Мишель А. Идея государства. Критический опыт истории социальных и политических теорий во Франции со времени революции

Подождите немного. Документ загружается.

511

¢_gk` £`£

и абсолютная солидарность последовательного ряда явлений), и поль-

зуясь, кроме того, кантианской теорией познания, Ренувье предохра-

нил себя от опасности и со стороны наивной метафизики, и со сторо-

ны эмпиризма, обыкновенно не менее наивного. Мы знаем также, что

он сохранил от кантианства постулаты, приспособив их к своему фе-

номенализму. По вопросу о бытии Божием ему казалось сначала бес-

полезным выбирать между множеством и первоначальным единством.

Но в последнее время ход его мысли был таков (он сам отмечает это

на страницах, излагающих историю его идей), что ему пришлось сде-

лать выбор и высказаться в пользу единства

³⁷³

Мы видели, что в построении своей системы философ повинует-

ся двоякой потребности

—

моральной и логической. Но логическая по-

требность стоит на первом плане и решает будущее этой философии.

В тот день, когда Ренувье поставил перед собой вопрос о бесконечном

числе как о реальности, в тот день, когда он «после многих колебаний

и бесплодных попыток в построении систем почувствовал необходи-

мость сделать выбор между теорией, допускающей бесконечное как in

abstracto, так и in concretо… и теорией познания и бытия, совершенно

свободной от утверждений, ведущих к признанию реального существо-

вания количественно-бесконечного»,

—

Ренувье принял решение, «по-

ведшее его очень далеко, к результатам, которых он не предвидел или

едва предчувствовал»

³⁷⁴

. Но это решение он принял только потому, что

«обязательно хотел быть логичным»

³⁷⁵

. Равным образом, когда под влияни-

ем Лекье он покончил с долгими колебаниями и остановился на свободе

для объяснения явлений, то и в этом случае, по его собственным заме-

чательным словам, он «бежал от противоречия и подчинился логике»

³⁷⁶

Таким образом, вся философия Ренувье, начиная с феноменализ-

ма и кончая ее социально-политическими приложениями, подчиняет-

ся принципу противоречия, взятому «во всей его строгости», и освя-

щается им. Предоставляя принципу противоречия такое выдающееся

значение в своей философии и даже как раз именно поэтому, Ренувье

в то же время обращал внимание человеческого ума на принцип «гар-

монического решения»

³⁷⁷

проблем, которые для профанов кажутся неза-

висимыми и ничем не связанными между собой.

³⁷³

Я уже указывал место, где он приводит свои доводы. Ibid (Т.

. С. 399).

³⁷⁴

Esquisse d’une classiﬁ cation (Т.

. С. 373).

³⁷⁵

«В этом, говорит он, моя единственная заслуга, если только согласятся признать

ее за мной». Ibid (Т.

. С. 372).

³⁷⁶

Ibid (Т.

. С. 383).

³⁷⁷

Ibid (Т.

. С. 389).

`_dg hgi]^j

Благодаря именно «гармоническому решению» он создал свою си-

стему, опираясь на этот же принцип, он выполнил критику социаль-

ных и политических теорий своих предшественников, основные чер-

ты которой нами указаны. Опираясь на этот принцип, и мы выполни-

ли, как в частности, так и в целом, исследование, составляющее цель

настоящей работы.

Как не отметить в заключение поразительного сходства, которое

обнаруживается между развитием личной мысли Ренувье и общим раз-

витием французской мысли в

xix

веке? Ренувье начинает с доверия

к авторитету, с ожидания откровения, которое должно дать ему желан-

ную истину. Затем приходит сомнение и вместе с тем желание изба-

виться от него. Происходит кризис. Философ находит в своей системе

противоречивые элементы, и по этой именно причине его система ка-

жется ему непригодной для достижения истины. Тогда он обращается

к принципу противоречия. Понимая его во всей строгости он извле-

кает из него ряд положений, укрепляющих его в критических взгля-

дах, в которых он было разочаровался, и дающих ему возможность сде-

лать плодотворнейшие выводы во всех областях, включая и социаль-

но-политическую область.

xix

век также начинает с увлечения авторитетом и требования бо-

жественного или человеческого откровения для указания пути и ин-

теллектуального мира. Но мир не снисходит на него, и его путь ос-

тается неверным. Наступает состояние кризиса и разочарования.

Служит ли главной, хотя и отдаленной причиной этого кризиса то об-

стоятельство, что современная мысль представляет результат беспо-

рядочного смешения самых противоположных элементов? По-видимо-

му, это можно утверждать, если принять во внимание сомнительные

результаты многочисленных попыток установления разнообразных

компромиссов между этими элементами.

И, судя по разным признакам, кончающийся (

xix

) век, разочаро-

вавшись в эклектизме и авторитете и вновь стремясь найти единство

во взглядах, стал, наконец, по-видимому, понимать, несмотря на страш-

ный соблазн худосочных доктрин, расслабляющих интеллектуальную

и моральную атмосферу нашего времени, что если каждый может сво-

бодно признавать для себя то или другое достоверным, то согласовать

умы в этом проявлении их свободы можно лишь посредством суро-

вой дисциплины мысли, посредством строгого применения принци-

па противоречия. Только он гарантирует общий успех индивидуаль-

ных усилий и желательное единство их результатов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

РЕЗУЛЬТАТЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ.

ТОЧНЫЕ ГРАНИЦЫ ПРОБЛЕМЫ.

ОЧЕРК ЕЕ РЕШЕНИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В конце этой работы нам, разумеется, уже не представляется такой не-

обходимости, как в начале ее, выяснять, почему мы придали ей истори-

ческий характер. Действительно, история идеи государства во Фран-

ции в

xix

веке, как мы ее только что изложили, приводит к таким ре-

зультатам, которые, не давая решения всех проблем, заключающихся

в одном слове «история», позволяют, во всяком случае, пойти по пути

к их решению.

Эта история свидетельствует прежде всего об упорной реакции про-

тив индивидуализма. Начиная с теократов и кончая новейшими тол-

кователями научного социализма, тянется почти непрерывная борьба

против индивидуалистической доктрины или ее приложений.

На первый взгляд, между учениками Бентама и Гегеля, между исто-

рической школой и современным коллективизмом нет ничего общего.

Однако при ближайшем рассмотрении мы приходим к заключению,

что полемика этих различных школ сходится в одной точке и что эти

отдельные группы исполняли общую работу. То же мы видим у рабо-

чих, уничтожающих обвал: одни работают справа, другие слева, тре-

тьи вверху, четвертые внизу, но в конце концов все они встречают-

ся и стучатся заступами. В настоящее время мы замечаем между эти-

ми школами черты сходства, которые долго игнорировались или даже

с негодованием отвергались заинтересованными сторонами, вопре-

ки очевидности. Констатирование этих черт сходства является одним

из существенных результатов исторического изучения.

Этот результат лучше уясняет нам, почему в настоящее время боль-

шинство защитников индивидуализма терпит поражение, а против-

ники их имеют, хотя бы и кратковременный, успех. Это объясняется,

конечно, тем, что противники индивидуализма выставили массу аргу-

ментов, способных произвести впечатление на всякого рода умы.

Предположим, что дело идет об абстрактной идее права. Иной оста-

нется неудовлетворенным аргументами Бональда, но может поддать-

516

`_dg hgi]^j

ся аргументам немецкой исторической школы, подновленным и уси-

ленным Сомнером Меном

. Возьмем далее вопрос о политической

свободе. Иной признает бесполезным оспаривать теократов и отне-

сется даже с некоторым пренебрежением к аргументам социалистов,

но положит оружие перед позитивистами. Возьмем еще идею, что ин-

дивидуум является продуктом общества; эту идею

—

впрочем, отчасти

правильную и становящуюся ложной только вследствие преувеличе-

ния

—

отрицают в той мистической форме, в какую облек ее Сен-Мар-

тен, но принимают в научной форме, какую она получает у современ-

ных социалистов. Находясь в начале этого периода реакции, теократы

управляют общим хором противников индивидуализма. Если их по-

литическую философию и мораль понимать в буквальном смысле,

то они «производят впечатление устаревших до бесконечности и на-

столько далеких от нас, что всякое возвращение к ним, по-видимому,

более невозможно»; тем не менее с полным правом можно было ска-

зать, что, несмотря на кажущееся поражение, они торжествуют, и в на-

стоящее время в них больше жизни, чем когда-либо, именно в том, что

называют их смертью

Реакция против индивидуализма, несмотря на общность цели ее

различных форм, вероятно, не получила бы такого кредита, если бы

произошла только в социально-политической области. Но ведь

не только политическая и социальная философия

—

история, археоло-

гия, литература, искусство и философия в собственном смысле этого

слова то «пробуждали и поощряли опасное пристрастие к прошлому»;

то чрезмерно восхваляли «все неведомое, необычное или странное,

легендарное, чудесное, чудовищное,

—

одним словом, чуждое разуму»;

то знакомили с иноземными системами, признающими «фатальную,

мировую эволюцию, преобладание истории над разумом, факта над

правом, силы над справедливостью»

. Но более всего антииндивидуа-

листические теории выиграли от своего единения с так называемой

«наукой». Возникновение, развитие и распространение органической

теории служит тому поразительной и яркой иллюстрацией, которую

дает нам та же история идеи государства.

Объясняя силу и успехи реакции против индивидуализма, история

вместе с тем объясняет, почему сопротивление со стороны обороняв-

шихся было так слабо. Она показывает нам, как возвышенная доктри-

на

xviii

века странным образом пошла на ущерб в течение

xix

века.

См. особенно Ancient Law (Гл.

iii

Critique philosophique (Т. 1, 2. С. 352).

Ibid (Т. 1, 2. С. 98 и сл.).

517

¨`¢^±m]_g]

Под влиянием отмеченных нами причин вопрос о взаимных отноше-

ниях индивидуума и государства получает новое и решающее значе-

ние. Антитеза, которой он дает место, кажется единственным содер-

жанием индивидуализма. Как могла увлечь за собой и одержать верх

такая посредственная точка зрения, это я постарался объяснить, на-

помнив о замечательном единодушии, воцарившемся в известный мо-

мент между либеральной политикой, ортодоксальной политической

экономией и эклектической философией. Если признать наше дока-

зательство правильным, то придется согласиться, что с того момента,

как это единодушие нарушилось

—

частью вследствие разложения эк-

лектической доктрины, частью вследствие тех изменений, которым

должна была подвергнуться либеральная политика под влиянием та-

кого важного факта, как всеобщее избирательное право,

—

индивидуа-

лизм эпохи Реставрации, Июльской монархии и более позднего вре-

мени, не будучи приноровлен к самому ходу событий, сделался в на-

стоящее время труднозащитимой доктриной.

Из этого не следует, что современное общество находится во власти

доктрин, выступивших против индивидуализма. Ведь, история идеи

государства показала нам, что

xviii

век и французская революция зна-

ли совершенно иной индивидуализм, менее узкий и боязливый, менее

эгоистичный, не замыкавшийся всецело в отрицании. В основе этого

индивидуализма лежит живое чувство достоинства человеческой лич-

ности и идея равенства личностей, еще плохо разъясненная и недо-

статочно сильно выраженная ее первыми пропагандистами. Этот ин-

дивидуализм является фундаментом социально-политического строя,

созданного французской революцией; чего ему не хватало, то ему дали

сначала демократическая школа, а затем, и главным образом, один

из вождей современной мысли

—

Ренувье. Он дал окончательную фор-

мулу этого индивидуализма, показав требования «социальной идеи»

и точно определив случаи, условия и пределы вмешательства госу-

дарства во имя умножения числа моральных личностей, обладающих

всею полнотою средств деятельности и всеми правами.

Понимаемый таким образом, индивидуализм ускользает как от воз-

ражений, направленных против чисто отрицательной теории государ-

ства, так и от возражений, направленных на противоположную тео-

рию. Государство не остается равнодушным и заботится об улучше-

нии моральной участи и материального положения своих членов;

однако при этом оно всегда подчиняет свою деятельность праву ин-

дивидуумов. Таким образом, новый индивидуализм отвергает всякий

призыв к государству, основанный на мистической вере в «государст-

во-личность»

—

всякий призыв, стремящийся так или иначе восстано-

518

`_dg hgi]^j

вить античное понятие о государстве как верховном повелителе всех

граждан, обладающем правами над ними только потому, что оно

—

го-

сударство. Всякий призыв подобного рода отвергается, так как он при-

носит в жертву достоинство человеческой личности: последняя пере-

стает быть целью в самой себе и превращается в средство для дости-

жения иной цели.

Все прочие доводы, обыкновенно приводимые экономистами про-

тив вмешательства государства, недостаточно убедительны, потому

что все они, как мы уже видели, опираются на сомнительный постулат:

на ту идею, что высшей, если не единственной, целью жизни обществ

является цивилизация, как они ее понимают,

—

цивилизация, характе-

ризующаяся прежде всего так называемым развитием народного бо-

гатства. Один немецкий философ, не впадая в преувеличения, свойст-

венные противникам всякой цивилизации, мог задать вопрос: не при-

дет ли когда-либо наш мир опять к такому состоянию культуры, при

котором, как в классической древности, правилом и идеалом станет

известная мера в пользовании благами жизни? Достаточно выставить

подобную гипотезу

—

а она не заключает в себе ничего иррационально-

го,

—

чтобы постулат экономистов потерял значительную долю своей

ценности, а вместе с тем потеряла бы ценность и опирающаяся на него

аргументация. Не таково, да и не могло бы быть таковым, положение

аргументации, опирающейся на правильно понятый индивидуализм.

Только такой индивидуализм, с другой стороны, дает основатель-

ные аргументы в пользу умеренной деятельности государства. В самом

деле, если устранить аргументы, опирающиеся на понятие о так назы-

ваемом праве государства, которого в действительности не существует

и которое могло бы существовать лишь при полном уничтожении пра-

ва индивидуума, то останется только возложить на государство заботу

о доставлении всем своим членам средства стать моральными лично-

стями и возможности наиболее полного развития своей личности, раз

она ими завоевана. Но такую именно обязанность и налагает на госу-

дарство индивидуализм в его совершеннейшей форме.

Наконец, только индивидуализм, как мы его понимаем, может дать

разумное основание философии права, а также политической свободе

и верховенству народа. Ибо, несмотря на критику, направленную про-

тив абстрактной идеи права, против верховенства народа и политиче-

ской свободы, первые два понятия продолжают быть основами, а тре-

тье

—

высшей целью всякого прогрессивного общества, т. е. такого об-

щества, которым, еще раз повторяю это, мы только и занимаемся.

Теория, которая кладет в основу права достоинство личности, мо-

жет быть заменена только такой, которая всякое право переносит

519

¨`¢^±m]_g]

на общество, или еще теорией исторического права. Но что такое

представляют собою эти чисто исторические права, которые снова по-

пали в большую милость под тем предлогом, что они, в отличие от так

называемых естественных или рациональных прав, определены в хар-

тиях, надлежащим образом изложенных и датированных, что такое

представляют они, как не частные права, подобные тем, которые знал

и освящал старый порядок и которые, как мы видели, были только уза-

коненными привилегиями? Неужели хотят к ним вернуться? Неужели это

может быть достойной целью прогрессивных обществ? Необходимо

ясно поставить вопрос и наглядно показать, какое получится реше-

ние, если современный мир, отвергнув философию права в том виде,

как ее понимает индивидуализм, вернется к концепции, столь спра-

ведливо осужденной в

xviii

веке. С другой стороны, что такое индиви-

дуальное право, рассматриваемое как простой дар государства, а сле-

довательно, дар временный, который всегда можно отобрать? Что та-

кое понятие о государстве, существующем отдельно от индивидуумов?

Все это части той системы идей, которая рассыпается под дуновени-

ем критики, как только формулировать ее в целом.

Что касается одного из наиболее распространенных возражений

против индивидуалистической философии права

—

опасности призна-

ния рациональных или естественных прав, которые еще не включены

в кодексы, но непременно должны попасть туда впоследствии, то эта

опасность существует только в тех обществах, где гражданам, вопре-

ки всякой справедливости, прегражден доступ к этим правам. В дан-

ном случае неудобства, вытекающие из требования гражданами этих

прав, происходят

—

в значительной степени, по крайней мере

—

от эго-

изма или трусости властей, отказывающихся санкционировать эти

права. Кроме того, подобное требование становится заслуживающим

порицания лишь в том случае, когда оно сопровождается насилием.

Но здесь мы говорим только о чистой теории. Пока требование ес-

тественного, или рационального права происходит в теоретической

форме, оно приносит честь политическому обществу, настаивающе-

му на нем.

Возражали также, что сплоченность, необходимая для нормально-

го порядка, находится в опасности везде, где индивидуум может или

считает возможным прикрываться своим собственным правом; где он

ради личных выгод не исполняет или считает возможным не испол-

нять даже справедливых требований общества. На это легко ответить,

что подобная опасность не может угрожать там, где достаточно разви-

та «социальная идея»

—

нераздельный элемент индивидуализма, как

мы его понимаем.

520

`_dg hgi]^j

Верховная власть народа, несмотря на все возражения со сторо-

ны либеральной школы, служит единственным источником власти,

допустимым разумом в прогрессивном обществе. Приложение этого

принципа может представить трудности; но стоит его принять, и он

остается в воображении и сознании людей, как теоретически необхо-

димое решение. Что касается политической свободы, то как бы ни ка-

залась обаятельной картина такого мира, в котором и без нее цар-

ствуют счастье и гармония, все-таки она всегда будет естественной

и нормальной целью прогрессивных обществ, так как, помимо поло-

жительных выгод, она дает людям чувство собственного достоинства.

Антагонизм, установившийся, как мы видели, между верховной вла-

стью народа и политической свободой, не зависит от коренных при-

чин и может быть устранен. Без сомнения, и там, где народ ни факти-

чески, ни по праву не является сувереном, могут существовать проч-

ные гарантии против произвола; и, наоборот, таких гарантий иногда

не бывает там, где народ обладает верховенством. Но все это случай-

ности, и нам ничто не мешает предположить, что в ближайшем буду-

щем они изменятся или совершенно исчезнут. Пусть улягутся разыг-

равшиеся теперь страсти; пусть будет организовано и получит широ-

кое распространение лучшее гражданское воспитание

—

и указанный

нами видимый антагонизм разрешится сам собою. Прогрессивное

общество не может считать себя истинно свободным, не обладая сво-

бодой в двух отношениях. Предположим, что законы, гарантирую-

щие безопасность каждого, зависят от власти, независимой от об-

щей воли. В таком случае эта власть полномочна изменить их, при-

остановить и даже отменить, и у граждан нет никакой гарантии от ее

произвола, кроме ее собственного интереса, в понимании которого

власть так часто ошибается. Руссо, конечно, слишком забывал о три-

бунале, которым так занимались Локк и Монтескье

⁴

. Но Монтескье,

в свою очередь, слишком легко допустил, что высшее благо граждан-

ской жизни состоит в спокойствии, не сопряженном с ответственно-

стью. Прогрессивное общество пожелает быть свободным вдвойне

или, скорее, сочтет себя свободным лишь тогда, когда будет пользо-

ваться одновременно и личной безопасностью, и коллективной вер-

ховной властью.

Доказывая, что прогрессивное общество не может отказаться

ни от верховной власти, ни от политической свободы, ни от идеи пра-

ва, а следовательно, не может обойтись и без индивидуалистического

⁴

См. в книге: Rousseau jugé par les Génerois уже цитированную нами статью

Hornung

’a.