Малофеев Н.Н. Специальное образование в меняющемся мире. Европа

Подождите немного. Документ загружается.

Судебное уложение 1588 г. немецкого герцогства Баден содержало

развернутый список вопросов для допроса «ведьм», включая и такой: «Как

добывает уродов, которых подкидывает в колыбели вместо настоящих

младенцев, и кто ей их дает?» [7, с. 173]. И по прошествии столетия после

публикации «Молота...» судьи простодушно полагали, что младенец, родив-

шийся инвалидом, не тварь Божья, а сатанинское исчадье. Напомним, что

Блаженный Августин в V столетии отнес исцеление эпилепсии и

помешательства к компетенции Церкви, глухонемых же отлучил от нее. Спустя

тысячу лет «Молот...» расширил круг «опасных» людей, введя в него

одержимых и солдунов. Вера в то, что «если пациенту можно оказать помощь

>ез лекарств или если лекарства ухудшают состояние, значит, эолезнь вызвана

дьяволом», позволяла суду инквизиции признать одержимым (бесноватым)

любого человека, имеющего теное физическое или психическое нарушение.

Ребенок-инва-1ид имел все шансы стать жертвой суда.

Один из трактатов по экзорцизму (изгнанию дьявола) убеждал читателя в

очевидной одержимости тех, кто «притворяется» сумасшедшим, глухонемым

или слабоумным. Душевная болезнь, ирожденное уродство, глухонемота —

любая аномалия развития — начинают толковаться как вина, если не

преступление, другой манускрипт предлагал считать явными признаками одер-

жимости труднодиагностируемые или не поддающиеся излечению болезни

[31]. С учетом уровня развития средневековой ме-щцины нетрудно понять, что

подобные признаки одержимости три желании легко обнаруживались у любого

человека.

Учреждая суды для борьбы с ересью, Церковь, вне всякого сомнения, не

планировала преследовать убогих, но, благословляя «охоту на ведьм», она не

только воскресила архаичную неприязнь к телесно или душевно

ненормальным, но и дала ей оправдательное обоснование — несчастных

приравняли к политическим врагам. «Общество, имеющее прочные

практические И правовые устои, терпимо по отношению к отклоняющимся пли

нонконформным явлениям. <...> Но, когда устои общества расшатаны... тогда

угроза внешней и внутренней безопасности увеличивает риск, который

представляют эти явления для общества. И их начинают считать вредными и

аномальными» [18, с. 105—106]. «Охота на ведьм» продолжалась в Западной

Европе более двух столетий и привела к гибели свыше ста тысяч че-

ловекХарактерным для XV в., по мнению Й. Хейзинга, является

«противоположение беспощадности и милосердия». Доказательством тому

может служить жизнь аббатисы Схоластики. В то время, когда суды

инквизиции готовы были разглядеть в убогих, безумных и глухонемых

еретиков, аббатиса из немецкого герцогства Ангальт, ставшая настоятельницей

в восемнадцатилетнем возрасте (1469), проявляет удивительное личное ми-

лосердие к нищим и страждущим. Она не только принимала физически

обезображенных, уродливых людей в свой приют, но привечала их, сажала за

стол вместе с собой. Среди многих благодеяний аббатисы был и опыт обучения

глухонемых девушек. Согласно скупым литературным источникам, настоятель-

ница избрала языком общения для своих воспитанниц жест и старательно учила

глухих подопечных, дабы те «имели возможность получать удовольствие от

общения» [32]. И в беспощадном мире находятся подвижники, но их

милосердие остается личным подвигом, не находя отклика в атмосфере охоты

на ведьм и не продолжаясь в делах других людей.

Реформация и переход к Новому времени: на смену подаянию приходит

деятельная благотворительность

В Европе переход к Новому времени связан с Реформацией —

антифеодальным, антицерковным движением, зародившимся в Германии.

«Великое реформационное движение, которым открывается новая эра в

истории Западной Европы, не было явлением исключительно религиозным или

церковным. В этом движении выразился протест против средневекового

порядка вещей и средневекового миросозерцания. Против [средневекового

католицизма] в конце концов должны были начать борьбу и национальное

самосознание, и государственная власть, и светское общество, и усилившееся

образование. К началу XVI в. идеи Реформации назрели почти везде. Возрождение

классического мира, замечательные открытия в области географии и астрономии будили

мысль, усыпленную и подавленную церковным авторитетом, указывали ей новые пути.

Книгопечатание давало возможность широкого распространения новых знаний, новых идей»

[30, с. 62].

Великие идеологи Реформации Мартин Лютер (1483—

1546) и Жан Кальвин (1509—1564) отрицали

необходимость Католической церкви с ее иерархией,

считая носителем истины Священное Писание, и

выступали за упразднение института духовенства. По

мнению Лютера, между Словом Божьим и верующим не

нужен посредник и общаться с Богом надлежит не на

латыни, а на родном языке. Желание реформаторов

изгнать из богослужения непонятную большинству

верующих латынь, дабы открыть человеку возможность

личного участия в религиозной службе и свободного

толкования священных текстов, закономерно привело их к

мысли о необходимости:

•<<<<<<< дать в руки каждому Библию на

родном языке;

•<<<<<<< научить всех читать, а значит, вве

сти всеобщее начальное обучение;

•<<<<<<< проводить< обучение< на< родном

языке;

•<<<<<<< сделать<< обучение<< принудитель

ным, чтобы исключить влияние Рим

ской церкви на умы учащихся;

•<<<<<<< вменить организацию обучения в

обязанность государству [2].

Так религиозная война придала ускорение развитию образовательной системы

в Западной и Центральной Европе. Карл Великий, мечтая возродить Римскую

империю, попытался ввести всеобщее обучение и открыл школы при церквах.

Реформаторы-протестанты, мечтая о независимости Германии от

идеологического влияния Рима, задумали ввести принудительное всеобщее

государственное начальное обучение. Несмотря на то что и Карл, и Лютер в

своих решениях руководствовались исключительно идеологическими и

политическими интересами, в значительно меньшей мере думая о про-

свещении, их усилия имели добрые последствия для развития европейской

системы образования.

Реформация быстро распространялась по Европе. Северяне — Пруссия, Дания,

Швеция и подвластные им Норвегия и Финляндия — не замедлили

высвободиться из-под папского ярма, правители этих стран приняли

Реформацию, провозгласив новое вероучение государственной религией.

Германские земли, Франция, Англия и Нидерланды погрузились в религиозную

усобицу. Пережившая Возрождение Италия, равно как и вышедшие из

Реконкисты Испания и Португалия, призывы реформаторов оставила без

внимания, в этих государствах авторитет Рима остался незыблемым.

Реформация не осталась простым фактом истории христианской Церкви,

сыграв исключительно важную роль в развитии цивилизации и культуры, она

сделалась идейным.

Пересмотр отношения к нищенству и подаянию: бедняк или

дармоед?

Потребность защитить население от безудержно растущего числа бродяг и

попрошаек, живущих не трудом, а подаянием, принуждает церковные и

светские власти принимать решительные меры. Вводятся правила,

регламентирующие формы помощи бедным, определяющие допустимое число

нищих в городе, живущих подаянием (слышали бы об этом Отцы-

каппадокийцы...), население заставляют платить специальный налог.

Католический мир переживает кардинальную смену представлений о милости и

милостыне, клирики убеждают паству, что подаяние не обеспечивает

жертвователю собственного спасения. Проповедники не устают разъяснять:

просящий подаяние не страстотерпец, а тунеядец, не желающий зарабатывать

хлеб собственным трудом. Отношение к бедняку теперь предлагается строить

соответственно причинам, приведшим его к столь незавидному состоянию:

одно дело бедность по воле злого рока, по причине тяжелых обстоятельств,

другое — нищета из-за нежелания трудиться. В первом случае можно проявить

сострадание, во втором — нет, дармоед не вправе полагаться на чью-то

помощь. Новое представление о нищенстве и нищих находит отражение в

европейских языках. Так, в немецком языке бедняк, заслуживающий подаяния,

именуется Almosen, а человек, просящий милостыню (попрошайка,

побирушка), — Bettel. Первым бюргерство согласно оказать помощь, вторых

принуждает к труду либо гонит прочь из города. В эпоху Реформации

милостыня (подаяние) утрачивает на Западе раннехристианскую дихотомию:

унижение — спасение, бедность — милосердие. Теперь и законодатель

трактует нищенство, а значит, и поведение побирающихся калек и убогих в

категориях виновности. «Бедняк, изгой, человек, неспособный сам отвечать за

свое существование, — отмечет М. Фуко, — приобрел на протяжении XVI в.

такой облик, какой был неведом Средневековью» [27, с. 73]. Из почти

мистической фигуры раннего Средневековья, когда подаяние, по мнению

верующих, обеспечивало благотворителю спасение в загробном мире, нищий

превращается в социально неприемлемое явление (опасный элемент). Начиная

с XVI в. государственная и общественная филантропия формируется в

контексте борьбы с нищенством. Искореняя профессиональное нищенство и

бродяжничество, город создает специальные приюты, исправительные и

работные дома. В число их обитателей попадают и инвалиды. Европейским

лидером законодательных инициатив становится Англия, где начиная с 1495 г.

регулярно пишутся королевские акты «О бедных» (1536, 1547, 1563, 1572). Акт

1575 г. одобряет лишь те проявления частного милосердия, что помогают

государству искоренить нищету. Предусматривая «наказание бродяг и

облегчение бремени бедняков», закон предписывает создавать в каждом

графстве, как минимум, одно исправительное учреждение. Источником средств

на содержание «домов исправления», наряду со специально введенным

налогом, королева Елизавета I (1558—1603) мыслила и добровольные

пожертвования частных лиц, но ошиблась в своих расчетах. Англичане не

желали вкладывать собственные деньги в казенные учреждения, и, дабы по-

ощрить частную благотворительность, государство отваживается на смелое

решение: Акты 1598 и 1601 гг. позволяют частным лицам открывать

любые богоугодные заведения, не испрашивая на то официального

разрешения. Это повлияет на судьбы английских инвалидов, ибо в рамках

нового законодательства они наделяются статусом «бедняков, не способных

получить работу», и обретают право претендовать на кров и пропитание в

создаваемых приютах, т. е. право на общественное и государственное

призрение.

<Законодатель оформляет расширение прав бюргеров и уточняет права

наследников-инвалидов на собственность

К XV в. в государствах Западной Европы уже выражено сословное

структурирование общества. Каждое сословие — духовенство, дворянство,

бюргерство, крестьянство — имеет особый набор личных прав и свобод.

Наряду с дворянством все большую политическую независимость получает

многочисленное бюргерство. По мере роста массы собственников ширится

судебная практика установления дееспособности наследников. Вхождение в

круг собственников (завещателей) огромной армии бюргеров неминуемо

увеличило число спорных случаев установления дееспособности наследников-

инвалидов. Необходимость решать житейские ситуации в правовом поле

вынуждает законодателей европейских стран периодически возвращаться к

рассмотрению гражданских (имущественных) прав инвалидов, уточнять их

юридический статус. На протяжении XVI в. город продолжает неустанно

бороться за свою независимость и особый статус, благодаря чему личная

свобода и привилегии бюргерства постоянно расширяются и возникает

необходимость законодательно закрепить их. Совершенствуя гражданский

кодекс, законодатель вновь вынужден рассматривать юридические нормы

передачи наследства лицам мужского пола с физическими или умственными

статками. Поправки, вносимые в законодательство, являются отражением

изменений в отношении к этим людям, а потому представляются интересными.

По понятным причинам лидером движения становится родина Хартии

вольностей — Англия, в XVI столетии тамошние юристы пересматривают

раздел о введении в права наследования тех, кто признавался идиотом или

безумцем. Акт XVI в. заметно отличается от законов XIII и XIV столетий.

Теперь в случаях, «когда субъект признавался идиотом, все доходы от его

имущества поступали в корону. Когда же он признавался помешанным, корона

брала на себя роль опекуна: охраняла его имущество и доходы и возвращала их

или ему в случае выздоровления, или наследникам в случае его смерти» [1, с.

351]. Государство ввело фискальные меры и взяло на себя управление

имуществом лиц, признанных по суду безумными. Нетрудно предположить,

сколь часто ошибочный диагноз позволял государству выступать в роли опе-

куна «повредившегося в уме» либо отбирать наследство у идиота. Не случайно

вслед за выходом закона в стране стремительно росло число психиатрических

больниц, тогда как учреждения для слабоумных не открывались [1, 12, 34, 35].

Под давлением родственников врачи, полагаем, зачастую диагностировали

слабоумных как душевнобольных и, следовательно, в дальнейшем лечили «не

от своей болезни». Государство не могло не заметить уловок семьи,

пытавшейся ради сохранения имущества представить слабоумного

родственника сумасшедшим, и, отстаивая собственную выгоду,

пересматривает закон, внося в него принципиальные уточнения. Согласно

Акту XIII в., «идиот есть человек, лишенный понимания со своего рождения»,

новый закон вносит дополнения: «Идиот — это такое лицо, которое не знает

цифр, не может считать, не может назвать своих мать и отца, а также не знает,

сколько ему лет и т. д., не может понять, что ему в пользу, а что во вред» [12].

Определение, предложенное юристами, долгое время будет устраивать не

только правоведов, но и медиков, и педагогов, и философов, и родителей, и

общество в целом.

По сходному сценарию совершенствуются статьи гражданского кодекса о

наследстве на всем европейском континенте. Значимыми для суда становятся:

временный или постоянный характер недееспособности, умение претендента

на наследство говорить, вступать в контакт, понимать иерархию родственных

связей и определять разумность и выгодность предпринимаемых действий.

Впоследствии список обязательных умений дополнится умением писать и

читать. Руководствуясь официально заданными критериями, европейские суды

станут выносить решение о возможности или невозможности наследования за-

вещанного имущества человеком с физическим или умственным недостатком.

<Законодательно регламентируется поведение родственников больного с

психическим расстройством, учитывправа наследников-инвалидов на

собственность. В XVI в. имущественное право инвалидов ставится в

зависимость от сословной принадлежности, финансового положения, времени

наступления и стойкости недуга, а также умения вступать в контакт, говорить,

читать, писать, понимать иерархию родственных связей и определять

разумность и выгодность предпринимаемых действий. Согласно

законодательству Нового времени, ответственность за патронат над психи-

чески больными людьми делят между собой семья и город. Более десяти веков

прошло от момента признания европейскими государствами витальных прав

инвалидов до момента признания права на собственность части наследников-

инвалидов мужского пола, принадлежащих к дворянскому или бюргерскому

сословию. <к стремительному развитию типографского дела. К 1500 г. в

Европе насчитывалось 250 типографий, усилиями которых уже было

опубликовано более 50 тысяч различных сочинений.

<< Развитие университетского образования, обостренный интерес к законам

мироустройства, причинно-следственным отношениям между явлениями

связаны с ценностями Нового времени. Герой Нового времени — деятель,

профессионал, исследователь, которому мир представляется бесконечно

изменчивым, полным не только опасностей, но и чудесных открытий,

увлекательных загадок [19]. Благодаря бурному развитию естественных наук

возникает научный интерес к природе глухонемоты, в разных странах пред-

принимаются попытки преодолеть ее посредством индивидуального обучения.

Если XV век вошел в историю специального обучения скудными

упоминаниями о полулегендарной аббатисе Схоластике и Рудольфе Агриколе,

то XVI—XVII столетия богаты на прецеденты индивидуального обучения

глухих. Все они документально подтверждены, их участники хорошо известны,

а главное—география этих попыток последовательно расширяется.

< Начнем с протестантских немецких земель и истории И. Паше, служившего

при дворе тамошнего курфюрста Йоха-на III. Паше не принадлежал к знатному

роду, поначалу он состоял дегустатором в Берлине, затем инспектором

колбасного производства в Доссе. Дочь Элизабет, одна из восьмерых детей

добропорядочного бюргера, из-за болезни на первом году жизни потеряла слух,

что не помешало отцу любить девочку наравне с другими чадами, уделять ее

воспитанию большую часть свободного времени. По одной версии, родитель

учил дочь разговорной речи лично, по другой — ее индивидуальное обучение

организовал по просьбе отца некий пастор, чье имя история не сохранила. В

данном случае не столь важна личность педагога, сколько сам прецедент

настоятельного желания немецкого бюргера научить свою глухонемую дочь

речи и грамоте. Элизабет столь преуспела в занятиях, что достигнутые

упорным трудом результаты «вызвали восторг и взволновали» горожан [32, с.

17]. В середине XVI в. попытка обучения глухого ребенка не возмутила

прусских бюргеров-протестантов, напротив — земляки положительно

отнеслись к решению И. Паше и высоко оценили результаты обучения. Одного

этого факта достаточно, чтобы признать масштаб перемен, произошедших в

сознании немецких бюргеров-протестантов. История И. Паше убеждает в том,

что, во-первых, появляются родители, стремящиеся учить своего глухого

ребенка грамоте. Возможный мотив — желание обеспечить своему

несчастному чаду хотя бы часть того, на что мог рассчитывать любой ребенок

из семей их круга. Во-вторых, подозрительное отношение к оглохшему малышу

перестает быть всеобщим, в соответствии с моралью бюргеров-протестантов

проявление отеческой заботы о таком ребенке, как и его обучение грамоте,

допустимо, полезно и возможно. И все же европейцы еще не готовы сделать

шаг от индивидуального обучения к организации специального класса или

специальной школы для глухонемых детей, это действие горожанам не

представляется разумным. Об этом свидетельствует безрезультатный финал

подвижнической деятельности женевского архиепископа фон Салеса (Franz von

Sales, 1567—1622), прославившегося милосердием к страждущим и заботой о

глухонемых. Уже находясь в почтенном возрасте, церковный иерарх однажды

во время проповеди разглядел среди прихожан глухонемого мальчика и,

сжалившись, предложил ему работу — место слуги. В начале XVII столетия

швейцарцы расценили действия духовного лица как ненужную и непонятную

милость. Многие напрямую спрашивали архиепископа, почему он взвалил на

себя «эту бесполезную ношу». Пастырю пришлось объяснить прихожанам свой

поступок тем, что милосердие к страждущим — обязанность христианина.

Следуя избранным путем, священнослужитель по возможности привлекал

глухонемых в храм и, как свидетельствуют хроники, «с большим терпением и

умением с помощью жестов и показывания» учил их слову Божьему [32]. После

кончины Церковь не канонизировала клирика, но в молитвенных книжках его

глухих прихожан оказались тексты, обращенные к Францу фон Салесу как свя-

тому заступнику глухонемых. Современники церковного филантропа,

обладающие слухом и речью, не оценили сурдопедагогических инициатив и

заботы архиепископа о глухих, и его подвижничество отклика в среде мирян не

получило.

Тем временем людей, проявлявших интерес к глухонемым, становится все

больше, по преимуществу это священнослужители, вознамерившиеся вернуть

глухих в лоно Церкви, отчасти родители-бюргеры, а с некоторых пор и врачи.

На XVI столетие пришелся бурный рост анатомических исследований и от-

крытий, большая часть которых выпала на долю выпускников и

преподавателей медицинской Мекки средневековой Европы — университета

в Падуе (Италия). Наибольшей славы в интересующей нас сфере достигли:

Мигель Сервет

, отправленный, несмотря на научные заслуги (или именно за

них) Кальвином на костер; фламандец Андреас Везалий

, ставший

профессором Падуанского универсного и обстоятельного для своего времени

описания человеческой анатомии; Бартоломео Евстахий

, изучивший

строение слуховых путей. Не менее известны и другие анатомы и физиологи,

чья научная судьба связана с Падуанским университетом: КОистанцо

Варолий

, Габриеле Фаллопий

и Джероламо Фабри ций

из Аквапенденте.

Имя последнего вошло в историю дефектологии благодаря его публикациям

по проблемам слуха, Юлоса, устройства речевых органов, описанию

способности к шукопроизношению. Работы Дж. Фабриция явились ответом

интеллектуала на шарлатанские и лженаучные рекомендации лечения

глухонемоты и сыграли важную роль в развитии сурдопедагогической

практики.

К классикам сурдопедагогики по праву может быть отнесен итальянец

Джероламо Кардано — одна из ярчайших фигур итальянского Ренессанса.

Внебрачный сын юриста, проживший несчастливое детство и суровую

юность, он сумел не только получить хорошее образование, но и стать

ректором университета 11адуи — признанного лидера в области медицины.

Научная универсальность Кардано позволила ему оставить глубокий след в

математике, инженерном деле, философии, медицине (некоторые авторы

относят его к пионерам психиатрии). В автобиографии Кардано упоминает о

«некоторых умалишенных, эпилептиках и слепых», которым помог, о

«горбатых, калеках, хромых, которым принес облегчение» (1576).

Интересы гения оказались столь широкими, а суждения столь неоднозначными

и оригинальными, что и при жизни, и по прошествии столетий многие считали

его врачом-магом. Английский философ Френсис Бэкон осуждал итальянца за

«хитрость ложь» (1602). Как бы то ни было, но в области сурдопедагогики

Кардано зарекомендовал себя пытливым исследователем, но никак не магом.

Глухонемота и способы ее преодоления привлекали внимание энциклопедиста,

и как общемедицинская и как частная, сугубо личная проблема. Его старший

сын был глух

ма одно ухо. Кардано-врача заботила природа глухоты, Карда-i к )-отца —

возможность помочь несчастному сыну. Имея обширную лечебную практику

и много путешествуя по Западной Европе, будучи близко знакомым со

многими светилами медицины (достаточно сказать, что А. Везалий слыл его

другом), являясь современником К. Варолия, Б. Евстахия, Педро Понсе де

Леона, М. Сервета, Дж. Фабрицио из Аквапенденте, Кардано не мог не ;тать о

прецедентах индивидуального обучения глухих и слепых. В трактате «О

тонкостях» он упоминает Агриколу как основоположника практики занятий с

глухонемыми и продолжает: «Мы можем вести к тому, что немой через

чтение слышит, через письмо—говорит» (1153). Вслед за Агриколой Кардано

проводит мысль о причинно-следственной связи глухоты и немоты.

Математик по образованию и по складу ума, Кардано прежде всего

предложил классификацию, положив в ее основу критерий времени потери

слуха и его соотношение с овладением устной речью. Согласно

предложенной классификации, людей с нарушением следовало делить на

глухих от рождения, ранооглохших или потерявших слух до овладения

устной речью и позднооглох-ших или утративших слух, но сохранивших

устную речь.

Кардано верил, что глухой от рождения или ранооглохший при наличии

хороших умственных задатков способен не только овладеть чтением и

письмом, но и научиться говорению (произношению). Начав изучать

проблему обучения устной речи через письменную речь, талантливый

изобретатель неожиданно пришел к мысли о возможности обучения слепых

чтению с помощью рельефных (выпуклых) букв. (Воплотить эту идею в

жизнь удастся французу Валентину Гаюи, но случится это только по

прошествии двух с половиной столетий.) Сосредоточив свое ппимание на

теоретических разработках и высказав «тонкие и своеобразные методические

советы» [11, с. 28], Кардано и его коллеги по университету в Падуе не

сделали естественного шага к организации более широкой практики обучения

неслышащих детей. Их опередят испанцы, и на протяжении почти двух столе-

тий именно они будут задавать тон в практической сурдопедагогике.

Попытаемся понять, что тому причиной.

Колыбелью практической сурдопедагогической помощи, бесспорно,

является Испания, точнее, расположенный на севере страны бенедиктинский

монастырь Святого Сальвадора. Один из тамошних монахов, Педро Понсе де

Леон (Ponce de Leyn, Pedro, 1520—1584), вошел в историю цивилизации в

числе родоначальников сурдопедагогики, хотя сам вряд ли мечтал о подобной

карьере. Запускающим механизмом выдающегося педагогического опыта

стало отнюдь не особое сострадание бенедиктинца убогим или его

прозорливость, а особенности испанского законодательства о наследстве.

В одном из аристократических семейств Испании (Веласко ил дома Тобаров)

глухота передавалась генетически по мужскои линии из поколения в поколе-

ние. В ту пору человек, не умеющий говорить, не имел по закону гражданского

статуса и не признавался наследником, а потому принадлежавшая семье

недвижимость и огромные, разбросанные по всему миру территории подлежали

отчуждению в пользу короля. Забота о сохранении родового богатства

вынудила испанских аристократов найти способ сделать возможным общение

своих глухих сыновей с членами королевского суда. Заказ высокородной

фамилии на обучение глухонемых сыновей поручат исполнять выпускнику

Саламанского университета монаху де Леону, и тот создаст оригинальный

метод обучения глухих. Результат обучения глухонемых сыновей маркиза де

Тобар (Франциско, ок. 1540-1578?, и Педро, ок. 1540-1571?) окажется столь

поразительным, что найдется еще несколько аристократов, пожелавших

отправить сыновей в класс де Леона. Школяры с нарушением слуха из

привилегированных семей под руководством профессора теологии де Леона

освоили письмо, счет, чтение, а также латынь и греческий язык [11, 20, 35]. По

свидетельствам современников, упомянутые воспитанники «овладевали тем

кругом знаний, который в то время предназначался для учащихся

общеобразовательной школы педагогами-гуманистами» [4, с. 18], но главное

для родителей — их глухие наследники могли участвовать в судебном за-

седании при решении вопросов о собственности.

По счастью, сохранившийся отчет наемного учителя родителям-заказчикам

позволяет объективно судить и о масштабах сурдопедагогического таланта де

Леона, и о его гордости от собственной победы в заочном споре с Аристотелем:

«Я получил учеников, глухих и немых от рождения, являющихся сыновьями

знатных людей, которых я учил говорить, читать, писать и считать; молиться,

помогать при проведении мессы, осваивать доктрины христианства; а также

знать, как исповедоваться самостоятельно с помощью речи; некоторые из них

освоили латынь, другие — латынь и греческий, они понимают итальянский;

один ученик был посвящен в сан, имеет приход и отправляет службы; кроме

того, ученики получили знания по натуральной философии и астрологии; один

добился успехов в управлении поместьем; еще один вступил в армию и в

дополнение к другим своим достижениям освоил все виды оружия, стал

превосходным наездником. И сверх того, некоторые ученики стали знатоками

истоI)|in Испании и других стран, сведущими в науках, политике и

дисциплинах, в освоении которых Аристотель им отказал» [35]. Дату

составления отчета (ок. 1550), представленного учителем родителям-

заказчикам, можно считать началом истории специального образования, а

Педро Понсе де Леона соответственно -родоначальником сурдопедагогики [3,

14, 20, 32].