Найдыш В.М. Мифология

Подождите немного. Документ загружается.

ГЛАВА 13. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX В. 253

Вместе с тем главный труд А.Н. Афанасьева имел и недостат-

ки. Так, в нем, по сути, отсутствовал принцип историчности. В объ-

яснениях и описаниях культурных явлений Афанасьев оставлял без

должного внимания историческую сторону предмета, воздержи-

вался от всяких исторических замечаний и исторической анали-

тики.

Далее. Гносеологическая база его лингвистической теории —

созерцательный сенсуализм. Афанасьев трактовал мифотворче-

ство как пассивный (со стороны субъекта) продукт непосредствен-

ного впечатления, производимого природой на человека. При этом

он пытался свести все многообразие форм мифологии к природ-

ным мифам, преувеличил роль небесных явлений, особенно гро-

зовых туч и молний, в возникновении мифологии.

В мифологии Афанасьев видел исключительно поэтико-эсте-

тическое содержание. Первобытного человека он наделял лишь ху-

дожественной фантазией, способностью к образному творчеству

и не склонен был трактовать миф как форму познания. Кроме того,

он довольно поверхностно характеризовал соционормативный ас-

пект мифа (то, что тогда называли «нравственная мотивировка»).

Еще Афанасьев был недостаточно критичен к эмпирическим

источникам и поэтому иногда обобщал непроверенные данные; он

отрицал двоеверие, влияние христианства на мифологию и фоль-

клорное сознание.

Российские судьбы лингвистической теории мифа

Лингвистическая теория мифа и ее разновидности были весь-

ма популярны в России XIX в. (О.Ф. Миллер

, Л.Ф. Воеводский,

Е. Будде

, ранний А.Н. Веселовский и др.). В работах отечествен-

ных исследователей нередко высказывались и достаточно ори-

гинальные, глубокие идеи. Хотя справедливости ради следует

отметить, что иногда прямолинейное проведение солярно-метео-

рологической модели приводило к весьма наивным выводам.

Не может не вызвать улыбки та интерпретация гомеровской

«Одиссеи», которая дается, например, Воеводским: самого Одиссея

он толковал как Солнце, Пенелопу — как Луну, завоевание Трои —

Миллер О.Ф. Опыт исторического обозрения русской словесности.

Ч. 1, 2. СПб., 1863.

Будде Е. Мифический элемент в русской народной словесности.

Вып. 1. Воронеж, 1885.

254

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕОРИИ МИФОТВОРЧЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

как восход Солнца, женихов Пенелопы — как звезды и пр.

Вместе

с тем Воеводский поднимался

до

идеи мифологического мышления, ко-

торое он противопоставлял поэтическо-образному восприятию

В рамках солярно-метеорологической теории также утверж-

далась идея историзма мифологических и фольклорных форм. Так,

О.Ф. Миллер исходил из того, что система народной словесности

представляет собой «нечто подобное состоянию земной коры,

а наука народной словесности является своего рода палеонтоло-

гией»

, последовательные пласты которой должны быть раскрыты

научным анализом. Он также поднимал вопросы об инвариантных

моментах в структурах мифов и фольклора

, о нравственном со-

держании былин.

Вместе с тем он нередко доводил анализ истоков фольклорных

и мифологических образов до гротеска. Например, он писал, что Баба

Яга — не что иное, как зимняя

туча;

Жар Птица — чрезмерности в яв-

лениях света и темноты; камень, заваливающий вход в пещеру, —

«окаменелость природы в холодное зимнее время» и т.п.

В русле солярно-метеорологической теории сложилась и кон-

цепция H.A. Морозова (1854—1946), известного народовольца, уз-

ника Шлиссельбургской крепости, приговоренного в 1881 г.

к бессрочному заключению. Он разработал оригинальную концеп-

цию создания Апокалипсиса — самой таинственной части Нового

Завета

и поставил вопрос о создании «новой хронологии». Идея

«новой хронологии» состоит в следующем.

Поскольку старинные летописцы придавали «небесным зна-

мениям» (солнечные и лунные затмения, появления комет и пр.)

и природным стихиям (вулканическая, сейсмическая активность,

наводнения и т.п.)'важное символическое значение, они весьма ак-

куратно заносили их в свои хроники. Эти хроники дают современ-

Воеводский Л.Ф. Введение в мифологию Одиссеи. Ч. 1. Одесса, 1881.

Воеводский Л.Ф. Этическое значение мифов // Журнал Министер-

ства народного просвещения. 1875. № 6; Он же. Каннибализм в гре-

ческих мифах. СПб., 1874; и др.

Миллер О.Ф. Сравнительно-критические наблюдения над слоевым

составом народного русского эпоса: Илья Муромец и богатырство

киевское. СПб., 1870. С. XIV.

Там же. С. 275.

Морозов H.A. История возникновения Апокалипсиса. Откровение

в грозе и буре. М., 1907.

ГЛАВА 13. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX В.

255

ным исследователям совершенно уникальный материал для уточ-

нения и конкретизации множества непростых вопросов, которые

возникают вокруг датировки событий древнейшей истории. Ведь

датировки солнечных и лунных затмений, появлений комет мо-

гут быть с высокой точностью «просчитаны» (как в будущее, так

и в прошлое) на основе законов небесной механики. Такие хроно-

логические уточнения позволяют в некоторых случаях по-новому

интерпретировать события истории человечества, в том числе

и весьма значительные. Морозову принадлежит заслуга постанов-

ки проблемы астрономического обоснования древней истории.

(Подобные идеи высказывались еще И. Ньютоном

.) Морозов

также высказал предположение, что традиционная хронология

не обоснована независимыми источниками и, по-видимому, ис-

кусственно удлинена, растянута

. В настоящее время разверну-

лась дискуссия вокруг возможностей и перспектив «новой хро-

нологии»

Идеи солярно-метеорологической теории развивались и в XX в.

трудами Н.Я. Марра и его сторонников. Например, в средневеко-

вых стихах о Тристане и Изольде его ученики пытались найти сле-

ды древнего мифа о соединении Солнца и воды

. В духе солярно-

метеорологической теории и в настоящее время выходит в свет

немало работ.

13.3. ВОСПРИЯТИЕ ДРУГИХ ЗАПАДНЫХ ТЕОРИЙ МИФА

В России внимательно следили за западноевропейскими иссле-

дованиями в сфере изучения мифотворчества. Все новейшие за-

падные разработки привлекали к себе внимание, активно обсуж-

дались и принимались на вооружение. Так, поклонником идей

В. Маннгардта в России был И. Мандельштам, противопоставляв-

ший (иногда весьма прямолинейно) солярно-метеорологической

теории концепции «низшей мифологии», верований в раститель-

ных демонов, духов и др.

Найдыш В.М. Хронология и астрономия: Ньютон как историк // На-

ука и квазинаука. М., 2008.

Морозов Н. А. Христос. Т. I—VI. М., 1924—1932.

Наука и квазинаука. М., 2008. С. 254—274.

Тристан и Изольда. От героини любви феодальной Европы до богини

матриархальной Афревразии. Л., 1932.

256

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕОРИИ МИФОТВОРЧЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

Если А.Н. Афанасьев и О.Ф. Миллер видели в Соловье-разбой-

нике «исполинскую птицу, затемняющую все небо, в образе кото-

рой фантазия воплотила неудержимо несущийся буйный ветер», то

Мандельштам видел в нем «образ лешего, лесного духа»

. По его мне-

нию, наблюдения над изменениями растительных процессов, мира

живого являются предпосылкой для возникновения представлений

об изменении самого человека

. При этом Мандельштам допускал

взаимное проецирование небесных явлений на земные, а земных —

на нёбесные

Крупным представителем анимизма в России был Л.Я. Штер-

нберг

— выдающийся этнограф, глубокий знаток жизни перво-

бытных народов Сибири. Он обращал внимание на зависимость

мифологических и религиозных представлений от чувства бесси-

лия перед стихией природных процессов и от человеческих отно-

шений.

Он писал, что человек в своей борьбе за существование прежде

всего «применяет свои собственные силы. Наряду с грубой физиче-

ской силой он применяет свое великолепное орудие — свой интел-

лект, свои изобретения — орудия... Но вот оказывается, что все его

гениальные изобретения недостаточны для борьбы с природой. При

всем своем искусстве в одном случае он направляет стрелу в живот-

ное даже в самую плохую погоду и убивает его, а в другом случае при

самых благоприятных условиях делает промах, стреляет и не попа-

дает. В одном случае он может наловить рыбы в один день столько,

что ее хватит надолго, а в другом случае могут пройти целые месяцы,

и он не поймает ни одной рыбы... Мало того, в борьбе за существова-

ние бывают явления еще худшего порядка: болезнь, смерть... В по-

добных случаях человек бессилен. Но он не хочет покориться, и так

же как он делает открытия в области техники, он делает открытия

в той области, где он совершенно бессилен в борьбе за существова-

ние. Вот тут-то и начинается область религии»

Мандельштам И. Опыт объяснения обычаев (индоевропейских на-

родов), созданных под влиянием мифа. СПб., 1882. Ч. 1. С. 186.

Там же. С. 139.

Там же. С. 32.

Штернберг

Л.Я.

Современная этнология, новейшие успехи, научные

течения и методы // Этнография. 1926. №1,2.

Штернберг Л.Я. Первобытная религия в свете этнографии. Л., 1936.

С. 246—247.

ГЛАВА 13. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX В.

257

Выдающийся этнограф В.Г. Богораз, разделяя концепцию ани-

мизма, склонялся к его варианту в форме аниматизма

. Перспек-

тивные идеи высказывал крупный славист, этнограф и археолог

д. Котляревский. Он убедительно доказывал, что из исторических

трансформаций языка невозможно вывести мифотворческую спо-

собность сознания

, и акцентировал внимание на познавательной

роли мифа. По его мнению, мифологическая образность опреде-

лялась не объектами мифов, а взаимодействием объективных

и субъективных сторон творчества первобытного человека. Кот-

ляревский ориентировал науку о мифе на выявление конкретных

исторических условий быта, культуры, которые определяют воз-

никновение и воспроизводство мифотворчества; ибо «мифы об-

нажают собой не только идеальную или поэтическую сторону жиз-

ни... но и жизнь действительную, народную житейскую практику,

степень культуры и образованности народа»

В середине XIX в. проблемы науки о мифе оказались в центре

общественного внимания в связи с дискуссией сторонников, с од-

ной стороны, диффузионизма, теории заимствования, а с другой —

теории самозарождения мифов. Теория заимствования нашла для

себя в России благодатную почву по причине традиционно прису-

щих нам восхищения и преклонения перед всем «иностранным»,

неадекватной оценки собственных культурных достижений.

Например, в некотором слепом увлечении искусствовед

В.В. Стасов утверждал, что в русских былинах нечего даже и разли-

чать богатырей «своих» и «заезжих». У всех у них, по его мнению,

нет на самом деле ничего общего с русской национальной культурой,

все они — одинаково «заезжие» в славянскую мифологию. По его

мнению, князь Владимир русских былин — это царь Кейкаус из пер-

сидской поэмы «Шах-Намэ», Илья Муромец — персидский богатырь

Рустам, а Добрыня Никитич — индийский герой Кришна

В России возникали и варианты теории самозарождения. Так,

в работах А.И. Кирпичникова сходство мифологических и фоль-

Богораз В.Г. Эйнштейн и религия. Применение принципа относитель-

ности к исследованию религиозных явлений. Вып. 1. М.; Пг., 1923.

Котляревский А. К вопросу об обработке славянской мифологии.

СПб., 1872. С. 14—15.

Там же. С. 25.

Стасов В.В. Происхождение русских былин // Вестник Европы. 1868.

№

1—г

4, 6, 7. См. также: Потанин Г.Н. Восточные мотивы в средневе-

ковом европейском эпосе. М., 1899.

^ - 10856

258

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕОРИИ МИФОТВОРЧЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

клорных сюжетов у разных народов объяснялось общими бытовы-

ми формами жизни

. Трудности такого объяснения, по мнению Кир-

пичникова, в том, что пока недостаточно историко-этнографических

данных, позволяющих воссоздавать общие моменты и условия ми-

фологического и художественного творчества разных народов

Во второй половине XIX в. на небосклоне отечественной на-

уки о мифе засияли две яркие звезды — A.A. Потебня и А.Н. Весе-

ловский. В их трудах сложились совершенно новые идеи, програм-

мы и теоретико-методологические установки в области изучения

сущности мифотворчества. Многое в их творчестве и сегодня зву-

чит весьма актуально.

13.4. ПРОБЛЕМА СУБЪЕКТА МИФОТВОРЧЕСТВА:

A.A. ПОТЕБНЯ

Гносеологический поворот

Во второй половине XIX в. под влиянием кантианства форми-

ровалось убеждение, что сущность мифа следует искать не'в отра-

жении определенных природных явлений, не в связях мифа и сло-

ва, мифа и бытовых условий первобытности, а в структуре

и закономерностях сознания субъекта, в истории его развития.

Это был гносеологический поворот в науке о мифе. Миф — ре-

зультат активности сознания; из структуры и деятельности созна-

ния он и должен быть выведен. Как писал A.A. Потебня, «именно

в сознании заключались причины, почему человеку периода мифов

мир представлялся таким, а не другим»

. Так возникает закономер-

ная потребность в обогащении концептуального аппарата науки о ми-

фе принципами и понятиями гносеологии и психологии.

Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891) родился в Пол-

тавской губернии, закончил историко-филологический факультет

Харьковского университета. Два года учился в Германии, где усво-

ил наработки немецкой сравнительно-исторической мифологии.

Значительное влияние оказало на Потебню кантианство. Создал

в Харьковским университете школу фольклорно-мифологических ис-

следований («харьковские потебнианцы» — Д.Н. Овсянико-Куликов-

Кирпичников A.M. Опыт сравнительного изучения западного и рус-

ского эпоса: Поэмы ломбардского цикла. М, 1873. С. VII.

Кирпичников AM Св. Георгий и Егорий Храбрый. СПб., 1879. С. 192.

Потебня A.A. Слово и миф. М., 1989. С. 155.

ГЛАВА 13. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX В.

259

ский, Н.Ф. Сумцов и др.). Оставил после себя большой рукописный

фонд, часть которого оказалась утерянной, часть не опубликована

до

сих пор.

В центре научных интересов Потебни — проблема связи язы-

ка и мышления. К ее решению он подходил с позиции сближения

языкознания с психологией, логикой и гносеологией. Особенно

близка Потебне идея, что в языке изначально заложен громадный

творческий потенциал. Немецкие последователи Гумбольдта вы-

яснили, что сфера языка полностью не коррелирует со сферой

мысли. В начале фило- и онтогенеза мысль уже существует, но пока

не облекается в словесную форму. Только впоследствии устанав-

ливается неразрывная связь мысли и языка. А на уровне высокой

отвлеченности (например, в математике), естественный язык во-

обще заменяется системой условных знаков (искусственным язы-

ком). Из этого Потебня делает очень важный вывод, который под-

твержден наукой XX в. что мышление предшествует речи

. Но

тогда возникает вопрос, «что же именно прибавляет слово к чув-

ственной схеме? Ведь что бы оно ни прибавляло, это нечто должно

быть существенным условием позднейшего совершенствования

мысли, иначе сам язык будет не нужен»

. Потебня глубоко разра-

батывал эту проблему.

Во-первых, он показал, что слово, с одной стороны, является

средством осознания единства и целостности чувственного обра-

за, а с другой — средством разложения чувственного образа на аб-

стракции и образование понятия. А понятие, как известно, вносит

в познание мира необходимость, порядок, законосообразность

и тем самым подготавливает возникновение науки.

Во-вторых, в слове заключены единство и противоположность

объективности и субъективности, поэтому слово является сред-

ством объективации сознания и трансформации сознания в само-

сознание. Потебня постоянно подчеркивает, что язык объективи-

рует мысль. Основные исторические этапы объективации мысли:

миф — искусство (поэзия) — наука (проза). Именно в объектива-

ции сознания с помощью слова Потебня видит ключ к пониманию

природы мифа. Он выделяет познавательную функцию мифа и под-

черкивает преемственность мифа и науки: наука развилась «из

мифов, образованных посредством слова. Самый миф сходен с нау-

Потебня A.A. Слово и миф. М. 1989. С. 51.

Там же. С. 138.

260 ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕОРИИ МИФОТВОРЧЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

кой в том, что и он произведен стремлением к объективному по-

знанию мира»

Поэзия (искусство) органично вырастает из мифологии в силу

творческого характера языка. Искусство, «подобно слову, есть не

столько выражение, сколько средство создания мысли... цель его, как

и слова, — произвести известное субъективное настроение как в са-

мом производителе, так и в понимающем...»

. В поэзии (а не в музы-

ке, как некоторые его современники) Потебня усматривал базо-

вый, исходный вид искусства

. Но рано или поздно процессы

объективации сознания и дифференциации образности приводят

к превращению представления в понятие, а значит, к порождению

из искусства науки.

Наука — качественно новый шаг по пути объективации созна-

ния. Если в искусстве связь целостного образа и идеи не нуждает-

ся в доказательстве, она подразумевается сама собой, то в науке

связь эмпирического образа (факта) и его понятийного обобще-

ния (закона) должна быть доказана. Наука сначала превращает

чувственную образность в систему понятий. Затем она сравнива-

ет эту систему с действительностью, корректирует систему поня-

тий, добиваясь все большего соответствия. (Причем такая коррек-

тировка никогда не бывает полностью завершенной и абсолютной.)

Потебня тонко понимал границы между мифом, искусством и на-

укой, призывал не переходить к крайним оценкам: «Как мифы

принимают в себя научные положения, так наука не изгоняет ни

поэзии, ни веры, а существует рядом с ними, хотя ведет с ними

споры о границах»

. На фоне современного расцвета квазинауч-

ных мифологий

эта мысль выглядит весьма актуально.

Миф как субъективизированная форма познания

А как же миф? В мифе Потебня видит простейшую, некрити-

ческую и неаналитическую форму познания. Миф возникает как

результат не ошибок сознания, а его целенаправленной познава-

тельней активности. Миф — это особое, донаучное познание. Миф

и наука различаются как качественно различные ступени объек-

тивации мысли, осознание человеком меры субъективности про-

цесса познания.

Потебня A.A. Слово и миф. С. 156.

Там же. С. 169.

Там же. С. 177.

Там же. С. 182.

Наука и квазинаука. М., 2008.

ГЛАВА 13. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX В.

261

Таким образом, мифологическое сознание характеризуется

прежде всего неразличением предмета и его образа в сознании

субъекта. Миф — это хотя и субъективное, но познание мира.

Причем субъективность мифа состоит в том, что человек не осоз-

нает своей роли творца мифа, т.е. субъективность мифа не осоз-

нается его носителем. Не потеряло своего значения до настояще-

го времени следующее определение мифа: «В мифе образ и значение

различны, иносказательность образа существуем, но самим

субъектом не сознается, образ целиком (не разлагаясь) переносит-

ся в значение... Миф есть-словесное выражение такого объясне-

ния... при котором объясняющему образу, имеющему только

субъективное значение, приписывается объективность, действи-

тельное бытие в объясняемом. Таким образом, две половины суж-

дения (именно, образ и значение) при мифическом мышлении бо-

лее сходны между собой, чем при поэтическом. Их различение

ведет от мифа к поэзии, от поэзии — к прозе и науке»

В работах Потебни убедительно показано, что мифическое

мышление — не продукт случайного, субъективного произвола, не

результат «болезни языка», не шаг деградирующего мышления,

а исторически необходимый этап развития человеческого мышле-

ния. Через этот этап проходят все народы и культуры. При этом не

метафора предшествует мифу, а миф предшествует метафоре, по-

явление метафоры означает, что различие образа и его значения

уже осознается человеком и «есть тем самым исчезновение мифа»

Кроме того, Потебня выделяет такие свойства первобытного ми-

фотворчества, как его синкретичность, «неразложимость комплек-

сов», неразличение части и целого, конкретность, оперирование

образами, неспособность к анализу, консерватизм, некритичность,

подчинение авторитету и др.

Мифологическая мысль, направлен-

ная на познание причин явлений, быстро устает, поскольку она не

привычна к напряжению

У Потебни намечается и формально-структуралистский под-

ход к анализу мифотворчества. Он вводит понятие «мифическая

формула», под которым понимает устойчивые ассоциативные связ-

Потебня A.A. Слово и миф. С. 259.

Там же. С. 261.

Потебня A.A. Из записок по теории словесности // Поэзия и проза.

Тропы и фигуры. Мышление поэтическое и мифическое. Харьков,

1905. С. 429—431.

Потебня A.A. Слово и миф. С. 541—542.

262

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ТЕОРИИ МИФОТВОРЧЕСТВА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

ки («любовь—огонь», «душа—пар», «ветер—свист», «горящая све-

ча — жизнь» и др.). Такие мифические формулы близки к бинар-

ным оппозициям и состоят из трех элементов — два образа (явле-

ния) и связь между ними (на основе некоторого признака).

Важна также высказанная Потебней идея, что миф не остался

в далеком прошлом; он может воспроизводиться в истории. Это

происходит, если отдельные черты образа, объясняющего некото-

рое явление, переносятся «в само явление»

. Возврат к мифотвор-

честву (неомифология) порожден тем, что в житейских обстоятель-

ствах периодически необходимо обновлять значения образов

. Но

значение образа неизбежно несет в себе и личностный момент.

На этом пути Потебня открывает новые перспективы анализа ми-

фотворчества, поскольку «миф же, несомненно, может скрывать-

ся и в узкой сфере личности»

. Это значит, что миф несет на себе

отпечаток личности или, иначе говоря, каждая личность есть так

или иначе миф (А.Ф. Лосев).

13.5. ПРОРЫВ В БУДУЩЕЕ: А.Н. ВЕСЕЛОВСКИЙ

Теории «самозарождения» и «заимствования» мифов:

поиск единства

Особое место в отечественной науке о мифе занимает творче-

ство А.Н. Веселовского (1838—1906), выдающегося теоретика и ис-

торика культуры.

Широк и разнообразен круг интересов и научный кругозор это-

го выдающегося исследователя, основоположника отечественной

теории и истории литературы. В его поле зрения — история запад-

ноевропейской, русской, славянской литератур, фольклорно-этно-

графический материал финских, тюркских, палеоазиатских народов,

населявших Российскую империю, и др. При знакомстве с творче-

ством Веселовского не покидает ощущение того, что он как бы под-

нялся над всей историей художественного творчества и охватил ее

единым взглядом. Его исследования насыщены зарядом интеллекту-

ального динамизма, громадным идейным потенциалом, позволявшим

ему раздвигать устоявшиеся концептуальные границы, расширять

культурные горизонты, открывать их новые перспективы. Его тру-

Потебня A.A. Слово и миф. С. 263.

Потебня A.A. Объяснения малорусских и сродных народных песен.

Т. 1. Варшава, 1883. С. 77.

Там же. С. 272.