Малофеев Н.Н. Специальное образование в меняющемся мире. Европа

Подождите немного. Документ загружается.

Знакомство с историей обучения умственно отсталых детей убеждает, что оно

получает распространение исключительно в странах, чьи правительства

озабочены правами человека и введением всеобщего начального образования.

На его введение Франция решилась в конце XIX в., следовательно, ранее XX в.

вспомогательная школа появиться в стране просто не могла. Понимая

механизмы, приводящие к созданию специальных учебных заведений, мы уже

не будем удивляться тому, что и в деле обучения детей с интеллектуальными

нарушениями Франция накануне Первой мировой войны оставалась в арьер-

гарде, хотя изначально и здесь лидировала.

В годы расцвета педагогической деятельности Эпе и Сикара министр

финансов Жак Неккер подготовил Декрет о необходимости широких

больничных реформ (1781), несколько позже (1785) генеральный инспектор

психиатрических лечебниц и тюрем Жан Коломбье написал Инструкцию о

способах обращения с душевнобольными. Среди основных ее положений

значилось: «Избиение больных надо рассматривать как проступок, достойный

примерного наказания». Однако ни эти, ни иные аналогичные документы не

пошли далее архива Министерства внутренних дел.

Человеколюбивые прожекты обрели реальность в революционном Париже,

мечты начали становиться явью после провозглашения Декларации прав

человека и декретов Конвента (1793). Новый закон объявил социальную

помощь несчастным членам общества священным долгом. Идеологи

Французской революции понимали социальную защиту недееспособных

граждан не как милостыню, а как обязанность государства, требуя положить

конец притеснениям и пыткам в сумасшедших домах, хотя обывателей эта

мысль шокировала. В дни революционной смуты обитатели сумасшедших до-

мов пострадали не меньше ненавистных народу аристократов: «Толпа разбила

ворота женской больницы Сальпетриер. Громилы начали с того, что убили

пятерых или шестерых престарелых женщин без всякого иного основания,

кроме того, что они стары, потом бросились на молодых арестанток и на

публичных женщин и перебили из них душ тридцать, насилуя одновременно

как живых, так и мертвых. Этим, однако, дело не окончилось; они проникли в

спальни сиротского отделения, растлили массу маленьких девочек...» [9].

Подобные зверства также не миновали обитателей Бисетра

, Шарантона

других сумасшедших домов и госпиталей. В дни падения Бастилии

возбужденная толпа заодно сломала стены сырых казематов парижских

сумасшедших домов, это исторический факт, но целью штурма обителей

скорби явилась отнюдь не жалость к их узникам. В дни смуты и большого

страха со дна души французского обывателя поднялась архаичная ненависть к

инаким, чужим. Погромщики с равной силой издевались над каждым, кто не

походил на них: над богатым, потому что, тот был «кровососом», над

священником, потому что тот служил Богу, а не революции (так был арестован

аббат Сикар), над сумасшедшим или слабоумным, потому что тот был убог и

противен.

Деятель Великой французской революции, адвокат по профессии, член

Конвента Жорж Огюст Кутон в 1793 г. вошел в Комитет общественного

спасения. Вместе с Робеспьером и Л. А. Сен-Жюстом возглавлял

революционное правительство якобинской диктатуры. Немощный телом,

хромой председатель Парижской коммуны, страдающий параплегией, лично

посетил лечебницу Бисетр с проверкой. Легенда приписывает Кутону

адресованную директору заведения Пинелю фразу: «Гражданин, я приду

навестить тебя в Бисетре, и горе тебе, если ты нас обманываешь и между

твоими помешанными скрыты враги народа». Закончив инспекцию и не

обнаружив политических противников, Кутон якобы сказал выдающемуся

психиатру: «Сам ты, вероятно, помешан, если собираешься спустить с цепи

этих зверей».

Якобинец-инвалид, самостоятельно не передвигавшийся и доставленный в

Бисетр на носилках, одобрял применение жесткого контроля над

соотечественниками, чья вина заключалась в очевидной интеллектуальной

несостоятельности, в утрате психического здоровья. Видный лидер движения за

свободу, равенство, гражданские права не считал сумасшедших и слабоумных

людьми, а потому не включал их в круг претендентов на обретение

«естественного права» человека. Во Франции наступает власть террора,

якобинцы находят все новых и новых политических врагов и безжалостно

отправляют их на эшафот. В атмосфере политического сыска, поиска врагов

принимается закон о подозрительных (1793), согласно которому таковыми, в

частности, являются лица, не получившие свидетельства о гражданской

благонадежности, эмигранты, другие «враги свободы». Массовые политические

репрессии, как и суды инквизиции, не могли не втянуть в свою орбиту

определенное число лиц с физическими и умственными нарушениями.

Революционная санация общества от «зверей» не произошла лишь потому, что

власть якобинцев продержалась немногим более года. Политические вожди,

Кутон в их числе, сами оказались на эшафоте. Попытка разделить нацию на

«граждан» и «подозрительных», узаконенное истребление последних

неминуемо привели к произвольному разрастанию числа подозрительных,

инаких, чужих, к утрате гражданских прав теми, кто вчера обладал ими в

полном объеме.

Психиатр Пинель, его ученик и единомышленник Эскироль,

предложив новые подходы к лечению и воспитанию умственно

отсталых детей, проявили значительное гражданское мужество,

встав на защиту тех, кто традиционно пребывал в статусе изгоев.

Со временем благодарные потомки поставят перед воротами

Сальпетриера — тюрьмы, превращенной Пинелем в клинику,

«ставшую Меккою невропатологов», — памятник великому

соотечественнику. «Эта бронза изображает не только отца

современной психиатрии, но более того — человека, который

учит нас, чем должен быть тот, кто преследует великую цель и

стремится провести се в жизнь», — скажет в юбилейной речи,

посвященной столетию со дня рождения Пинеля, русский

психиатр П.Баженов. И добавит: «Не забудьте снять шляпу перед

статуей, которую увидите у ворот» [1].

Когда страсти улягутся, главный врач Бисетра психиатр Филипп Пинель сумеет

добиться у Конвента (1793) разрешения на проведение реформы в деле

содержания душевнобольных. Основным идеологом реформы можно считать

Ж. П. Кабаниса, чья книга «Взгляд на революцию и на реформу медицины»

(1804) включает немало страниц, посвященных вопросам организации

помещения душевнобольного в лечебницу. Авторитетному и в кругу

энциклопедистов, и среди членов революционного правительства психиатру

Конвент поручает возглавить особую Больничную комиссию. Оказавшись на

руководящей должности, Кабанис предложил назначить Пинеля врачом

тюрьмы-лечебницы. В ту пору главный психиатрический госпиталь Франции

являлся «огромным свалочным местом для нищих, бродяг, проституток,

преступников... где со стен капала вода и по гниющей соломе шуршали крысы»

[10, с. 155]. Психиатрические больные и глубоко умственно отсталые всех

возрастов, наравне с содержащимися там же уголовными преступниками,

круглосуточно находились на привязи. «Розги... особенно прочно вошли в

обычай в тюрьмах и больницах, которые в то время немногим отличались от

мест заключения. <...> В госпитале Сальпетриер... наказания были даже прямо

узаконены. «Кто не исполнит урока по шитью: пол-рубахи, — гласит устав

больницы, — тот дважды в день подвергается наказанию плетью». <...> В

госпитале Бисетр щедро секли при всяком удобном случае лиц обоего пола. Их

раздевали донага и били плетью или розгами по чему попало: по голому телу,

но ногам и даже по голове» [9].

В 1793 г. Пинель станет лично освобождать душевнобольных от цепей и

наручников, введет больничный режим, врачебные обходы, лечебные и

трудовые процедуры и т. п. Без упоминания о великом французском враче

рассказ о зарождении службы помощи умственно отсталым детям не будет пол-

ным, так как именно Пинель первым отделил слабоумных от всех

остальных пациентов и создал для них специальное отделение в

психиатрической лечебнице (1793).

Радикальные перемены в жизни сумасшедших и слабоумных творились умом,

благородством и мужеством выдающихся врачей-психиатров, но их мечта

станет реальностью лишь после того, как правительство найдет политические

резоны для реформирования психиатрической службы страны. Реформа

практической помощи душевнобольным и слабоумным, как и открытие

школ для глухих и слепых, станет возможной вследствие изменений

социально-культурного контекста жизни страны.

Итак, официальное отношение к слабоумным начало было улучшаться, но

продлилась эта полоса оттепели недолго — до прихода к власти Наполеона.

Обуреваемый имперскими амбициями, Бонапарт нуждается в многократном

увеличении армии, в каждом молодом мужчине он видел потенциального

солдата, а потому известие о невозможности рекрутировать жителей

альпийского горного перевала Симплон по причине кретинизма воспринял как

личное оскорбление. Получив данные о том, что в горных деревушках недавно

завоеванного и присоединенного к Франции Симплона примерно три тысячи

мужчин страдает кретинизмом, император планирует карательные меры:

«провинившихся» жителей предписано переселить в другие регионы, членам

семей, в которых рождались кретины, запрещается вступать в брак!

Насильственные акции легендарного спартанского царя Ликурга и знаменитого

корсиканца Наполеона, несмотря на то что их разделяют не просто два с

половиной тысячелетия, но два периода эволюции отношения к инвалидам,

идейно близки. Император-католик, живущий в середине третьего периода, не

может приказать уничтожать нездоровых младенцев, как это в первом периоде

сделал язычник Ликург. Дабы сделать невозможным рождение детей,

неугодных власти, крещеный француз предлагает депортировать

потенциальных родителей слабоумного потомства на другое место жительства.

Как государь Наполеон Бонапарт во многих сферах деятельности (политике,

законотворчестве, военном искусстве и пр.) проявил себя личностью

незаурядной, способной разрушать каноны и традиционные представления, при

этом по стилю отношения к глухонемым, слепым, слабоумным он оказался

совершенно заурядным человеком, обывателем-южанином, не сумевшим

взглянуть на слабоумных глазами своих выдающихся современников —

Кабаниса, Пинеля, Эскироля.

Гражданский кодекс Наполеона (1804) положил начало реформированию

существующего европейского законодательства, опиравшегося на римское

право, он узаконил равенство всех граждан перед законом, свободу личности,

собственности, право на труд. Правоспособность умалишенных и слабоумных в

целом прогрессивный закон не изменил, автор кодекса не считал их

полноценными людьми.

После падения Наполеона политическое устройство Франции меняется,

империя преображается в республику, что, в свою очередь, предопределяет

грядущие изменения официального отношения к людям с интеллектуальными

нарушениями. При новой форме правления в случае, если проблема помощи

душевнобольным и слабоумным окажется значимой для избирателей,

республиканское правительство столкнется с необходимостью рассматривать

ее и решать, нужна общественная инициатива. Так и случилось, инициировал

перемены одаренный ученик и последователь Пинеля психиатр Эскироль. Он

«пытается распространить на всю Францию те практические достижения,

которыми могли похвастаться лучшие больницы Парижа. Он объезжает

провинциальные города и в сентябре 1818 г. делает министерству доклад о

своей поездке» [10, с. 170]. Нелицеприятные факты, изложенные специалистом,

описание ужасающего положения душевнобольных, находящихся в

лечебницах, получили широкую огласку. Доклад Эскироля взбудоражил

общественное мнение, и правительство, реагируя на недовольство

интеллектуальной элиты, увеличивает суммы на содержание психиатрических

лечебниц. «Была создана особая комиссия, и во все департаменты полетели

инструкции извлечь душевнобольных из тюрем и исправительных домов; были

отпущены также средства на сооружение специальных больниц» [10, с. 171].

Стараниями французских психиатров отношение республиканского

государства к сумасшедшим и слабоумным постепенно менялось, и в 1838 г.

был принят закон, защищающий права и интересы душевнобольных.

Больничные реформы, начатые в конце XVIII столетия, спустя полвека привели

к законодательному признанию необходимости медицинского свидетельства —

документа, без которого ни один больной не мог быть лишен свободы. Закон

1838 г.— это крупное достижение французской психиатрии, ставшее

возможным вследствие революционных преобразований устройства страны,

развития гражданского права. Может быть, впервые государственное решение

родилось благодаря усилиям блестящей плеяды медиков — той просвещенной

элиты, чье представление о праве на свободу любого человека, в том числе

слабоумного, опережало время, в котором жил французский обыватель.

< Революционные перемены в области медицины не могли подвигнуть общество

на размышления о необходимости вслед за обучением глухих и слепых детей

организовать и обучение умственно отсталых. Укоренившееся мнение о

невозможности и бессмысленности обучения слабоумного грамоте автомати-

чески зачисляло этих детей в категорию «необучаемых». Европейцы

продолжали свято верить, что учить их нечему и незачем. О существовании

многочисленной армии «малоуспешных» учеников, не являющихся

инвалидами, но нуждающихся в специальном обучении, общество не

подозревало, так называемой вспомогательной школе еще предстояло родиться,

и речь о ней впереди.

<< Пока же врачей заботило здоровье и условия содержания слабоумных детей в

лечебницах. Непрофильные вопросы их воспитания и обучения не должны

были беспокоить психиатров, тем не менее некоторые шаги и в этом

направлении ими были сделаны. Интерес медиков к обучению идиотов

пробудило знакомство с «авейронским дикарем».

<< В 1799 г. в лесах Авейрона охотники поймали подростка-маугли. Мальчик,

которому на вид было 11—12 лет, своими повадками более напоминал

животное, чем человека, передвигался только на четвереньках, не владел

речью, дичился людей, царапался и кусался [33]. Французское научное

сообщество получило уникальную возможность проверить на примере

«авейронского дикаря», названного Виктором, достоверность модной на тот

момент философской теории врожденной культуры. Ее сторонники доказывали,

что ребенок от рождения обладает всеми идеальными человеческими

качествами, включая идеи и нравственные понятия. Недостатки же

человеческой личности являются следствием дурного окружения и воздействия

пороков цивилизации. Случай Виктора позволял понять, что же происходит с

человеческим существом, лишенным культурной среды. Интерес, который

вызвал лесной найденыш у членов Парижской академии наук, послужил

поводом к началу дискуссии о возможности обучения глубоко умственно

отсталых детей [31, 32, 33].

<< Ф. Пинель признал Виктора неизлечимым идиотом, не подлежащим

воспитанию. Позицию мэтра не разделял главный врач Парижского

национального института глухонемых Ж. Итар. Он подтвердил

психиатрический диагноз, но не согласился с пессимистическим прогнозом о

невозможности обучения «авейронского дикаря». Итар не только добился

значительных результатов в воспитании мальчика, от рождения

изолированного от человеческого общества, но и продемонстрировал

возможность обучения ребенка с выраженной умственной отсталостью. «Итар

убедился в том, что Пинель справедливо считал Виктора идиотом, — пишет X.

С. Замский. — В то же время вопреки пессимистическим взглядам Пинеля Итар

достиг результатов, вполне оправдавших его тяжелый труд. Итар не сделал

Виктора нормальным человеком. Однако он убедил окружающих в том, что

даже самые глубокие идиоты небезнадежны и способны к совершенствованию»

[8, с. 26]. Эксперимент Итара получил широкую известность в научных и

педагогических кругах европейских стран, и в историю специального

образования парижанин вошел как идеолог так называемого медицинского

метода воспитания.

Последователи нашлись на родине Итара. Воодушевленные успехами

соотечественника, французские медики начали создавать модели практической

помощи глубоко умственно отсталым детям на базе лечебных заведений. В

первой половине XIX века 'в Париже и его пригородах открываются:

отделения для идиотов при психиатрических больницах (Бисетр, 1828;

Сальпетриер, 1831);

- Ортофренический институт (1833), частное заведение для детей-идиотов Ж.

Вуазена;

- частная школа для идиотов (1841), организованная Э. Сегеном.

Судьбы пионеров олигофренопедагогики, так же как и первых французских

сурдо- и тифлопедагогов, складывались драматично. Жюль Вуазен,

положивший немало сил на создание детского отделения в Бисетре и даже

удостоенный за подвижничество похвального отзыва папы Пия IX, из-за

безучастного отношения руководства, недоброжелательства и интриг коллег

отказался от службы в знаменитой больнице и открыл частное заведение для

слабоумных — парижский Ортофренический институт (1833). Через короткое

время институт становится местом паломничества и обучения специалистов из

Англии, Америки, других стран мира.

<< Врач и педагог Эдуард Сеген, чья карьера начиналась в Бисетре (с 1839 г.

руководит детским отделением), в 1841 г. организовал частную школу-пансион

для глубоко умственно отсталых детей. Упрекаемый завистниками в

невозможности тиражирования его психолого-педагогических методов,

эмигрировал в Америку (1848), добавив славы своей новой родине. В

Соединенных Штатах французский психиатр организовал первое в стране и на

американском континенте учреждение для слабоумных.

Наиболее трагична судьба швейцарского врача Иоганна Гугеннбюля (1816—

1863), создавшего на границе с Францией, в высокогорном местечке Абендберг,

лечебно-воспитательное заведение (приют) для детей-идиотов (1841).

Гугеннбюль, по словам М. Лебедевой, предполагал «сделать из кретинов

людей, способных к работе. Заведение Гугеннбюля привлекло прилик

денежных пожертвований, возбудило сочувствие, интерес, любопытство;

многочисленные посетители развозили по всей Европе весть о новой попытке

на поприще воспитания и возбуждали мысль об устройстве таких же школ на

родине. Многие из них считались филиальными отделениями Абендбергской

школы» [12, с. 132]. Публика, да и швейцарское Общество естест-

воиспытателей, с чьего одобрения открывался приют, ждали чуда и,

разочарованные, обвинили энтузиаста в шарлатанстве. Гугеннбюля с позором

изгнали из стен его детища (1858), и вскоре врач, мечтавший облегчить участь

глубоко умственно отсталых людей, умер.

Знакомство с судьбами предтеч олигофренопедагогики показывает, что

энтузиасты помощи аномальным детям, обгоняя время, в котором обитают

обыватель и власть, становятся при жизни гонимыми, часто обретая

известность и признание либо на новой родине, либо после смерти. Такую цену

приходится платить пионерам специального обучения за противостояние

обществу, традиции, за страстное желание помочь согражданам увидеть в

умственно отсталом ребенке человека и прекратить оценивать его

исключительно с точки зрения полезности для общества.

Французское правительство и общество проигнорировали научный< поиск<

соотечественников.<< «Продуктивная< деятельность в области воспитания и

обучения слабоумных в первой половине XIX века, оказавшая большое