Шишкоедов П.Н. Философия Античности
Подождите немного. Документ загружается.
16. Платон
представляется, правда, на вид всеобразною; но так как ее наполняют
силы неподобные и неравновесные, то она не имеет равновесия ни в
какой из своих частей, а при неравном повсюду весе подвергается под
действием этих сил сотрясениям и, колеблясь, в свою очередь потрясает
их. Через сотрясение же они разъединяются и разбрасываются туда и
сюда, все равно как при просеивании и провеивании посредством сит и
служащих для чистки зерна орудий плотные и твердые зерна падают на
одно место, а слабые и легкие — на другое
Тимей, 52 D — E.
Мир состоит из огня, воды, воздуха, земли; из огня – чтобы быть
видимым, из земли – чтобы быть твердым, из воды и воздуха – чтобы
быть связным (ибо твердые силы связуются двумя промежуточными,
чтобы из Всего возникло Единое), и, наконец, из всех вместе – чтобы
быть завершенным и безущербным.
Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых
философов. III, 65
Платон видоизменил учение Пифагора о геометрических
фигурах и их взаимосвязях с первоэлементами, лежащими в основе
сотворения мира:
271
16. Платон
Космос же, по мнению философа, имеет форму шара, в центре
которого находится земля, вокруг которой располагается небесная
сфера, где по разным орбитам вращаются Солнце, Луна, Планеты и
звезды.
Душа
По мнению Платона, до рождения человека душа пребывает в
царстве идей. Затем, временно находясь в человеческом теле, как
узник, она часто «вспоминает о мире идей».
Философ считал, что душа человека состоит из трех частей:
1) Разумная часть, обращенная к идеям. Разумная часть души
является основой добродетели и мудрости человека. Она
272
16. Платон
позволяет рассуждать, составлять намерения и понимать те или
иные предметы или явления.
2) Пылкая, аффектно-волевая часть души, являющаяся основой
мужества. Она является причиной боли, гнева и других
состояний человека.
3) Чувственная, движимая страстями, вожделениями. Данная часть
вызывают у людей желания, в том числе к утолению голода,
жажды, физиологических потребностей и т.д. Эта часть души
должна быть ограничена в своих проявлениях разумом человека.
В диалоге Платона «Государство» говорится, что начало, «из-за
которого человек влюбляется, испытывает голод и жажду и
бывает охвачен другими вожделениями, мы назовем началом
неразумным и вожделеющим, близким другом всякого рода
удовлетворения и наслаждений» (Платон. Государство. VI. 439е].
Душе постоянно приходится противостоять человеческим
вожделениям, ярости и гневу. Как говорит Платон, «мы замечаем, как
человек, одолеваемый вожделениями вопреки способности
рассуждать, бранит сам себя и гневается на этих поселившихся в
нем насильников. Гнев такого человека становится союзником его
разуму в этой распре, которая идет словно лишь между двумя
сторонами» (Платон. Государство.VI. 440b). Философ отмечает, что
яростное начало особенно заметно в человеке, «когда он считает,
что с ним поступают несправедливо, он вскипает, раздражается и
становится союзником того, что ему представляется
справедливым, и ради этого он готов переносить голод, стужу и все
подобные этим муки, лишь бы победить; он не откажется от своих
благородных стремлений — либо добиться своего, либо умереть,
разве что его смирят доводы собственного рассудка» (Платон.
Государство.VI. 440D).
В диалоге «Федр» Платон дает знаменитый образ колесницы
души: «Уподобим душу соединенной силе крылатой парной упряжки
и возничего. У богов и кони и возничие все благородны и происходят
от благородных, а у остальных они смешанного происхождения. Во-
первых, это наш повелитель правит упряжкой, а затем, и кони-то у
него — один прекрасен, благороден и рожден от таких же коней, а
273
16. Платон
другой конь — его противоположность и предки его — иные.
Неизбежно, что править нами — дело тяжкое и докучное» (Платон.
Федр. 246b). Философ считает возницу разумом, хорошего коня —
волей, а дурного — страстью и гневом.
Другую картину Платон рисует в диалоге «Государство». В нем
он уподобляет разумную часть души — пастырю стада, волевую
часть души — собакам, помогающим ему управляться со стадом, а
неразумную часть души он считает самим стадом.
Трем частям души, по мнению философа, соответствуют три
части тела – голова, грудь, брюшная полость. Разумная часть имеет
седалище в голове, страстная часть – в сердце, а вожделительная
часть – при пупе и печени.
В соответствии с данной теорией Платон высказывал идею о
существовании трех видов благ - душевного, телесного и стороннего.
Душевное благо представляет собой справедливость, разумение,
мужество, здравомыслие и прочее подобное. Телесное благо –
красота, хорошее сложение, здоровье, сила. Стороннее благо – друзья,
счастье отечества, богатство.
Платон также высказал идею и о существовании трех видов
приязни: природной, товарищеской и гостеприимственной.
Природная приязнь – это та, которую испытывают родители к детям
или родственники друг к другу. Товарищеская – это та, которая
возникает между людьми и к родству не имеет отношения, например
между друзьями. Гостеприимственная – это та, которая возникает к
гостям.
Бессмертие души
Платон высказал три главных аргумента в пользу бессмертия
души.
- Первый аргумент: По мнению Платона, противоположности
предполагают наличие друг друга. Например, большее возможно
только при наличии меньшего. Исходя из этой предпосылки, Платон
высказал идею о том, что смерть подразумевает наличие бессмертия.
Как говорит в диалоге философа Сократ: «Если бы всё, причастное
274
16. Платон
жизни, умирало, а умерев, оставалось бы мёртвым и вновь не
оживало, — разве не совершенно ясно, что в конце концов все стало
бы мертво и жизнь бы исчезла?» (Платон. Федон. 72c).
- Второй аргумент: Платон высказал идею о том, что в сознании
человека всегда есть некоторые универсальные понятия, такие
например, как «красота сама по себе» или «справедливость сама по
себе». Понятия такого рода, по мнению философа, указывают на
абсолютные вечные сущности. Из этого Платон делает вывод о том,
что душа человека уже знает о них, и потому она существовала еще
до того, как родился сам человек. Платон полагал, что душа не может
получить такое знание о бессмертных вещах, если бы она сама при
этом не была при этом бессмертной.
На этом основании этой предпосылки, Платон высказывал идею о
продолжении существования души и после смерти человека: «Раз
наша душа существовала ранее, то, вступая в жизнь и рождаясь,
она возникает неизбежно и только из смерти, из мертвого
состояния. Но в таком случае она непременно должна
существовать и после смерти: ведь ей предстоит родиться снова»
(Платон. Федон. 77d).
- Третий аргумент: В последнем аргументе о бессмертности души
философ делает акцент на разнородности души и тела. По мнению
Платона, существуют два вида сущего. Во-первых, зримое и
разложимое, а во-вторых - недоступное чувствам и неразложимое. К
первому виду философ отнес тело. Душа же, по его мнению,
неразложима и, в отличие от бренного тела, стремится к познанию
вечного.
В диалоге «Федон» Сократ замечает «Когда душа и тело
соединены, природа велит телу подчиняться и быть рабом, а душе
— властвовать и быть госпожою. Приняв это в соображение,
скажи, что из них, по-твоему, ближе божественному и что
смертному? Не кажется ли тебе, что божественное создано для
власти и руководительства, а смертное — для подчинения и
рабства? — Да, кажется, отвечает его собеседник. — Так с чем же
схожа душа? — Ясно, Сократ: душа схожа с божественным, а тело
со смертным» (Платон. Федон. 80a).
275
Понравилась книга? Поддержи проект рублем на Shishkoedov.blogspot.com
Для доказательства бессмертности души Платон также приводит
диалог Сократа и Кебета: «-Что должно появиться в теле, чтобы
оно было живым? — Душа, — сказал Кебет. — И так бывает
всегда? — А как может быть иначе? — спросил тот. — Значит,
чем бы душа ни овладела, она всегда привносит в это жизнь? — Да,
верно. — А есть ли что-нибудь противоположное жизни или нет?
— Есть. — Что же это? — Смерть. — Но — в этом мы уже
согласились — душа никогда не примет противоположного тому,
что всегда привносит сама? — Без всякого сомнения! — отвечал
Кебет. — Что же выходит? Как мы сейчас назвали то, что не
принимает идеи четного? — Нечетным. — А не принимающее
справедливости и то, что никогда не примет искусности? — Одно
— неискусным, другое — несправедливым. — Прекрасно. А то, что
не примет смерти, как мы назовем? — Бессмертным. — Но ведь
душа не принимает смерти? — Нет. — Значит, душа бессмертна?
— Бессмертна, — сказал Кебет» (Платон. Федон. 105e).
Метод индукции
В своих диалогах для доказательства своей точки зрения Платон
использует способ индукции. Индукция представляет собой
рассуждение, которое выводит из некоторых истин новую подобную
им истину. Платон в своих книгах использовал индукцию двух видов:
по противоположности и по следствию.
Индукция по противоположности у Платона представляет собой
способ нахождения истины, при котором всякий ответ на вопрос
будет противоположным. Диоген Лаэртский приводит следующие
примеры: «Мой отец – это то же, что твой отец, или не то же? Если
твой отец – не то же, что мой отец, стало быть, твой отец – не то же,
что отец; стало быть, он – не отец. Если же твой отец – то же, что мой
отец, стало быть, твой отец есть мой отец» и «Если человек – не
живое существо, то он или дерево или камень. Но он не дерево и не
камень, ибо одушевлен и способен к самостоятельному движению;
стало быть, он – живое существо. Но если он – живое существо, а
собака и бык – тоже живые существа, то и человек, будучи живым
существом, есть и собака и бык». Данная разновидность индукции
чаще всего применялась философом в спорах.
276
16. Платон
Индукция же по следствию имеет две разновидности —
риторическую и диалектическую. Первая разрешает частные
вопросы, идя от частного к общему, вторая – идя от общего к
частному.
Познание
Все, что так или иначе доступно нашему познанию, Платон
делит на два рода: постигаемое ощущением и познаваемое умом.
Ощущаемое, в свою очередь, делится на два рода — сами предметы и
их тени и изображения. Способность воспринимать ощущаемое
Платон считал мнением (δόξα). Мнение не есть знание в подлинном
смысле этого слова, поскольку касается изменчивых предметов, а
также их изображений.
Сфера умопостигаемого также делится на два рода — это идеи
вещей и их умопостигаемые подобия. С помощью мышления человек,
по мнению философа, способен обрести знание (πνστήμη).
По мнению философа, отличие мнения от знания заключается в
том, что мнение не всегда обосновано. Оно может и соответствовать
действительности, отражать истинное положение вещей, но не может
истинность доказать. Знание же всегда должно давать основание, по
которому возможно доказательство истинности.
Платон не отрицал важности чувств и вызываемых за их счет
мнений в познании окружающего мира. Однако он полагал, что
ощущения и восприятие часто обманывают человека. Поэтому, по
мнению философа, лишь разум действительно в состоянии познать
истину.
Миф о пещере
Особую известность в теории познания имеет аллегория
Платона «Миф о пещере» (или «Притча о пещере»), приведенная в
седьмой книге «Государства».
Представь, что люди находятся в подземелье наподобие пещеры, во всю длину
которой есть широкий просвет. С малых лет на ногах и шеях люди носят
277
16. Платон
оковы, так что им и с места не двинуться, а видят они лишь то, что прямо
перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за оков. Люди обращены
спиной к свету, исходящему от огня, горящему далеко в вышине, а между
огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная, представь себе,
невысокой стеной вроде ширмы, за которой фокусники помещают своих
помощников, водящих поверх ширмы кукол.
— Это я себе представил, — сказал Главкон.
— Так представь же себе и то, что за стеной другие люди несут различную
утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи,
и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При
этом, как водится, некоторые из несущих разговаривают, а другие молчат.
— Странный рисуешь ты образ и странных узников!
— Подобных нам. Разве тебе не кажется, что, находясь в таком положении,
люди что-нибудь видят, свое или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем
на расположенную перед ними стену пещеры?
—- Как же им видеть что-то иное, если всю жизнь они вынуждены держать
голову неподвижно?
— А предметы, проносимые там, за стеной? Не то же ли самое происходит
и с ними?
— То есть?
— Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь
ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
— Непременно так.
— Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес
любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-
нибудь иному, а не проходящей тени?
— Клянусь Зевсом, я этого не думаю.
— Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени
проносимых мимо предметов.
— Это совершенно неизбежно.
— Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него,
иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным
путем случилось нечто подобное.
Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать,
повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх, в сторону света, ему будет
мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком
сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. А как ты думаешь, что
он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел пустяки, а
теперь, приблизившись к подлинному бытию, он смог бы обрести верное
видение? А если станут указывать на тот или иной несомый предмет,
278
16. Платон
заставят отвечать на вопрос, что это такое? Не кажется ли тебе, что
трудности так смутят его, что он подумает, будто куда больше правды в
видимом раньше, чем в том, что ему показывают теперь?
— Конечно, именно так и подумает.
— А если он принужден будет смотреть прямо на самый свет, разве не
заболят у него глаза и не отвернется он поспешно к тому, что привык видеть,
считая, что это и в самом деле достовернее вещей, которые ему теперь
показывают?
— Пожалуй, это так.
— Ну а если кто-то потянет его по круче вверх, в гору, и не отпустит, пока
не извлечет на божий свет, разве бывший узник не будет страдать и не
возмутится таким насилием? А при выходе на свет разве его глаза не
ослепит такое сияние, что и рассмотреть он не сможет ни одного предмета
из тех, о подлинности которых ему теперь говорят?
— Да, сразу ему не разглядеть.
— Нужна привычка, чтобы узнать все, что есть наверху. Начинать надо с
самого легкого: смотреть сначала на тени, потом на отражения людей и
предметов в воде и уж потом — на сами вещи. Причем само небо и все, что на
нем, ему лучше рассматривать не днем, а ночью, то есть созерцать звездный
свет и Луну, а не Солнце и солнечный свет.
— Несомненно.
— В конце концов, я думаю, этот человек оказался бы в состоянии видеть
самое Солнце, находящееся в зените, понимать его свойства, не
ограничиваясь наблюдением обманчивого отражения в воде или других
чуждых ему средах.
— Конечно, все это станет доступно.
— И тогда он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и
течение лет, что оно ведает всем в видимом пространстве, оно же каким-то
образом есть причина всего, что он и другие узники видели раньше в пещере.
— Ясно, что он придет к такому выводу после подобных наблюдений.
— Так как же? Припомнив свое прежнее жилище, тамошнюю премудрость и
собратьев из заточения, сочтет ли он блаженством перемену своего
положения и пожалеет ли своих друзей?
— И еще как.
— А если они, воздавая какие-то почести и хвалу друг другу, награждали
отличившихся самым острым зрением в наблюдениях за проносимыми мимо
предметами, в запоминании, что появляется раньше, а что позже, в
предсказывании грядущего, то, как ты думаешь, хотел бы всего этого тот,
кто уже освободился от уз, завидовал бы он тем, кого почитают узники и
кто из них пользуется влиянием? Или он пожелал бы, как говорит Гомер,
279
16. Платон
"подобно поденщику, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать
свой насущный", терпеть что угодно, только бы не разделять представлений
узников и жить иначе, чем они?
— Я-то думаю, он предпочтет стерпеть что угодно, лишь бы жить иначе.
— Обдумаем вот что еще: если б такой человек опять спустился в
подземелье, что станет с его глазами с уходом от солнечного света в царство
тьмы? Не ослепнет ли снова?
— Конечно.
— А если снова придется спорить с вечными узниками, разбирая смыслы тех
теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут — а на это
уйдет немало времени, — разве не покажется он нелепым? О нем станут
говорить, что после восхождения вернулся он с испорченным зрением, а
значит, другим не стоит стремиться туда. Разве не убили бы они, попадись
им в руки, того, кто взялся бы освободить и увести наверх узников?
— Непременно убили бы.
— Так вот, дорогой Главкон, такое уподобление следует применить ко всему
ранее сказанному. Охватываемая зрением область сродни тюремному
жилищу, а свет от огня подобен мощи Солнца. Восхождение и созерцание
вещей, находящихся на вершине, означает подъем души в область
умопостигаемого. Если ты предположишь это, постигнешь мою заветную
мысль, если тебе интересно ее узнать, а верна ли она, то ведомо лишь богу. А
мне вот что видится: во всем познаваемом идея Блага дана как предел. Она с
трудом различима, но стоит ее различить, как приходится сделать вывод,
что именно в ней — причина всего истинного и прекрасного. В области
видимого она порождает свет и царство света, а в области
умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят истина и
разумение, значит, на нее должен взирать тот, кто хочет разумной личной и
общественной жизни.
— Я согласен с тобой, насколько понимаю.
— Тогда согласись со мной и не удивляйся, что пришедшие ко всему этому не
хотят более интересоваться человеческими делами; их души всегда
стремятся ввысь.
Платон, Государство, 514а — 517d
Таким образом, видя лишь тени, а не сами предметы, узники
устанавливают причинно-следственные связи этих предметов и
явлений и думают, что познают мир. Однако не самом деле они не
имеют представления об истинных причинах. Их же представления,
основанные только на тенях, отображениях на стене, не имеют ничего
общего с действительностью, поскольку те лишь отдаленно
280