

и др.; Антонович В. Б. Описание монет и медалей, хранящихся в Нумизматиче-

ском музее университета Святого Владимира. Киев, 1896; Holländer A. Die Krie-

ge dei Alamannen mit den Römern in dritten Jahrhunperte nach Chr. Karlsruhe,

1874; здесь можно найти указания и на других писателей, сообщающих сведе-

ния об аламаннах, Геродиане, Евтропие и т. д.; см. S. 8 ff.

522

³S]OOQOaTU T\]OVTT

их в случае разной их ценности все же оказывается фикцией, которая

не может служить для точного определения сравнительной вероят-

ности заключений, соответственно основанных на каждой из частей.

В большинстве случаев притом историк имеет дело не столько со сви-

детельскими показаниями, сколько со сложными источниками, содер-

жащими наряду с ними разные известия, слухи и т. п., которые также

могут совпадать или не совпадать с главными показаниями или между

собой; при таких условиях он часто не может высказать свое заклю-

чение иначе, как в виде более или менее вероятного предположения,

которое иногда опирается не на положительные показания, а на бо-

лее или менее правдоподобные намеки источников. Историк распо-

лагает, например, довольно значительным числом показаний каса-

тельно известного углицкого дела о смерти царевича Дмитрия 15 мая

1591 г., сыгравшего видную роль в политической идеологии Смутного

времени; но он не может признать их одинаково ценными и принуж-

ден считаться с противоречиями между ними; зная, что «власть объ-

являла Бориса святоубийцею» и что «церковь слагала молитвы но-

вому страстотерпцу, приявшему от него смерть», исследователь за-

мечает, однако, что почти во всех произведениях литературы xvii в.,

посвященных изображению Смуты и не принадлежащих к агиогра-

фическому кругу повествований, «личность Бориса получает оценку

независимо от углицкого дела, которое или замалчивается, или ос-

торожно обходится»; он сравнивает ценность показаний, заключаю-

щихся в следственном деле, которое проводилось кн. В. И. Шуйским

и окольничим Андреем Клешниным в «повести» 1606 г., панегириче-

ски настроенной в пользу Шуйских, во временнике дьяка Ивана Ти-

мофеева и в речах «многих» других, говоривших, «якоже убиен бла-

говерный царевич Дмитрий Иванович Углицкой повелением москов-

ского боярина Бориса Годунова»,

—

с показаниями Андрея Палицина,

который хотя и не принадлежал к безусловным его поклонникам, од-

нако ограничивается сообщением, что враги и ласкатели «от многие

смуты ко греху сего низводят, его же, краснейшего юношу, отсылают

и не хотяща в вечный покой», с довольно аналогичным отношением

к Борису и к тому же делу кн. И. А. Хворостинина и других, некогда го-

воривших, «яко неповинна суща Бориса закланию царского детища».

Внимательно сравнивая показания во вред Борису Годунову с пока-

заниями, авторы которых, несмотря на официальную традицию,

на «житие» царевича и чин службы новому чудотворцу, не решались,

однако, прямо обвинить «властодержавного правителя», хотя и пи-

сали свои сказания и повести после его смерти, исследователь пола-

гает, что заключение, основанное на намеках тех лиц, которые состав-

523

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

ляли их, представляется более вероятным, чем вывод, который навя-

зывается ему официальным преданием

274.

Критика стремится, однако, применять вышеуказанные критерии

фактической истины или неистины показания в связи с изучением

личности его составителя: она рассматривает индивидуальные осо-

бенности его показаний с целью выяснить, какое значение они имеют

для установления их достоверности или недостоверности. В самом

деле, можно сказать, что понятие о личности показывающего в зна-

чительной мере обусловливает и ценность его показаний: ведь без по-

нятия об индивидуальности нельзя реально представить себе ни един-

ства, ни непрерывности его сознания, ни того именно положения,

которое показывающий субъект занял относительно показываемого

объекта в данном культурном целом. В сущности, можно составить

себе надлежащее представление о свидетеле данного показания лишь

в виде той личности, которая в известном пункте пространства и в из-

вестный момент времени действительно присутствовала при совер-

шении описываемого факта и действительно восприняла его в своем

чувственном восприятии; и наоборот: если затруднительно возвести

данное показание к личности того именно свидетеля, который вос-

принял факт, приходится сомневаться в достоверности сообщаемых

в нем сведений или, зная ненадежность того, кто передал известие, за-

ключать о большей или меньшей степени его недостоверности.

Ввиду подобного рода соображений следует пользоваться крите-

риями, рассмотренными выше, применительно к тому именно субъ-

екту, который дает показание, для того чтобы судить о фактической

его достоверности или недостоверности; но приложение такого прин-

ципа при рассмотрении фактического характера показания дает пло-

дотворные результаты, очевидно, лишь в том случае, если можно до-

казать, что этот субъект был или не был свидетелем того факта, о ко-

тором он показывает, что он действительно был в том месте, где факт

произошел, и в то время, когда он случился, что он действительно ис-

пытал его в собственном чувственном восприятии, действительно на-

блюдал этот факт и т. п.; в противном случае нельзя признать его по-

казание более или менее достоверным.

Итак, при критически индивидуализирующем рассмотрении пока-

заний источника нельзя не принимать во внимание личности автора;

без понятия о его индивидуальности нельзя надлежащим образом вы-

274

Собр. гос. гр. и дог. Ч. ii. № 60. Рус. ист. библ. xiii, изд. 2-е. С. 301, 475, 535, 879–

884, 901–910, 970 и др.; ср. Платонов С. Очерки по истории Смуты. б., 1899.

С. 210–215, 592.

524

³S]OOQOaTU T\]OVTT

яснить содержание и объем его показаний и критически отнестись

к тем из них, которые отличаются более или менее субъективной ок-

раской собственных его личных переживаний и которые, следова-

тельно, всегда могут содержать, кроме сведений о факте, и более или

менее субъективную его оценку; а последняя, конечно, обусловливает

достоверность или недостоверность его показаний. При пользова-

нии, например, мемуарами Комминя нельзя упускать из виду некото-

рые особенности его характера и обстоятельства его жизни, разуме-

ется, отразившиеся и на его показаниях; умный и ловкий, он обна-

руживал склонность к наживе и к интриге и не любил обращаться к

насильственным средствам в тех случаях, когда можно было действо-

вать иначе, а потому и не питал сочувствия к Карлу Бургундскому, ко-

торого он тайно покинул под стенами Э (Eu); будучи одним из главных

конфидентов Людовика xi, он не понимал, однако, возрастающей

слабости феодального режима и враждебно относился к правлению

Боже; он был также недоволен тем предпочтением, какое молодой

Карл viii оказывал лицам, которые его не стоили, и враждебно от-

носился к сенешалю Бокэру; он был решительно против экспедиции

в Италию, сыграл в ней второстепенную роль и не без пристрастия

оценивал главных ее приверженцев

—

Брисоннэ и Веска, много содей-

ствовал миру в Версейле, заключение которого он подробно описы-

вает в своих мемуарах, и т. п.275

Рассмотрение индивидуальных особенностей показания с целью

выяснить, какое значение они получают для определения его досто-

верности или недостоверности, легко переходит, как видно, в изуче-

ние генезиса показания; но исследование его происхождения имеет

и свое самостоятельное значение.

В самом деле, критика фактической достоверности или недосто-

верности показания дополняется изучением его генезиса; такое иссле-

дование эмпирически обусловливает суждение о достоверности или

недостоверности показания и дает возможность проверить вывод от-

носительно его значения, выяснив, почему оно оказывается досто-

верным или недостоверным. Подробно изучая обстоятельства, обу-

словившие возникновение данного показания, можно, с такой точки

зрения, понять, почему данный субъект сказал правду или неправду,

почему он сохранил или нарушил единство своей мысли и ее последо-

вательность, почему его показание находится в соответствии или в не-

275

Mandrot B. de. Mémoires de Philippe de Commynes  Collection de textes pour ser-

vir à l’étude de l’enseignement de l’histoire. T. 33. Par., 1901. P. iii, vi, xi, xxix ss.,

xxxvii, lxvii, xci

—

525

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

соответствии с тем культурным целым, к которому оно будто бы отно-

сится, или с собственною его индивидуальностью и т. п.

Впрочем, изучение генезиса показаний получает еще особого рода

значение в тех случаях, когда историк, располагающий несколькими

из них, признает одни и отвергает другие; гипотетически принимая,

что речь идет о том, а не ином факте, что последний совершился так,

а не иначе, он объясняет, почему одни показывали о нем согласно

с истиной, другие

—

несогласно с ней, и, таким образом, подкрепляет

гипотезу, с точки зрения которой он и имеет возможность объяснить

происхождение не только правдивых, но и неправдивых показаний.

При помощи генетического исследования показаний легче устано-

вить и фактическое значение их разновидностей, т. е. обнаружить, на-

пример, какие именно показания оказываются свидетельскими, ка-

кие

—

известиями, какие независимы друг от друга и какие, напротив,

зависят друг от друга, что и дает возможность признать достоверность

или недостоверность одного из них или целой их группы, соединен-

ных в источнике.

Такое генетическое исследование тем более необходимо, что да-

леко не всегда можно по первому впечатлению правильно судить

о значении показания. В том случае, например, когда свидетель вы-

сказывается с большими колебаниями о данном факте или характе-

ризует его только в «общих чертах», показание его может вызвать

сомнения; но тот, кто бережно относится к факту, может из боязни

ошибиться обнаружить ее при подаче показания, и значит, послед-

нее может оказаться более достоверным, чем оно казалось; или в том

случае, когда свидетель с уверенностью показывает о факте или при-

дает своему показанию «отчетливость» и «точность», его показание

может произвести впечатление достоверности, которой оно, однако,

не имеет. В судебной практике, например, нередко бывает, что сви-

детель, в особенности под конец допроса, начинает путаться и коле-

баться, смущенный возникшими сомнениями в правде своих слов,

хотя бы они и не заключали ошибки; или наоборот: с уверенностью

дает ошибочное показание, например, bona ﬁ de, воображает, что он уз-

нает и хорошо узнает человека, который оказывается вовсе не тем, за

кого он принимает его276. Такое же обманчивое впечатление получа-

276

Stern W. Wirklichkeitsversuche  Beiträge, ii Folge. S. 12; Binet A. La suggestibilité.

Par., 1900. P. 283 et ss.; ср. любопытные примеры у Lailler M. et Vonoven H. Op cit.

P. 72, 83, 87–96. «Точность» старинных цифровых показаний также часто оказы-

вается мнимой, не говоря уже об известной привычке выражать их в «круглых

числах»; ср. «Проблемы психологии». С. 114, 124, 191 и ниже.

526

³S]OOQOaTU T\]OVTT

ется иногда и от сравнительно обстоятельного показания, изобилую-

щего подробностями: полнота его сама по себе еще не свидетельст-

вует в пользу его правдивости; подробное показание может, конечно,

быть правдивым, но оно может оказаться и неправдивым; оно может

содержать больше ошибок, чем скудное, но точное показание. Свиде-

тели даже на суде иногда рассказывают, например, о подробностях,

которые не существовали277.

В разысканиях подобного рода следует различать, однако, генезис

свидетельского показания от генезиса известия или того предания,

в состав которого оно входит; генезис свидетельского показания по-

лучает особенно важное значение и для выяснения достоверности за-

висящего от него известия или предания, хотя, разумеется, недосто-

верность такого показания также отражается в его передаче; генезис

известия или предания, напротив, имеет интерес для выяснения не

столько достоверности, сколько недостоверности, возникающей при

передаче показания.

Впрочем, и при изучении свидетельского показания нельзя смеши-

вать генезис самого показания с генезисом его подачи, т. е. безраз-

лично говорить об образовании его в сознании свидетеля, конечно,

более или менее связанном с его формулировкой, и о его высказыва-

нии под влиянием каких-либо внешних условий; в действительности

оба момента, разумеется, тесно связаны между собою, но в теории,

да и на практике в тех случаях, когда такая связь извращена, исследо-

вателю приходится различать два момента

—

образование показания

и факт его подачи.

Вообще изучение образования свидетельских показаний оказыва-

ется довольно сложным, можно интересоваться их генезисом с раз-

нообразных точек зрения. Рассмотрим хотя бы в самых общих чертах

психогенезис таких показаний, разумеется, применительно к задачам

собственно исторического исследования и отметим главнейшие исто-

рические условия, под влиянием которых они слагаются.

В таком рассмотрении нельзя смешивать возможность с действи-

тельностью, т. е. вопрос о том, какое показание свидетель мог дать,

с вопросом о том, какое показание он действительно дал; ответы

на такие вопросы могут быть разными и далеко не всегда совпадают

друг с другом. Само собою разумеется, что в области исторических

разысканий приходится исходить из уже данных показаний. Генети-

ческое изучение таких показаний сводится, конечно, к выяснению

главнейших условий и факторов их образования; смотря по преобла-

277

Lailler M. et Vonoven H. Op. cit. P. 15.

527

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

данию того, а не иного рода факторов легко установить и соответст-

вующие более или менее отвлеченные виды или типы образования

показаний.

В исследованиях подобного рода можно различать двоякие условия

образования свидетельских показаний

—

нормальные и ненормальные.

С генетической точки зрения, каждое из них находится в более или ме-

нее заметной связи с состоянием субъекта

—

больным или здоровым,

особенно в психическом смысле. Душевноздоровый субъект, сохранив-

ший единство и целостность сознания, очевидно, оказывается в таких

благоприятных условиях для познания, которые недоступны душевно-

больному, утратившему их в той мере, в какой его психические функ-

ции уже поражены болезнью, что соответственно отражается и на ре-

зультатах их показаний. Понятия подобного рода, правда, далеко еще

не вполне установлены, и в действительности, разумеется, существует

ряд переходов, которые затрудняют резкое разграничение, по край-

ней мере в сфере душевной жизни, «нормального» от «ненормаль-

ного», часто имеющего более или менее относительный характер; но

с такими оговорками все же можно рассуждать о душевноздоровых или

душевнобольных людях, а значит, и о нормальных или ненормальных

условиях образования данных ими показаний.

С указанной точки зрения, следует несколько остановиться на изу-

чении образования нормальных показаний, имеющих для историка,

конечно, гораздо большее значение, чем ненормальные, т. е. выяс-

нить главнейшие условия и факторы

—

познавательные и эмоцио-

нально-волевые, под влиянием которых они образуются.

Вообще, исходя из уже данного показания и рассуждая о его гене-

зисе, историк интересуется не тем, мог свидетель дать показание или

не мог, и даже не тем, мог бы он сказать истину или не мог бы, а зада-

ется только вопросом о том, мог он в уже данном им показании ска-

зать истину или не мог, и смотря по ответу на него, признает изучае-

мое показание надежным или ненадежным в той мере, в какой оно за-

висит от такого знания или незнания

278.

Итак, вопрос о том, какое показание свидетель мог дать, есте-

ственно свести к вопросу о том, мог он сказать истину или не мог

и в свою очередь поставить его решение, главным образом, в зависи-

278

Надежное показание можно было бы назвать истинным в генетическом смысле,

ненадежное

—

не истинным в генетическом смысле; ввиду черезмерной слож-

ности таких выражений и во избежание смешения понятий, которое возника-

ло бы при сокращенном их употреблении, пришлось заменить их терминами,

принятыми в тексте.

528

³S]OOQOaTU T\]OVTT

мость от того, знал он истину или не знал ее. В самом деле, показы-

вающий может сказать истину, если он знает факт, о котором он по-

казывает; и наоборот: он не может сказать истину, если он не знает

факта, о котором он показывает.

В таких случаях следует, конечно, придавать истине объективное

значение, т. е. понимать ее в смысле того, что должно быть высказано

о данном факте для того, чтобы иметь основание признать показа-

ние о нем фактически истинным; в соответственно обратном смысле

можно, значит, рассуждать и о незнании истины. Итак, можно ска-

зать, что знание или незнание фактической истины становится об-

щим и необходимым условием образования надежного или ненадеж-

ного показания.

Впрочем, субъект может знать фактическую истину лишь при со-

вокупности довольно разнообразных, более или менее частных усло-

вий. В самом деле, субъект в качестве свидетеля может обладать та-

ким знанием, если он при наличии единства сознания и связующих его

функций располагает известным запасом чувственно воспринятого,

из которого он и почерпает материал для своего показания о соответ-

ствующем ему объекте279; если он хотя бы в некоторой мере интере-

суется тем фактом, который он воспринимает с теоретической, а не

с практической точки зрения, т. е. инстинктивно или сознательно пи-

тая некоторый интерес к факту, все же, однако, не «заинтересован»

в нем, наблюдает его, но не участвует в его совершении или, участ-

вуя в нем, принимает во внимание свое участие в нем лишь для того,

чтобы лучше понять то, что произошло, а не для того, чтобы подверг-

нуть происшедшее более или менее субъективной оценке. Вместе с тем

свидетель может знать фактическую истину, конечно, лишь в том слу-

чае, если при таком отношении к факту он имеет возможность воспри-

нять его в том месте, где факт происходит, и в то время, когда факт со-

вершается; если он возможно полнее испытывает его в данных своего

чувственного восприятия; если он отличается некоторым самооб-

ладанием, внимательно следит за фактом, т. е. с возможно большею

объективностью «регистрирует» то, что он испытывает, преждевре-

менно не примешивая к нему субъективную переработку или оценку

279

Такой запас обыкновенно превосходит материал, черпаемый из него для

показания, что нетрудно заметить при сравнении самопроизвольных пока-

заний в форме рассказа (Bericht) с показаниями, вызванными опросом сви-

детеля (Verhörsprodukt); см.: Stern W. Die Aussage, als geistige Leistung und als

Verhörsprodukt (Beiträge zur Pychologie der Aussage, iii Heft). Lpz., 1904. S. 10,

15, 61–63, 82–86.

529

Z[\]^ ii. ³S]O´ T\]OVTZS\`OaO TbÄZSRTU

воспринятого; если он располагает достаточным образованием и тех-

ническими средствами, нужными для удовлетворения требованиям

подобного рода и т. п. Ввиду того что воспринятое легко поддается

«действию времени», свидетель в момент показания может знать фак-

тическую истину лишь в том случае, если он дает его на основании

еще яркого и свежего впечатления от факта; если его настроение со-

ответствует тому, что он вспоминает; если он помнит испытанное дос-

таточно точно; если он отдает себе ясный отчет в том, что именно он

знает и чего именно он не знает, что он запомнил и чего он не запом-

нил. Само собою разумеется, что свидетель, показывающий при по-

добного рода условиях, способен дать надежное показание, лишь если

он владеет своим воображением и своими чувствами, не поддается дей-

ствию других факторов, порождающих невольные ошибки в показа-

ниях, в особенности если он хочет знать истину, т. е. сознательно и не-

уклонно стремится к некоторой познавательной цели, и т. п.

280

При наличии обратных условий позволительно предполагать, что

показывающий не может знать истину или не может обладать полным

знанием ее. Само собою разумеется, что если он не испытал факта

в своем чувственном восприятии, он не может дать надежное показа-

ние о нем; если он не интересуется фактом, он часто плохо воспри-

нимает его или забывает его, смешивает то, что он испытал от его

восприятия, с другими состояниями сознания, дает волю своему во-

ображению и т. п.; если он слишком «заинтересован» в его соверше-

нии, он часто вносит свое субъективное настроение в его оценку, не

хочет знать истину и т. п. В таких случаях, надо думать, он не может

знать истину в объективном ее значении или не может обладать пол-

ным знанием ее.

Итак, при наличии целой совокупности условий, главнейшие виды

которых были указаны выше, можно полагать, что свидетель знает

фактическую истину; а в противном случае можно полагать, что он

не знает ее. Само собою разумеется, что такие предположения боль-

шею частью приходится высказывать и в гораздо менее категориче-

ской форме, т. е. полагать, что свидетель более или менее знает фак-

тическую истину или более или менее не знает ее.

Впрочем, разнообразные частные источники и примеры надеж-

ных или ненадежных показаний, обусловленных знанием или незна-

280

Желание или нежелание знать истину, разумеется, нельзя смешивать с жела-

нием или нежеланием сказать правду: могут быть случаи, когда человек хочет

знать истину, но не хочет выразить ее, не хочет сказать правду; ср. еще ниже,

замечания о волевых показаниях.

530

³S]OOQOaTU T\]OVTT

нием истины, можно рассмотреть в связи с эмоционально-волевыми

факторами их образования.

В самом деле, нельзя упускать из виду, что показание образуется

не только в зависимости от знания или незнания истины; знание или

незнание ее оказывается общим и необходимым, но недостаточным

условием генезиса реально данного показания: ведь то именно, что

свидетель показал в действительности, зависит и от других условий,

имеющих ближайшее отношение к эмоционально-волевой сфере его

душевной жизни; в действительности он, конечно, дает и надежное,

и ненадежное показание под влиянием факторов подобного рода,

т. е. импульса или воли, получающих, таким образом, решительное

значение в образовании самих показаний. Смотря по тому, какого

рода факторы играют преобладающую роль в генезисе показаний,

можно различать два вида свидетельских показаний, которые я назову

импульсивными и собственно волевыми; в импульсивных показаниях

воля свидетеля не имеет решающего значения, в волевых показаниях

он, напротив, сознательно хочет сказать правду или неправду

281.

Следует иметь в виду, что импульсивные показания могут оказаться

более или менее верными или неверными: даже свидетель, импуль-

сивно показывающий о факте, который он сам испытал в своем чувст-

венном восприятии, инстинктивно говорит правду или невольно го-

ворит неправду. В таких случаях свидетель испытывает импульс дать

показание о том, что он знает, или о том, чего он в сущности не знает;

при импульсивном показании свидетель, знающий истину, дает обык-

281

В недавно напечатанной статье Кемзис предлагает свою группировку разновид-

ностей «знания, лежащего в основе показаний вообще и ложных показаний

(Lügen) в особенности»; но полагая в основу своего деления истинное (richtige),

ошибочное (falsch) знание и совершенное отсутствие знания в связи с уверен-

ностью субъекта, что его знание истинно, ложно, сомнительно и т. п., автор

статьи едва ли достаточно различает установление познавательной ценности

показания от его генезиса; он также пренебрегает различием между импульсив-

ными и волевыми показаниями, на мой взгляд, весьма важным для изучения их

генезиса, хотя и говорит, например, о воле «zur Unwahrheit», преувеличивает

значение уверенности и т. п., которая скорее оказывается результатом оценки,

какой показывающий подвергает свое показание, чем фактором его образова-

ния; в результате автор получает довольно искусственное деление показаний,

в котором он, не вполне выяснив основные виды правдивых и неправдивых

показаний, дробит их на мелкие разновидности числом до 27; см.: Kemsies F. Zur

Einteilung der Lügen und Aussagen  Zeit. für Pädagogische Psychologie, Patholo-

gie und Hygiene, viii Jahrg. Berl., 1905. S. 183–192. Ср. еще ниже.